Дикие сердцем

***

      Несмотря на головную боль, мне удаётся устроиться в машине удобно и снова отключиться. Я проваливаюсь в сон словно в сахарную вату, но просыпаюсь, как и в прошлый раз, резко и беспощадно — от собственного кашля и дикого желания пить.       — Воды? Шейд протягивает мне бутылку и смотрит сочувствующе. В его пальцах тлеет очередная сигарета.       Раньше у меня не было шанса провести с ним целый день и понять, насколько сильно он пристрастился к вредной привычке, но сейчас понимаю, что курит музыкант часто. Отмечаю, что надо бы запомнить по пачкам. Оценить, так сказать, масштаб проблемы. Я делаю несколько глотков и рассматриваю его, как будто вижу впервые. Он не отводит взгляд, позволяя мне смотреть, находя что-то своё в этом внимании.       Я люблю его лицо. В юности он казался более нескладным, грубоватым, я даже особо не оценивала его внешне, но на мой нынешний искушённый вкус, он превратился в очень привлекательного мужчину с ироничным прищуром, обезоруживающей улыбкой и своеобразным чувством юмора. Было что-то детское во всех его проявлениях; особая непосредственность, которая одних раздражала, а других (в том числе, и меня) — цепляла. Наверное, всё дело в нежелании взрослеть. Шейд — это мой личный Питер Пэн с преданностью верного пса, вечный мальчишка в теле взрослого мужчины.       Я отмечаю, что светлый цвет волос его не портит, только делает внешность менее контрастной. Я не к месту вспоминаю другого татуированного блондина в формальной одежде, и меня чуть ли не передёргивает. «Фантом», кажется, так? Теперь вспомнила, кого мне мой рокер теперь так напоминает. Аналогия ужасная, бр-р. Пугающий тип. Я поёживаюсь и отвожу взгляд.       — Ты готова? Куда сначала пойдём?       Я оглядываюсь. Мы стоим, как по заказу, недалеко от приличной городской аптеки и ломбарда. И решаем сначала попытать счастья, обменяв украшение.       У темнокожего мужчины за стойкой возникает резонный вопрос, когда он проверяет гравировки и крепления бриллиантов на изделии.       — Кхм, фирменная вещь, мэм. Оригинальная. Дорогая. Почему продать решили?       Я мгновенно кидаю ему в лицо ложь, заготовленную ещё в машине.       — Подарок бывшего,— брови Шейда насмешливо взлетают вверх, но он чуть качает головой.       — А-а-а. Тогда понятно. Паспорт?       — Эм? — я понимаю, что у меня нет документов, и немного теряюсь.       Мой рокер протягивает свой документ с самой приветливой улыбкой, на которую способен.       — Моя бывшая умудрилась сдать свой паспорт в багаж, а его потеряла авиакомпания, так что, возьмите этот. Бывшие нередко становятся нынешними, ведь так, дорогая?       Я закатываю глаза и фыркаю, придумывая новую ложь на основе текущей лжи, пока оценщик скептически смотрит на моего спутника. Оглядываюсь на Шейда, стараясь звучать раздражённо и кокетливо, как будто мы только что поссорились, а весь диалог — продолжение прошлой острой беседы.       — Решу, как только мы окажемся в хорошем номере с кондиционером, дорогой. И как только ты перестанешь напоминать мне про багаж. И…  заслужишь прощение как-то иначе, чем просто словами.       — Я постараюсь, бейб. Как ты любишь. Медленно, и с осо-о-обым наслаждением.       Мужчина за стойкой издаёт невнятный звук, но всё же забирает паспорт, начиная оформлять документы. Ничего больше не говорит: городок маленький, много проезжающих, много случайных судеб и встреч. По-хорошему, он не должен оформлять обмен на паспорт мужчины, если украшение принесла девчонка, но у этих двоих какая-то явно запутанная история, чтобы в ней разбираться. Да и обеденный перерыв скоро.       Я поражаюсь, что секс хорошо не только продаёт, но и в очередной раз становится неплохим алиби.       