Долгое и медленное восстановление | А Long and Slow Recovery

      Он просыпается в ящике.       Нет.       Вокруг непроглядная тьма. Воздух кажется затхлым, и его атрофированные легкие не могут его вдохнуть из-за деревянного кола, вбитого между ними.       Нет, нет, нет.       Края его конечностей болят. Там должны были быть пальцы, но он стер их о крышку ящика в безуспешных попытках выбраться.       Нет, там только кости и остатки мяса, быстро сливающиеся в бессвязную, безликую массу.       Нет, рыдание пытается вырваться изо рта, но заросшая дыра на месте его губ не раскрывается. Он покрыт застарелой кровью. Грудь содрогается в конвульсиях, стоит лишь вспомнить о дыхании. С каждой попыткой сделать толчок кол все сильнее разрывает его сердце.       Темно. Масса всплывает на поверхность, лишь чтобы сразу же захлебнуться и вновь погрузиться в пучину.       У массы появляется внезапная, впечатляющая способность кричать. Она извивается, но странно податливые стенки ящика цепляются за ее конечности и замедляют движение. С помощью новообретенного голоса она умудряется прорыдать что-то почти связное.       — Хуа Чэн!       Воздух свежий и чистый. Но масса давится им.       Что-то прикасается к лицу массы. Руки. Кто-то держит его лицо обеими руками.       — Ваше Высочество, — задыхается такой знакомый, бархатный, опустошенный голос, — Я здесь. Я здесь. Все в порядке. Дышите медленно.       Одеяла. Податливые стены — это шелковые простыни, в которых запутались ноги Се Ляня. Он борется с ними, одновременно оборачиваясь на голос Хуа Чэна.       Мягкий, золотистый свет. Яркий красный. Формы, которые, как он знает, должны быть связаны в единый образ, но он не может в них разобраться. И все же он понимает, что красная фигура находится на расстоянии вытянутой руки.       Ничто не давит на его грудь. Ничто не пронзает его. Ни одно острие не смеет коснуться его. Он рефлекторно дышит, быстро и прерывисто, и чувствует жгучую влагу, стекающую по щекам и вискам.       — Тшшш, — выдыхает Хуа Чэн невозможно мягко. Его большие пальцы ласкают скулы Се Ляня. — Медленно, Ваше Высочество. Все в порядке. Теперь вы в безопасности.       Се Лянь с трудом вдыхает и икает. Это больно; ребра кажутся недостаточно крепкими для этого. Он сгибает руки, которые стали сильнее после нескольких месяцев восстановления, и изо всех сил сжимает запястья Хуа Чэна.       — Хуа Чэн, — снова умоляет он. Даже он сам замечает, насколько надломленно звучит его голос.       — Это я, — бормочет Хуа Чэн терпеливо. — Дышите.       Се Лянь вздрагивает. С трудом цепляясь за крохи рассудка, он делает один судорожный вдох. Хуа Чэн шепотом поддерживает его, пока Се Лянь выдыхает и вдыхает.       — Хорошо. Все в порядке, Ваше Высочество. Я не позволю, чтобы с вами что-то случилось. Вы в безопасности. Дышите. У вас так хорошо получается.       Се Лянь дышит. Он рыдает. Он бесстыдно цепляется за Хуа Чэна.       — Обними меня, — умоляет он. — Пожалуйста, обними меня. Не в постели. Не лежа.       Простыни плавно сползают с него, и Се Ляня подхватывают под колени и спину. Он прикладывает все усилия, чтобы протянуть руки, и успешно обхватывает ими плечи Хуа Чэна, когда тот укладывает его себе на колени. Хуа Чэн прижимает его к своей груди, обнимая так крепко, как только осмеливается, и Се Лянь рыдает, уткнувшись ему в шею.       От Хуа Чэна приятно пахнет. Се Лянь вдыхает этот аромат, он все еще дрожит, но уже не так сильно. Сидя он лучше чувствует связь с этим миром, осознает себя вне ящика, на свободе.       — Все в порядке, — продолжает шептать Хуа Чэн. Он нежно, почти незаметно покачивается взад-вперед, чтобы успокоить нервы Се Ляня. — Все в порядке. Вы со мной. Все хорошо.       Се Лянь жалок. Он так беспомощно нуждается во внимании и зависим от него. Он ненавидит это настолько же сильно, насколько любит обладать кем-то, кому можно довериться. Он постоянно находит себе оправдания и эгоистично просит о самых нелепых утешениях.       Он так устал. Он так напуган. Ему хочется хотя бы на мгновение вернуться в прошлое.       — Помоги, — выдавил из себя Се Лянь. — Пожалуйста. Помоги мне дышать.       Он чувствует, как Хуа Чэн замирает. Се Лянь уже почти забирает свою просьбу назад, но Хуа Чэн отмирает и придвигается ближе с изящной грацией. Он усаживает Се Ляня себе на колени, убирает руку из-под его ног и кладет ее на подбородок Се Ляня. Се Лянь поворачивает голову под нежным давлением, абсолютно послушный, приоткрывая губы и опуская ресницы, когда Хуа Чэн накрывает его губы своими.       Прохладный, свежий воздух наполняет его легкие. Призракам не нужно дышать, и Се Лянь знает, что Хуа Чэн лишь служит ему, но это самое утешительное и успокаивающее чувство, которое он когда-либо испытывал. Даже объятия родной матери никогда не казались такими безопасными. Се Лянь вспомнил, как не дышать носом, не зажимая его, поэтому он может свободно обхватить обеими руками шею Хуа Чэна и крепко прижаться к нему.       После каждого вдоха Хуа Чэн покидает его, чтобы набрать свежий воздух, а Се Лянь просто расслабляет грудь, чтобы выдохнуть старый. Затем Хуа Чэн снова соединяет их губы, наклоняет голову, чтобы прижаться как можно плотнее, и дарит Се Ляню еще один глоток кислорода.       Это не настоящий поцелуй. Эта мысль приходит в голову Се Ляню где-то в середине поцелуя, когда он замечает бешеный стук своего сердца и жар на щеках. Даже когда он издает едва слышный стон удовольствия, даже когда их губы соприкасаются. Даже когда рука Хуа Чэна соскальзывает с подбородка Се Ляня, обхватывая всю его скулу и щеку, а другая рука зарывается в волосы Се Ляня на затылке. Даже когда руки Се Ляня путаются в свободно раскинувшихся волосах и тонком шелке одежд на спине Хуа Чэна, и их губы начинают задерживаться все дольше и прижиматься все сильнее после каждой разлуки.       Это не настоящий поцелуй. Это просто процедура.       Конечно, это всего лишь процедура. Абсурдно, что Се Лянь вообще мог думать иначе.       Кажется, они занимаются этим уже несколько дней — возможно, всего несколько минут, но Се Лянь утратил чувство времени, — когда Хуа Чэн отстраняется и больше не наклоняется к нему. Он дрожит и продолжает дышать, тихо и поверхностно, и Се Лянь понимает, что находится в таком же состоянии. Он чувствует себя пьяным. Хуа Чэн незаметно опускает руку обратно на ноги Се Ляня, чтобы отодвинуть его чуть дальше на своих коленях.       — Вам нужно еще, Ваше Высочество? — слабо спрашивает Хуа Чэн. — Или этого было достаточно?       Хуа Чэн большим пальцем проводит по нижним ресницам Се Ляня, там, где на его лице еще не высохли слезы. Внезапно Се Лянь чувствует, что он будто заново проснулся. Всего несколько дней или минут назад он плакал. Хуа Чэн утешал его.       Дыша за него.       Се Лянь не может представить себе более интимной близости между двумя людьми. Внезапный мощный приступ стыда и страха заставил его задуматься, не злоупотребил ли он только что преданностью Хуа Чэна.       — Я… — голос Се Ляня дрожит. Он прерывается и сглатывает. — Этого достаточно. Спасибо. Ты в порядке?       Хуа Чэн усмехается. Звук низкий и хриплый. Се Лянь не понимает, почему его рот наполняется слюной.       — Конечно, — бормочет Хуа Чэн. — У меня все в порядке. А вы в порядке?       — Лучше. — Се Лянь не знает, как объяснить. Он больше не паникует, значит, ему стало лучше. — Хуа Чэн, я… я надеюсь, что… моя просьба… мне очень жаль, если я переступил черту. Я знаю, что это… ненормально просить кого-либо об этом.       Хуа Чэн снова смеется, беззвучно и хрипло. Его руки обнимают колено и талию Се Ляня, поддерживая его.       — Вы никогда не сможете переступить черту со мной. Я почту за честь исполнить любое ваше желание. — Хуа Чэн задумывает на секунду. — Вам не стоит просить кого-то другого о подобном.       Сама мысль о том, чтобы попросить кого-то другого, вызывает у Се Ляня отторжение. Никто другой во всех трех мирах не мог бы относиться к нему так же хорошо, как Хуа Чэн.       — Думаю, тебе не стоит об этом беспокоиться, — Се Лянь смеется, непривычно смущенный. Он откашливается и отворачивается, внезапно ощутив непреодолимое желание отвлечься на что-нибудь, и опускает руку, чтобы повертеть тяжелое бриллиантовое кольцо на шее.       — Ваше Высочество? — тихо спрашивает Хуа Чэн.       Се Лянь выпаливает: — Я голоден.       Се Лянь больше не просит Хуа Чэна дышать за него, и Хуа Чэн не акцентирует на этом внимание. Они ведут себя так, будто ничего не произошло.       Это не значит, что Се Лянь в силах прекратить думать об этом, или что все его чувства по этому поводу не пропитаны виной.       Это был не поцелуй, напоминает он себе, и чувствует себя сумасшедшим из-за того, что ему вообще приходится себе об этом напоминать. Когда Се Лянь вообще задумывался о том, чтобы кого-то поцеловать? Просто он никогда не занимался этим. Это не вписывается в его целомудренный образ жизни.       А Хуа Чэн? Он бы никогда и не в чем не отказал Се Ляню. Злоупотребить его преданностью было бы до ужаса просто. Он — фанатик, и иногда Се Лянь не знает, что с ним делать, но целовать его было бы безответственно.       Се Лянь чаще видит кошмары. Хуа Чэн обнимает его и позволяет Се Ляню выплакаться. В третий раз, когда Се Лянь просыпается, задыхаясь и рыдая, Хуа Чэн предлагает ему попробовать спать на боку — возможно, снов станет меньше, если он не будет спать на спине. Сначала это помогало, но Се Лянь снова и снова переворачивался на спину. Тогда Хуа Чэн догадался положить на кровати еще больше подушек. Теперь Се Лянь может разложить их так, чтобы ему было удобнее. После этого Се Лянь начинает лучше спать.       Се Лянь стал чаще садиться. Прошло несколько недель с тех пор, как он снова начал есть, и его бессмертное тело хорошо к этому приспособилось. Он сам делает много упражнений на растяжку — поднимает руки над головой, вытягивает ноги, тянется к пальцам ног и тому подобное — и наслаждается своей независимостью. Он начал самостоятельно садиться, свешвая ноги с кровати, и ставить ступни на пол, постепенно увеличивая нагрузку на них. В конце концов, он встает без посторонней помощи. Хуа Чэн сидит рядом, наблюдая внимательно, но не слишком, и продолжает их непринужденную беседу. Он дает Се Ляню возможность проявить самостоятельность. Несмотря на это, Се Лянь прекрасно понимает, что если он оступится хоть на волосок, Хуа Чэн поймает его прежде, чем он успеет моргнуть. Однако Хуа Чэн позволяет Се Ляню шататься в пределах разумного, и это помогает ему обрести уверенность.       В купальнях по большей части Се Лянь уже может сидеть и мыться самостоятельно. Он не утонет, если его оставить без присмотра. Хуа Чэн все еще помогает ему раздеваться, заходить и выходить из ванны, а также одеваться, но это огромный прогресс.       Оказавшись один в купальнях за массивной бело-разноцветной ширмой, Се Лянь осмеливается заново изучить собственное тело. Он проводит кончиками пальцев по лицу и уже не чувствует себя таким изможденным. Его ладони скользят по плечам, рукам, бокам и бедрам, и он уже не такой костлявый. Черты его лица стали немного полнее и мягче, как у живого человека.       Он все еще слишком тощий. Это все еще не его тело. Се Ляню нужен вес и крепкие мышцы. Он не чувствует себя сильным и не чувствует себя красивым.       До сих пор ему и в голову не приходило, что он мог быть тщеславным. Это пугает, но всю жизнь он принимал свою красоту как должное. Независимо от того, насколько низко он опускался или как скромно он одевался, он всегда устешался мыслью о том, что красив от природы. Но теперь?       Он чувствует себя слабым. Он чувствует себя вялым. Он чувствует себя непривлекательным. Он ненавидит это.       Его тело по-прежнему выглядит угловатым. Благодаря Хуа Чэну на ребрах Се Ляня появилось хотя бы немного мяса, но он был найден в таком жалком состоянии, что даже сейчас его кости слишком заметны даже при легком касании рукой. Пальцы больше не стучат и не отбивают ритм по ребрам, как по стиральной доске, но кости все еще выпирают слишком сильно. Он чувствует, как позвонки тянутся вниз по спине, словно горный хребет.       Такое тело вряд ли кому-то захочется поцеловать.       На мгновение Се Лянь захотелось швырнуть что-нибудь в стену.