Земляничное небо

С того дня в подземелье проходит неделя. Неделя мучительных сновидений и смутной тревоги, выкручивающей позвонки. Одри привычно просыпается несколько раз за ночь, и каждый из них — в холодном поту, вцепившись в простыню негнущимися руками. Тишина особняка давит на виски, а стоит закрыть глаза — и перед ними снова встаёт темнота, выпущенная древком копья, и силуэт Малека, исчезающий в её глубине. В эту ночь она в очередной раз садится на кровати, пытаясь отдышаться. Сердце колотится где-то в горле — глухо, неровно, испуганно. В доме темно и тихо: астрейцы либо на задании, либо, как Рафаил, всё ещё приходят в себя. Сон пропадает окончательно, напоминая о себе головокружением и тошнотой. Одри накидывает халат, бесшумно скользит в коридор и идёт наугад. Может, горячее молоко, может, просто ходьба утихомирит разбушевавшиеся нервы. Она спускается в гостиную и замирает на пороге, мнётся, не решаясь войти. В камине весело потрескивает огонь — рыжие языки пляшут, отбрасывая на стены живые, подвижные тени. А в кресле перед ним, с бокалом в руке, сидит Давид. Не спит. Услышав шаги, он медленно поворачивает голову. В его взгляде нет ни следа привычной дневной игривости. Только усталость и мрачная задумчивость. От этого Одри чувствует себя свидетелем запрещенного фильма. И, видит бог, она не собиралась на него приходить. — Не спится, ведьмочка? — тихо спрашивает Давид. Голос мягче обычного, и привычная насмешка не освещает его лицо. Обнажённый, почти уязвимый. Удивительная картина. Одри хочет соврать — сказать, что просто захотела пить, что вышла случайно. Но встречается с ним взглядом и понимает: бесполезно. Давид всегда видел её насквозь. С самого первого дня. — Кошмары, — отвечает она коротко и садится прямо на пол у камина — ближе к теплу, ближе к живому. — Думала, они остались там, в церкви. Сгинули вместе с Малеком. Давид молчит. Долго смотрит на огонь, и в его глазах отражаются сполохи пламени. Затем ставит бокал на пол, поднимается. И, к удивлению Одри, опускается рядом с ней. Не спрашивает разрешения, не объясняет. Просто садится так близко, что она чувствует исходящее от него тепло — жарче, чем от камина. Он берёт её руку в свою и начинает медленно, едва заметно поглаживать большим пальцем запястье — там, где бьётся пульс. Сердцебиение предательски ускоряется, но Одри не разрывает тактильный контакт. Его внезапная близость кажется очень нужной. — Всё ещё бешеный, — тихо констатирует Давид, касаясь пальцами её вены. — Боишься? — Устала бояться. Она поворачивается к нему. В свете камина его лицо кажется вырезанным из света и тени одновременно — резкие скулы, тёмные глаза, чёткая линия губ. Таким она его ещё не видела. Ни брони цинизма, ни маски шального веселья. Просто Давид, который тоже, кажется, не спал уже пару ночей. — Тебе тоже не спится? — спрашивает Одри шёпотом, будто боится спугнуть эту хрупкую тишину между ними. Они ещё никогда не находились так близко к друг другу, и Одри чувствует, как алеют кончики её ушей. — Отгонял твоих демонов, — отвечает Давид серьёзно. — Но ты, видно, решила составить им компанию. Она фыркает, но улыбка выходит грустной, почти болезненной. Давид протягивает свободную руку, убирает прядь волос с её лица и задерживает ладонь на щеке. Пальцы обжигающе горячи, но Одри лишь замирает. — Позволь мне кое-что сделать, — его голос становится ниже, глубже, вибрацией отдаётся где-то в груди. — Не думать. Забыть. Хотя бы на эту ночь. Он не ждёт ответа. Или читает его в её расширившихся зрачках, в том, как она подаётся вперёд, навстречу его ладони. Одри кивает — едва заметно, одними ресницами. Этого достаточно. Давид наклоняется и целует её, едва касаясь губами. Так нежно, почти невесомо, словно оставляя за ней возможность повернуть назад. Но Одри уверенно отвечает на поцелуй, и