На руках появляются новенькие хрустящие купюры, и жизнь начинает играть более яркими красками. В аптеке, помимо обычного обезболивающего, антисептика и приличного бактерицидного пластыря, Шейд берёт какие-то таблетки, напрямую вызывая провизора и показывая ему рецепт. Я удивляюсь, в груди поселяется тревога, но я решаю спросить об этом моменте попозже.       Отвлекаюсь от наблюдения за Шейдом у аптечной стойки, подхожу к стендам с косметикой, кладу в корзину необходимый минимум. С облегчением нахожу краску для волос. Понятия не имею, что лучше выбрать, поэтому беру самую дорогую. Наверное, в нашей ситуации не стоит уделять внешности так много внимания, но меня раздражает собственный неопрятный вид. Тянет хоть немного вернуть частичку себя в происходящем безумии, и привести хотя бы в относительный порядок.       Оставляя на кассе внушительный чек, мы уходим, чтобы найти мотель. Время близится к вечеру, темнеет. Хочется и перекусить, и уже остановиться где-то хотя бы на эту ночь.       Первое место напоминает картинку из фильмов про дорожные приключения с яркой неоновой вывеской и обещаниями лучшей ночи на королевской кровати. Но когда нам показывают пару номеров, которые можно снять прямо сейчас, всё оказывается не таким жизнерадостным. У одного выбито окно, а во втором стоит такой смрад от марихуаны и алкоголя, что мне становится дурно уже на пороге. Я начинаю замечать, что с каждым шагом по территории мотеля, Шейд закипает. Администратор тоже видит это, но совсем отказывать не собирается, желая поиметь хоть какой-то куш со странной парочки, коей мы являемся. Впрочем, с моим спутником тоже шутки плохи. От пренебрежения и усталости он готов вспыхнуть как спичка.       — У нас есть ещё номер, но там дверь нормально не закрывается, чувак.       — Ты за кого меня принимаешь, бро? — сторона Шейда, отвечающая за бунтарство и дерзость не оставляет компромиссов. Я чую, близится скандал.       — Эээ, ты чё, мужик?       — А ты чё мне за херню предлагаешь?       — Говорю, других номеров нет. Извиняй.       Ситуация становится опасной, и я тяну своего мужчину за рукав в сторону.       — Давай поищем что-то ещё.       — Ага. — И переодеться надо бы во что-то поприличнее, чтобы заехать куда-то поприличнее, — намекаю я, когда мы отходим от здания.       — Как скажешь.       Шейд снова садится за руль, и по движению широкой спины я понимаю, как ему самому уже хочется оказаться в удобной кровати. Мы подъезжаем на парковку недалеко от местного торгового центра, и я наблюдаю за красивыми розовыми сумерками, которые в дуэте с облаками, накрывают город покрывалом — сначала персиковым, а потом оранжево-красным, неоновым. Небо низкое, картина кажется бесконечной и оседает в душе воспоминаниями о детстве. Мы так же могли стоять в нашем маленьком городке вечность назад. Шейд переплетает свои пальцы с моими и целует в плечо.       Закаты на парковках всегда одинаковые, но этот становится значительно лучше остальных.

***

      — Мне тоже мой прикид не нравится, жесть, — мы сидим за дальним столиком в типичной забегаловке неподалёку от торгового центра, поужинав бургерами с картошкой фри. Светиться на больших фуд-кортах лицом известной рок-звезды не очень хотелось. Шейд всё ещё мрачный и молчаливый, но уже более-менее отошёл от перепалки у мотеля. Поел, успокоился и сам начал разговор, мирно потягивая колу и видя, как я впервые за целый день припудриваюсь и подвожу глаза прямо тут.       Мне отчаянно хочется его поддержать, ведь ему целый день приходится заботиться обо мне: сонной, уставшей и неразговорчивой.       — Хмм, ты, кстати, хорошо выглядишь, — я игриво осматриваю его своим лукавым взглядом. Это срабатывает, я вижу такой же задорный огонёк напротив.       — Ты хотела сказать «скучно»?       — Я хотела сказать «ты хорошо выглядишь даже в формальной одежде». Тебе идёт, просто надо привыкнуть. Хотя, если сильно хочется, могу дать тебе не рокерскую подводку, — подмигиваю, протягивая ему карандаш, и он улыбается в ответ, тоже припоминая, когда я пошла к нему в гримёрку после концерта, и он, злой как чёрт, спорил с Лекси и её звёздным приятелем Артуром о макияже на мужчинах.       