юность

Лампочка в ванной раздражающе мигает. Отец не меняет её уже добрые пару месяцев, от этого хочется либо заменить её самому, либо засунуть себе в рот, разжевать в стеклянную пыль и скончаться на месте от разрыва внутренних органов. Боре нужно кричать, плакать, драться и делать хоть что-нибудь, чтобы чувствовать себя таким же живым, как раньше, но это было не в его полномочиях – из них двоих эту роль на себя всегда брал Ваня. В зеркале перед ним – пародия на человека, переставшая быть полноценной единицей общества примерно в пятнадцать, когда Киса предложил скурить их первый косяк один на двоих. Он соглашался скрепя сердце, ведь отказать Кислову было ещё тяжелее, чем потом объяснять отцу своё нелепое заторможенное поведение и противный запах от одежды. С тех пор прошло почти три года, и он бы никогда не подумал, что будет скучать по тому, как блевал после накурки, смешанной с каким-то дешёвым пивом из ларька недалеко от школы. Дыхание спирает, и все попытки вдохнуть достаточно глубоко заканчиваются хрипами и нервным кашлем. Оксанкины дыхательные техники не помогают. Глупо было бы иначе, в общем-то. Стены начинают давить, хочется вырваться куда-нибудь – снова обкуриться и пойти гулять вдоль морского берега, пока волны будут лизать следы от его протектора на старых кроссовках. Он трёт глаза, вываливается за дверь и от собственного бессилия начинает трястись. В квартире тихо, светло и убрано. Из комнаты сестры доносится какая-то нелепая попса, но хочется сказать ей отдельное спасибо, ведь эта мелочь позволяет ему цепляться за остатки раскрошившейся реальности. Желание купить две гвоздики и отнести их на пепелище бывшей базы пытается одержать над ним верх. Попрощаться по-человечески с местом, где он провёл добрую часть своего околоосознанного возраста, наверное, стоило.