Давид углубляется в её рот, словно только того и ждал. Его язык скользит по её нижней губе — просит разрешения, и она открывается ему, впуская его тепло, его вкус. Терпкий вкус красного вина и чего-то неуловимо горького — демонического, опасного, такого родного. Халат сползает с плеча, и огонь камина лижет обнажённую кожу жаром. Но жар от ладоней Давида сильнее. Он гладит её спину — медленно, невесомо, спускаясь всё ниже, прижимает к себе так крепко, будто боится, что она растворится в полумраке каминной. Растворится во тьме, как Малек. — Я здесь, — шепчет он в её губы. — Я никуда не денусь. Чувствуешь? В подтверждение он перехватывает инициативу — мягко, но властно укладывает её на мягкий ворс ковра перед камином. Его тело нависает над ней — заслоняет от всего мира, от всех теней, оставляя только себя и пляшущий свет. Одри чувствует его напряженный член под тканью дорогих губ и только судорожно вдыхает. В груди становится тесно от накатившей волны. — И мне очень нравится то, что я чувствующ, — выдыхает Одри, запуская пальцы в его волосы. Слова тонут в новом поцелуе. Он целует её ключицы — горячо, влажно, медленно спускается ниже, оставляя дорожку из поцелуев. Его руки исследуют её тело, находят те места, от прикосновения к которым у неё перехватывает дыхание. Она выгибается ему навстречу, забыв о холоде, о страхах, о том, что за окнами особняка всё ещё бушует нескончаемая война между добром и злом. Здесь, сейчас, существует только этот мужчина. Его жадные губы. И тихий, успокаивающий шёпот: — Тш-ш-ш, маленькая. Я здесь. Я никому тебя не отдам. Когда он входит в неё — медленно, глубоко, заполняя до краёв, — Одри вскрикивает, впиваясь ногтями в его спину. Кажется, он заполняет собой ту пустоту, что оставили в её душе события прошедших месяцев. Давид двигается в ней ритмично — в такт бьющемуся сердцу, в такт потрескиванию дров в камине. Он не отводит взгляда и смотрит в самую душу. В его глазах словно полыхает тот же огонь, что и в очаге. Дикий. Первобытный. Согревающий. — Смотри на меня, — просит он хрипло. — Только на меня. И она смотрит. Смотрит, как меняется его лицо, как балансирование между дьявольской страстью и нежностью искажает его черты. Чувствует, как нарастает внутри волна — горячая, неотвратимая, как тело начинает дрожать в предвкушении. — Давид... — выдыхает она. Из её рта его имя звучит как молитва, как заклинание, как единственное слово, которое ещё имеет значение. — Я знаю, ведьмочка. Я держу тебя. Он ускоряется, и в следующий миг мир схлопывается до точки. Оргазм накрывает их одновременно. Вышибает воздух из лёгких, стирает границы между реальностью и сном, между душой и телом. Одри вскрикивает, но Давид заглушает её крик поцелуем, принимает его в себя. На несколько долгих мгновений время действительно замирает. Нет ничего — только горячее тело сверху, только сильные руки и несинхронный стук двух сердец. Она приходит в себя оттого, что Давид гладит её по волосам. Он всё ещё внутри неё, и только тихо целует её влажные виски. — Ушли? — спрашивает он, и в его голосе слышится ласковое веселье. Одри прислушивается к себе. В голове тишина. Впервые за неделю. Блаженная, тёплая пустота. Ни теней, ни криков, ни бездны. — Ушли, — шепчет она, обвивая его шею руками. Давид смотрит ей в глаза долгим серьезным взглядом. — Я всегда буду рядом. Ничего не бойся. Никогда. Слышишь? Он перекатывается на бок, притягивая её к себе. Одри утыкается носом в его грудь, вдыхает запах — дым, вино, он. За окнами «Астреи» сгущается тьма. Где-то там, в тишине мрачного сада, прячутся ответы и новые угрозы. Но здесь, в этом маленьком островке тепла и света, у догорающего камина — тихо. Давид утыкается носом в её макушку. Одри слушает ровное биение его сердца, и, наконец-то, проваливается в сон. Без сновидений. Без страха. Без тьмы.