В тот вечер Шейд так хотел признаться мне в любви не только песней… Грудь стягивает щемящее чувство ностальгии. Теперь я знаю, что этот момент навсегда застрял в моей памяти, потому что второго такого, вероятно, уже не будет. Тот концерт, ведь, стал его последним.       Станет ли рокер скучать по своей карьере? Жалеть? Я пока не понимаю со всей чёткостью, что произошло несколько дней назад, но что-то подсказывает, и для него всё обернулось точкой невозврата. Мне-то можно изменить жизнь, не меняя сферу деятельности слишком круто, при желании. Стать журналистом, писателем, рекламщиком, заняться социальными сетями или вернуться в пиар под уже другим именем и даже в другой стране.       Стать знаменитым рок-музыкантом можно только один раз в жизни, причём с билетом в один конец и датой финального концерта, навсегда вписанной в биографию. Значение будет иметь только возраст, когда ты его дал: в двадцать семь, в тридцать или в семьдесят шесть лет.       — Ты тоже очень красивая, детка.       — Ты хотел сказать «ты выглядишь ужасно с этим цветом волос и в этой дурацкой бесформенной футболке»? — продолжаю кокетничать я, наигранно наматывая ржавые волосы себе на палец.       — Пфф, я хотел сказать, ты всегда красивая, моя кошка. И футболка, кстати, крутая, с Nine Inch Nails, — он тыкает пальцем на логотип. Тот, на который я обратила внимание днём.       — Что?       — Да блииин, группа Nine Inch Nails. Трент Резнор — легенда. Мы как-то даже тусили вместе. Крутой мужик. Ты правда, не знаешь?       — Не-а.       — И даже вот эту песню не слышала? ‘I want to fuck you like an animal, I want to feel you from the inside’. Клип по MTV крутили, — Шейд делает глоток колы, прочищая горло и начинает хрипловато напевать, перегнувшись через стол так, чтобы было слышно только нам, а мне самой хочется засмеяться. Текст очень жёсткий и пошлый.       — Какой ужас.       — Ща-ща, там дальше такие строчки ‘I want to fuck you like an animal…       — Это я уже услышала, спасибо.       — My whole existence is flawed. You get me closer to god.— Последние строки рокер пропевает мне глядя в глаза с какой-то щемящей серьёзностью. Крайне неуместной, но очень важной не только сейчас, а всегда.       — Чёрт.       — Здорово, правда?       — Угу.       Мне приятно снова видеть его таким весёлым и оживлённым даже после стольких часов за рулём, болтающим о любимой музыке. Я смеюсь, но одергиваю его. И себя заодно: нам надо отсюда выбираться, но сначала бегло пройтись по магазинам.

***

      В торговый центр мы добираемся пешком. Профессиональный взгляд оценивает наличие знакомых названий, сразу деля их на категории: «слишком броско», «слишком дорого для обычных путешественников» или наоборот, «слишком дёшево». Впрочем, сильно дорогих брендов тут и нет, но я выбираю что-то посередине, более-менее приличное и неприметное, как на всех.       Так мы обзаводимся базовыми поло, парными бейсболками из семейного магазина, я — строгими белыми джинсами и теннисным платьем. Ещё беру яркую сумку с логотипами, какую в жизни бы не купила. Я всё ещё похожа на «цыпочку» со своей ужасной причёской, но уже чуть больше на обычную путешественницу, привыкшую к функциональной и простой одежде, чем на девушку, попавшую в беду.       Мы заселяемся в отель неподалёку. Видавший виды, с обстановкой, которая не менялась с 50-х, но вполне чистенький, больше подходящий для семейного отдыха пенсионеров, чем для того, чтобы просто перепихнуться и зависнуть со стрёмной компанией. Все наши вещи — несколько пакетов с одеждой, конверт с деньгами и пистолет, спрятанный где-то между майками и джинсами, помещаются в цветастом кресле.       Я опускаюсь на кровать, пока Шейд, скинув опостылевшую рубашку, идёт в ванную. Слышу шум воды, порываюсь включить телевизор.       — Не-не-не, детка, телек не включаем! — Он подлетает ко мне, когда я останавливаюсь на трансляции какого-то футбольного матча.       — Эмм… Почему?       — Клар сказал, что тебе лучше не стоит волноваться. Что-то мелькнёт в новостях или Сети. Поэтому никаких телефонов и интернета. Тотальный оффлайн, — важно заключает он.       Я округляю глаза в недоумении: «Что?». Это как-то связано с моим состоянием? Я закипаю. Вижу в глазах рокера тревогу, и несмотря на то, что мне до сих пор страшно услышать ответ, всё же задаю вопрос. Давлю, как тогда, в его квартире, когда выводила на чистую воду с признанием о прошлом:       — Шейд, что ты говоришь такое? Что, чёрт возьми, мы сделали и что со мной происходит? — голос звучит, слишком громко для этой комнаты.       Мужчина опускается на кровать. Он хочет сказать что-то, но взвешивает, что именно. Я тороплю, не давая шанса солгать и уйти от ответа:       — Ну?       — Кларенс сказал, что такое может быть. У тебя может пропадать память. Ты можешь отключаться от реальности, путать события. Чувствовать сонливость, спать долго…       — Почему?       — Вероятно, побочки.       — Того лекарства, что ты для меня в аптеке покупал?       Шейд тяжело выдыхает через нос, раздражается. Видно, что нервничает.       — Так что? — повторяю я громче. — Это вы меня чем-то накачали? Прекрасно!       — Нет, не так, детка. — Он мотает головой, хватая меня за плечи. — Конечно, нет.       — Тогда кто? И зачем таблетки?       — Я не могу сказать, кошка. Ты должна сама вспомнить. Клар сказал…       — Опять этот Кларенс! — я раздражённо вскакиваю с кровати, скидывая с себя руки мужчины.       — Тише, пожалуйста. — Очень странно слышать, как Шейд успокаивает меня, а не я — его. Фраза действует; я собираюсь его выслушать. Комната маленькая, ситуация — критичная. Нам обоим надо знать правду друг о друге, доверять друг другу абсолютно, я ощущаю это каким-то шестым чувством.       — Окей, расскажи, что можешь.       — Окей. Сейчас.       Мужчина снова собирается с мыслями. Я, наверное, с того самого вечера признания об убийстве не видела его таким сосредоточенным. Коммуникация о важном вне текстов песен для него — настоящая пытка, поэтому я терпеливо жду, хотя к горлу всё ещё подкатывает тревога и раздражение. Что они такого придумали за моей спиной? Почему мы должны бежать так далеко? И самое болезненное — я не хочу никаких тайн именно от этих людей: Кларенса, особенно — от Шейда… Доверие между нами и так было слишком хрупким, держалось лишь на мимолетных признаниях и тенях далёкого прошлого. Я могла доверять Шейду в прошлом, моему лучшему другу, живущему в доме напротив, в такой же безысходности, как и я, защищающему меня от тирана-отца. Но могу ли я доверять этому мужчине, с которым нас разделило десять лет? Я не знала. Чувства кричали об одном, а разум призывал к осторожности.       Наконец, Шейд решается:       — Что ты помнишь, последнее?       — Эмм, как проснулась утром в машине.       — Херово. Точнее… — мужчина раздражённо проводит рукой по волосам, не находит там привычной шевелюры и ругается. — Наверное, это хорошо, что ты так мало помнишь. Поэтому я обобщу, Хлоэ. Скажу очень в общих чертах окей?       Я киваю. Хотя бы так.       — Тебя похитили. Накачали чем-то. Сильно. Мы не знаем, как давно это происходило, что за препарат, какие у него побочки, какое точное действие… — Видно, как эти слова неприятным комом оседают в его горле, сквозя личным промахом Шейда, который всегда старался меня защищать, любой ценой. Я чувствую его напряжение. Он продолжает:       — Поэтому Кларенс предложил дать тебе те таблетки, чтоб ты просто вырубилась на время — типа, как он сказал, защитить твой мозг от перегрузки, пока мы не выберемся и не разберёмся, что за хрень с тобой происходит. Это ненадолго, пару дней максимум… Но да, детка, это дико незаконно и стрёмно для нас обоих.       