Земляничное небо

Он помнит ослепляющий свет, за которым пришла темнота. Обволакивающая и теплая, плотная, всеобъемлющая, словно утроба матери. Он не знает, каково это — быть младенцем, зачатым людьми, расти в чреве смертной женщины. Он не так представлял себе падение, вообще не представлял, но разве оно должно быть таким? Он ничего не знает о собственном мире. Об ангелах и демонах. Он ничего не знает о прощении, о грехе. Он только чувствует, как в этой жаркой влажной тьме Шепфа отнимает у него крылья, и от боли он забывает свое имя. Имя отца. Он забыл бы, кто такой Шепфа, но невозможно забыть то, чего ты не знал. Шепфа снился ему лишь однажды. Очень давно. Его одежды были сотканы из солнца и шелковых нитей, немеркнущих звезд и сереброкрылых бабочек. Он не видел его лица, только руки. Точеные, правильные. Белые и безупречные, не мужские и не женские, с длинными тонкими пальцами, эти руки были теплыми и мягкими, словно глина. Он приложился к ним губами, коснулся щекой. Он не знал, как должен выглядеть Шепфа, но ему и не нужно было этого знать. В ту ночь Шепфа благословлял его. Как же это было давно, до сотворения мира, звезд, планет. Как же давно. Он вспоминает свое имя, когда открывает глаза. Первое, что он видит — красный. Кровавое марево заволакивает его, давит на веки. И Дино ныряет обратно во тьму, но теперь она становится ледяной и мрачной, как сама смерть. Липкой, кусачей. Потом она сплевывает его обратно в мир, туда, откуда доносятся голоса людей, где свет бьет в лицо. Свет тусклого солнца людского мира. Он чувствует свое тело так, как не чувствовал никогда — у него никогда и не было тела, у ангелов ведь не бывает тел. А теперь… настоящее. Он шевелит пальцами. Больно. Он не может встать. Немощное, изувеченное, человеческое. Клетка из костей и плоти. Наказание за первородный грех познания. Из воедино слитого гула отделяется звук — голос. Напевный и ласковый, почти материнский. Это голос спрашивает, как его зовут, что с ним случилось. Над головой Дино возникает видение. Светлое лицо. Женское. У нее золотые волосы и медовые глаза, мягкая розоватая кожа. На ней белая одежда, в руках — большая игла. Она обещает, что все будет в порядке, и Дино понимает, что голос принадлежит ей. Во рту густеет кровавая слюна. Он не может сглотнуть — проталина горла сужена и высушена. Дино слышит, как в его жилах шумит кровь. Грязная, очерненная, это даже не кровь — отрава. От прежней жизни у него остаются раны на спине и обрывки воспоминаний. Воздух Рая, чистый и сладко-фруктовый, парящие острова и растительность, буйная, сочная, полная движения и жизни. Чистые небеса с клочками облаков — то белых, то розово-золотистых, когда солнце клонится к закату. Лицо отца, такое суровое, но такое родное, смятое морщинами и давнишней болью потери. Он потерял единственную женщину, которую любил больше жизни, а теперь потерял и сына — ее продолжение, ее кровь, ее глаза. В их последнюю встречу отец ненавидел его, Дино ненавидел его тоже, яростно, так, как могут лишь люди и демоны. Но теперь Дино не чувствует злобы. Он бы и сам себя ненавидел, если бы мог что-то почувствовать. Но он не может. Только тупая боль и несовершенство. Это хуже смерти. — Сейчас ты заснешь, — обещает женщина. Она не врет. Сон и правда приходит, но это кошмарный сон. Красный и липкий, пропитанный металлическим спертым запахом. Когда он вновь открывает глаза, вокруг — белизна. И пахнет… странно. Он помнит, что так пахнет в больницах. К его телу присоединены провода, из звуков вокруг лишь писк аппаратуры и тихие разговоры за дверью. Окно в палате большое, в него бьется ветка дерева с пыльной листвой. Он вспоминает, что глаза у Вики были такого цвета, а