Земляничное небо

Однажды она почувствует это. Все чувствуют. Через годы и века, когда люди разрушат свои города и возведут новые, когда прогресс поставит перед ними новые проблемы и подарит новые привилегии. Когда в мире не останется ничего, что ты полюбил и постиг, когда все изменится и в одночасье станет чужим. Тогда она почувствует это. Оглушающее. Прибивающее к месту, заставляющее задохнуться. Опустошение. Геральд предпочитает называть это так. Боль, доступная только избранным. Как будто время проходит сквозь тебя, не касаясь, лишь иногда отзовется легкой прохладой где-то в груди, как ветер в ущелье, и ты замрешь всего на мгновение, поведешь головой, словно припоминая то, что давно забыл. Чего вовсе не знал. Он писал картины, когда был человеком, но сейчас ощущение кисти в руке кажется чем-то далеким и странным. Чем-то не про него. Время беспощадно. Так говорили преподаватели, им вторили новые и новые поколения студентов, многие из которых уж канули в небытие, а слова эти словно впитал мрамор школьных стен. Когда ты бессмертен, эта аксиома приобретает новый смысл. Лишь тот, кто живет тысячи лет, может уловить суть. Время  — пожар, пожирающий все, что ты оставил позади. И ничего, кроме пепла, не остается. — Я знаю людей, — говорит она, — лучше чем вы. У нее тонкие ключицы и белые быстрые пальцы. Барабанят по отполированной поверхности парты. — Самоуверенно, — хмыкает Геральд. Собственный голос кажется ему чужим. И ситуация… странная. Вечер и пустой школьный кабинет, отдаленные голоса студентов, коротающих вечер во дворе. Младшая Уокер сидит перед ним, и свет заходящего солнца путается в ее волосах. Как будто так и должно быть. Она пожимает плечами и улыбается совсем прилично, но ее острая коленка выныривает из облака белой юбки. Геральд старается не смотреть, но все-таки позволяет себе ненадолго задержать взгляд. Не происходит ничего непозволительного. Так он себе говорит. Когда она расстегивает пуговицу рубашки, Геральд прикрывает глаза и повторяет это, как мантру. Когда она остается в одном кружевном бюстгалтере и медленно поднимается ему навстречу, когда холодными ладонями касается его скул. Склоняет голову набок и тихо смеется. От нее пахнет чем-то сладким, как от всех ангелов. Геральд кладет руки на ее талию и притягивает Вики к себе. Утыкается носом в шею, тянет аромат волос, гладких, как шелк. Она вся — совершенство. Выточенная богиня, мраморное изваяние, в которое Шепфа вдохнул жизнь. Если бы они встретились в мире людей, Геральд рисовал бы ее. Каждую деталь ее тела, тонкие щиколотки и вздернутый нос, веснушки и позвонки на спине, колени и ключицы. Они бы прославились на весь мир. Когда Геральд касается ее губ, Вики послушно подается вперед и тихо стонет. Геральд усаживает ее на стол, скользит руками по изгибам ее тела. Скоро все закончится, скоро, скоро… — Я боюсь за тебя… Она шепчет одними губами. Широко распахивает глаза. В радужке запутался мягкий золотой свет, сделал тонкий ободок зелени почти прозрачным, и ее зрачки напоминают огромные черные омуты. Геральд смотрит внимательно и понимает, что утонул. Очень безнадежно и давно. В тот самый день, когда встретил ее на балу, он погрузился в ледяную воду. В тот день, когда увидел ее, держащую за руку Люцифера, его легкие наполнила вода. В тот день, когда она погибла в битве Рая и Ада… Геральд морщится и мотает головой. Он знает, что ее здесь не будет, когда он откроет глаза. Лишь пустой кабинет, тонкая полоска заката за кронами вековых деревьев да отдаленные голоса. Что такое — быть частью вечности? Однажды она почувствует это. Так он думал раньше. Теперь не почувствует.