Он смотрит на меня взглядом побитого пса, и моё сердце выписывает ему все возможные индульгенции, заставляя разум заткнуться.       — Я же не долго там была… Как они могли меня накачать чем-то, чтобы я совсем ничего не помнила? Я вспоминаю какие-то обрывки, но они не связаны с похитителями.       — В том и фигня, что мы не знаем, на самом деле, как долго это происходило, Хлоэ. Может, и дольше, чем ты думаешь. Детектив сказал, что ты и раньше путалась в своих рассказах, испытывала тревогу, находясь на острове.       Я понимаю, что Шейд сознательно не называет «Оазис», боится, что название места, которое было пределом моих карьерных мечтаний и стало золотой клеткой, вызовет какую-то резкую реакцию. Я и сама прокручиваю в голове: «Оазис», «Вьера», «Фанатик», но это никак не откликается в памяти, вызывая какую-то странную пустоту. Я давно поняла, что у Вьера многое было завязано на медицине и фарме. Провалы в памяти — это побочный или намеренный эффект? Что я должна была забыть?       Мы молчим. И это крайне странно — молчать в присутствии обычно громкого и всё заполняющего Шейда. Я встаю, пытаюсь достать какие-то вещи из пакетов, хочу занять чем-то руки, пока думаю, что ответить. Ситуация с Вьера меня потрясает, но больше всего меня бесит то, что происходит сейчас. Вместо того, чтобы принять последствия и быть рядом, самые близкие люди решили опоить меня ещё больше, сделать удобной для себя? Какой мизогинный, унизительный подход. Я оставляю в покое вещи и снова опускаюсь на кровать.       — Это всё Кларенс придумал? Весь этот план?       — Да, он.       — А ты поддержал.       — Угу.       — Да вы спелись, — мой голос звучит чуть более иронично, чем обычно. Я не знаю, что думать. Мне кажется, я нахожусь в каком-то чёртовом сценарии фильма, где нет предыстории, завязки, герои просто перемещаются от одной локации к другой, а чем всё закончится — до самого конца не понятно. Хотела бы я посмотреть такой фильм? Вот уж не знаю.       Шейд видит, как я расстроена, перемещается ближе на кровать.       — Кошка, ты же мне веришь?       — Да.       — Просто верь мне, и всё будет хорошо.       — Обещаешь, хм?       — …       Обещания всегда в нашем тандеме звучали как что-то непреложное, с невозможностью нарушить. Но всегда были чёртовы нюансы.       Например, мы обещали друг другу покинуть наш городок для лучшей жизни, исполнили обещание, но получилось, что с нюансом — сделали это порознь. Я обещала никогда не отворачиваться от него, даже если он натворит какой-то херни, но — нюанс — я отвернулась, не простив то, что он оставил меня в неизвестности. Взамен — приняла его назад, когда он захотел, позволила снова приблизиться к телу и забраться в душу, постаралась понять поступок в прошлом. Он обещал не обижать меня и не дать другим это сделать. Был ли тут нюанс?       Шейд тоскливо смотрит на меня, оставляя вопрос без ответа, потому что в данной ситуации не может ничего обещать. Слишком многое зависит от возможностей Кларенса, встречных людей и миллиона случайностей, которые могут нам помешать.  Во всём этом сквозит безысходность, от которой хочется выть, и в которую у меня нет желания погружаться. Поэтому я продолжаю задавать новые вопросы:       — Куда мы направляемся?       — Граница с Канадой.       — Как переберёмся?       — Коп готовит документы. Дэм и Ларс помогают вывести нам деньги на международные счета, используя свои связи, чтобы мы могли устроиться на новом месте.       Я хмурю брови, все кажется слишком зыбким и непонятным. Чувствую, что хожу по тонкому льду с каждым новым вопросом. Хочется спросить о материальном, о наших вещах, страховках, квартирах, наконец. Я до сих пор не понимаю, что такого мы натворили, раз вынуждены бежать из страны. Видимо, моё смятение отражается на лице, потому что Шейд, словно читая мысли, отвечает:       — Кошка, не задавай пока больше вопросов, всё сложно.