потом он вспоминает ее всю, как будто мог забыть. Веснушки на высоких скулах, полные губы. Она всегда улыбалась, а если не улыбалась, то хмурила брови и смотрела озадаченно, покусывала губы. Она любила пить сок райских фруктов и постанывать от удовольствия, иногда рыжие капли скатывались по ее подбородку и шею, туда, в ложбинку между грудей, где было тесно и жарко. Дино сглатывает. Он помнит, как его руки скользили по бархату ее лопаток, как он толкался в нее, ощущая жар и трепет, как Вики стонала ему в шею, такая податливая и такая… его. Ему кажется, что прошли миллионы лет. Цивилизации рассыпались в прах, сменились поколения, выросли народы и новые города. И теперь они бесконечно далеки. Словно звезды в самых противоположных концах вселенной, разнесенные по разным галактикам и временам в наказание. Женщину зовут Миранда. На вид она совсем молода. Ее волосы собраны на затылке, в ушах поблескивают серьги-бусины, а ее губы всегда измазаны в красный. Это выглядит пугающе, но Дино быстро привыкает. Она приходит спросить, все ли у него в порядке, приносит таблетки — большие и круглые, белые, желтые. Красные — самые горькие. Приходит пообещать, что все будет хорошо, вонзить жало шприца в его предплечье. Спросить, не вспомнил ли он что-нибудь новое. Дино всегда отвечает: нет. И Миранда верит ему. Говорит: все будет хорошо. И Дино верит Миранде. У него уже почти ничего не болит, здесь о нем заботятся те, о ком он заботился веками. Люди. Несовершенные, глупые, ни на что не способные, вытягивают его из алого морока всякий раз, когда это необходимо. Спасают его, как он спасал их. Дино видит в этом высшую справедливость и мировой порядок. А потом приходит она. В один из одинаковых больничных дней, слившихся для него в однообразную рябь на мониторе. На ней светлая футболка и джинсы, обтягивающие бедра. Волосы собраны в высокий хвост. В зелени глаз — суженые зрачки, а белки разлинованы капиллярами, как бывает у людей, если они не спят. У него так тоже теперь бывает. Он изгнан с небес. Он падший, но за спиной Вики все еще есть крылья, в ней растет и множится ангельская благодать. Он чувствует ее свет даже сейчас, когда его собственные крылья рассыпались в пепел. Ему не нужны крылья, чтобы что-то почувствовать к ней. Ему ничего не нужно, кроме нее. — Я знала, что ты жив, я верила. Как ты? Она садится на его постель, касается его пальцев. Сплетает их со своими. На ее лицо ложится тень непонимания, когда Дино разрывает контакт. Ему это трудно дается — почти так же трудно, как вынуть позвоночник из собственного тела. Почему грех — это легко и естественно, а праведность ощущается… так? — Уходи. Тебе нельзя здесь быть. — Я не брошу тебя. Она лишь мотает головой. Упрямая. Дует губы. По ее щекам катятся крупные злые слезы. Он не знает, что сказать, чтобы остановить это. И ему действительно страшно. Но не за себя — за нее. Он не знает, может ли пасть непризнанная, может ли испытать боль, которую испытал он, но Дино не хочет, чтобы она испытала хоть какую-то боль. И тогда он спрашивает себя: что бы он посоветовал человеку? Как бы он выполнил задание? Ответ находится сам собой. — Я хочу, чтобы ты ушла. Ты не нужна мне. — Дино… — Ты. Мне. Не нужна. Больше она не отвечает. Глухо всхлипывает и уходит, но не потому, что поверила. У нее заканчивается время. Она сбивчиво обещает, что вернется, но откуда-то Дино знает, что это не так, и осознание больнее падения. Она уходит иначе. Так не уходят, чтобы вернуться. Он видел, что так уходили жены от неверных мужей, дети от жестоких родителей, так уходили тысячи тысяч — те, кого он спас. Дино закрывает глаза. Он ничего не знает о прощении. Но об искуплении он теперь знает все.