***

      Через некоторое время, когда рокер скрывается за дверью в ванную, я, устроившись на кровати, начинаю анализировать прошедший день. Прихожу к простому выводу о насмешках судьбы и пресловутом «бойтесь своих желаний»: то, что происходит, сейчас — желание прямиком из спальни шестнадцатилетней Хлоэ. Чтобы только с ним, чтобы больше ничего лишнего. Так случилось, что только Шейд знает от и до, что со мной произошло. И он единственный, кому я могу сейчас довериться. Не себе, а ему. Эта мысль режет наживую, смеётся в лицо, отзывается пульсирующим страхом в груди. Хочется резко, серьёзно спросить, и я спрашиваю:       — Ты, правда, всегда был в курсе того, что у меня происходит и не оставлял в прямой опасности?       Я врываюсь в ванную, не обращая внимание на пар и шум льющейся воды. Задаю вопрос еще более громко, настойчиво.       — И ты жил рядом со мной, всё это время был неподалёку?       Шейд оборачивается, стоя под душем, и меня безумно трогает его беззащитность. Массивный, покрытый татуировками, обычно источающий агрессию и животную притягательность, сейчас он был полностью безоружен перед моей правдой, перед моим напором. Я вижу, как нелегко ему даются ответы, как тяжело вздымается его грудь.       — Да, если ты хочешь знать.       Он подходит ко мне, смотрит прямо в глаза, не обращая внимания на наготу. Я же хочу его растерзать, ударить растоптать. Столько лет он был рядом, жил со мной в одном городе, а пришёл только сейчас. Сейчас хочется решить все внутренние вопросы между нами, чтобы решать внешние.       — И ты никак не связывался со мной.       — Я пел песни о тебе. Они звучали по радио и на стадионах. Хлоэ, я десять лет кричал со сцены о моих чувствах. О тебе знали тысячи людей, но не ты сама…       — Какая же чушь! Ты — чёртов инфантил!       — …А ты просто не хотела слушать.       Столько потерянных лет. Не сейчас, не в этом дрянном отеле… Сколько же лет, в целом, мы потеряли из-за собственного упрямства и обиды.       Я подхожу к нему вплотную. Шейд пахнет дешевым отельным мылом, чем-то горьким; каждая незнакомая отметка на его теле отдаёт обидой, каждая родинка — общим прошлым. Хочется, расцарапать тату с моим именем на груди. Она тоже кричит о его чувствах, укоряет, жалит каждую секунду, что я на неё смотрю.       — И Ласло был ведь только предлогом, да?       — Да.       — Зачем именно сейчас?       — Это был последний шанс.       — Мне было больно.       — Мне очень жаль.       Эту боль ведь ничем не стереть — так и не стереть вечный след от меня на его теле.       — Ты думаешь, за все эти годы в шоу-бизнесе меня не обижали? Меня не использовали? Не трахали ради выгоды? — ядовито произношу это ему в лицо, а он — дарит мне свою ухмылку, чуть усталую, но твёрдую:       — В последнем не уверен. Ты точно умеешь за себя постоять, кошка.       — Да ладно.       — Угадал, значит.       — Наглый пёс.       Настроение между нами меняется, накаляясь. Я впиваюсь в тату ногтями, оставляя белые следы на коже, которую не тронули чернила.       — Используй меня. Бей, кусайся, царапайся. Если это ты — мне не будет больно.       — Оставь эти фразы для своих песен. Они меня не трогают.       — Хм.       Что-то не так в его голосе. В нём появляются нотки надменности и чего-то ещё. Я опускаю глаза ниже его пояса. Он возбуждён.       — Тц, какая же ты похотливая тварь, Шейд.       Хуже не то, что его заводят мои упрёки и моё насилие, хуже то, что даже сквозь усталость и туман беспамятства от таблеток, меня это тоже заводит.       — Есть чувство, кошка, что глубоко в душе тебе не жаль. — Шейд опять будто считывает мои мысли, усаживает на тумбу в ванной возле раковины. Теперь мы с ним наравне, и мне не приходится кричать на него снизу вверх. Он поддевает своей ладонью майку, в которой я осталась. — Ты многому научилась.       Его голос, падающий в низкий баритон, когда он возбуждён, сводит меня с ума. Его ладонь дразнит, жар, который исходит от него, соблазняет, завязывая узел возбуждения где-то внизу живота. Он бесстыдно сжимает мою грудь, как проклятый собственник.       — Например? — спрашиваю я с издёвкой, смотря в глаза, обхватывая ладонью его член, тоже по-собственнически, распаляю движениями. Он становится твёрже, Шейд начинает дышать чаще, но не сдаётся, держа голос ровным, хотя его взгляд опасно темнеет.       — Играть со мной вот так научилась.       — Как? — я убираю руку. Его брови подскакивают вверх.       — Я не буду тебя умолять, тем более… — Мне неинтересно, что он хочет сказать. Я уже включилась в эту игру. Если так подумать, после нашей встречи сейчас, в настоящем, я всегда бичевала его именно сексом. Его наивностью и примитивным опытом в этой области. Я сама поднимаю край своей футболки, развожу ноги так, чтобы он видел моё кружевное бельё. — Кхм.       Я хочу, чтобы он смотрел на меня, чтобы умолял к себе прикоснуться. Я знаю, что у него было неприлично много секса в жизни, доступ к самым разным девицам, смотрящим на его голый торс под софитами, с плакатов в спальнях. Они были готовы для него на всё, исполнить даже излишне смелые фантазии. Но хочу, чтобы именно я была его самым главным, самым изощрённым, самым соблазнительным опытом.       — «Тем более», что?       — Я не хотел сегодня трахаться. Не в твоём состоянии.       — Вот как? — я завожу свою ладонь под край белья, распаляя себя, и знаю, что он это видит. — Ты уверен? Моё состояние вполне к этому располагает.       — Я… — Он тяжело сглатывает, борясь с собой. В его взгляде появляется что-то тяжёлое.       — Я ведь тоже так могу.       — Что именно?       Он не отвечает, приближаясь ко мне вплотную, убирает мою и кладёт свою руку на низ моего живота, обжигает своим дыханием, кусает мочку уха. Ладонью поддевает бельё, касается меня ниже. Шейд чувствует, не может не чувствовать моего возбуждения. Проводит пальцами вниз, удовлетворённо хмыкает мне в шею, потому что они сразу становятся влажными. Я развожу ноги шире, пропуская его ещё ближе, плотнее. Его член упирается мне в живот, но мужчина убирает мои руки, не даёт к нему прикоснуться. Вместо — он снимает меня со стойки, поворачивает к себе спиной. Только в такие моменты я по-настоящему осознаю, какой миниатюрной и хрупкой остаюсь для него. Я вижу его лицо в зеркале, теперь смотрю в его карие глаза прямо через своё отражение. В нём появляется что-то злобное, дикое.       — Ты хорошо научилась манипулировать… Использовать секс в своих целях.       Его ладонь снова оказывается у меня на лобке, он вводит в меня палец, будто дразня. Очень хочется выгнуться, податься назад, как я бы сделала, будь это просто секс для удовольствия. Но он что-то хочет сказать, и оказывается удивительно многословным в этот раз, как будто часто думал такими же фразами.       — И я даже не хочу знать, кого, как и в каких позах ты трахала в прошлом, чтобы этому научиться. Или кто тебя имел, как долго и как изощрённо.       Он входит в меня резко, на всю длину, и я понимаю, что этот секс — отвоёвывание своей территории у меня же. Первичный дискомфорт вызывает ещё большую волну возбуждения внизу живота. И он это, чёрт возьми, знает.       — Прикол в том, детка, что из всех твоих статусных мужиков с островами и яхтами, ты выбрала меня. Разложилась под своим стрёмным бывшим прямо там, на столешнице, сразу как встретила снова. Защищала, палилась перед важными шишками со мной, палилась перед фанатами на концерте, перед камерами… Не думаю, что ты этого сама не хотела, а пиарщица?       Он наглый, жёсткий, мне хотелось бы его ударить. Но я только подаюсь назад, прижимаюсь к нему ближе, судорожно выдыхаю.       Его пальцы находят клитор, и я не выдерживаю напряжения, закрывая глаза. Это становится безусловным ответом. Шейд прав. Меня к нему нещадно тянуло с самого первого момента, когда я его увидела. Мои насмешки и манипуляции были исключительно ответом и защитой разума на это.       — Я прав?       — Мхм.       — Так вот. Нет никакой нужды ловить меня на словах, задевать виной — что ушёл. Ты не была бы сейчас собой, если бы этого не случилось. Уж это я способен понять.       Он перемещает свою руку к моим волосам. Я млею от наслаждения. Он вбивается в меня в размеренном темпе, в такт своим словам. Не быстро, как обычно, но подтверждая свою правду каждым движением. Его ладонь перемещается к моему горлу, я веду пальцами по его венам, теряюсь в этом движении.       — Второй прикол, я свои слова держу. И если ты сейчас со мной, то ты в безопасности. Каким бы отбитым я не был, ты всегда можешь сказать мне остановиться: могу сжать сильнее, — его пальцы усиливают хватку с осторожностью, — могу убрать руки. Могу убрать себя, — он убирает руку и отстраняется, выскользая из меня. Мне становится легче дышать, но из груди вырывается вздох разочарования. Я настолько расслаблена и открыта к нему, что сейчас не чувствую себя целостно. Этот подлец каким-то образом, на каком-то интуитивном уровне понимает, что мне сейчас нужно, как со мной нужно обращаться.       — Эй! — зову я в его наглом стиле, но рокер меня не слушает.       — Ты хотела узнать, вру ли я, специально ли опоил тебя со своим «дружком» копом? Очень ли хотел этого?       — Шейд, ты издеваешься? — я поворачиваюсь к нему лицом, разгорячённая и теперь злая из-за совершенно другого. — Серьёзно?       — Чёрт! — Шейд ругается, включая душ и вставая под ледяную воду. — Ссука.       Меня убивает происходящее и вся эта картина, но уголки губ неминуемо скользят вверх, то ли от абсурдности ситуации, то ли из-за подкатывающей истерики.       — Так вот, я не вру, кошка. Никогда тебе не врал и не собираюсь. — Он поднимает руки в жесте, «сдаюсь» и коротко клюёт меня в щёку. Его кожа на моей теперь кажется ледяной.       — Эй, вернись! — произношу я уже куда-то в пустоту.

***

      Я делаю глубокий выдох и провожу рукой по волосам, стараясь успокоиться. Ситуация стрёмная. Комичная даже… Честная. Как и весь он.       Я успокаиваюсь и возвращаюсь в комнату, вижу как он, подложив руку под голову, лежит на кровати, укрытый одеялом. Смотрит в потолок, размышляя о чём-то своём. Я смиренно приближаюсь к нему, забираюсь рядом.       — Прости меня… Я, кажется, была неправа. Я верю тебе, в твои намерения, знаю, что… Ты, наверное, единственный мужчина, с которым я чувствую себя безопасно даже в такой ситуации, как сейчас.       — Да ладно? — я чувствую, как он прижимается ко мне в ленивом ответном объятии.       — Да, и… Если честно, и во всей этой истории с таблетками я копаться, на самом деле, не хочу. Я так устала.       — Разве? Я не заметил, мне показалось, ты была полна сил в ванной.       — Я просто злилась… Впрочем, уже неважно. Пусть пока всё будет так, как есть.       — Наконец-то.       — Иии… Прости, что тебя завела.       — Прощаю. Мне надо было сразу тебя остановить и как-то спокойно тебе всё сказать. Это было грубо.       — А сейчас остановишь?       Моя рука оказывается на его бедре. Я закатываю глаза — конечно же, он залез под одеяло голым, не подумал натянуть бельё. Я подтягиваюсь на руках к нему, осталось перекинуть ногу через него, и я окажусь сверху.       — Камон, детка, — он делает вид, что раздражается, но я-то знаю, что в его интонации нет и тени этой эмоции. — Так ты устала или нет?       — Не в этом смысле. Не хочу всё оставлять так. Или нет? Или, да? — я спрашиваю, действительно, спрашиваю его разрешения.       — Если только ты так наста-а-аиваешь, — он подтягивает моё бедро к себе одним порывом, и я оказываюсь на нём сверху.       Мы целуемся, и этот поцелуй оказывается непривычно мягким, нежным, прощающим. Шейд запускает свои руки ко мне в волосы, углубляя, делая ласку более раскованной. Я снова возбуждаюсь, чувствую предвкушение близости, улыбаюсь ему в губы.       — Только, кошка, я тоже устал. Не обещаю лучшего секса в твоей жизни, оргазмов тоже не обещаю. Как пойдёт.       Я смеюсь, смотрю на него, запоминая эту расслабленность, ловя на себе его ленивый, с прищуром взгляд. Я так люблю этого честного, простого, дурашливого и самого важного в моей жизни мужчину. Наигранно закатываю глаза, дразняще двигаю бёдрами:       — Думаю, сегодня я и сама справлюсь.       Мы занимаемся любовью. И секс получается не таким, как в грязных фильмах или на страницах бульварных романов. Мы не задаём вопросов. Не соревнуемся. Не играем. Мы ориентируемся на ощущения. Мы, всё же, доводим друг друга до разрядки и потом обнимаемся.       Я осознаю, что впервые за много лет мы ложимся спать в обычной кровати. Как обычная пара после долгого и насыщенного событиями дня. Как рядовые туристы, как семья. Просто где-то на краю света, с единственным паспортом (даже не знаю на чьё имя), с туманным будущим впереди и кучей загадок позади нас.       Мы засыпаем в обнимку, рокер отключается быстрее, и я медленно проваливаюсь в сон под его мерное дыхание. И пусть завтра новый странный день, полный страхов и неопределённости, мне хорошо. Шейд рядом. Я могу ему доверять даже в такой сложной ситуации.       Закрываю глаза. Наше путешествие продолжается.