Старообрядцы особого назначения

Академия Сэйка — частная старшая школа в районе Мэгуро, известная своей либеральной атмосферой, дорогим обучением и контингентом, состоящим преимущественно из детей обеспеченных родителей, иностранцев и тех редких японских подростков, чьи семьи предпочитали европейский подход к образованию строгой японской дисциплине. Здание представляло собой странный гибрид стекла и бетона с элементами традиционной архитектуры — где-то на заднем дворе даже имелся небольшой сад камней, в котором никто никогда не медитировал, потому что все были заняты своими айфонами и подготовкой к поступлению в зарубежные университеты. Тадеуш и Климент появились у ворот ровно за пять минут до первого звонка. Это была их негласная тактика: не опаздывать, чтобы не привлекать внимания, но и не приходить слишком рано, чтобы не участвовать в утренних пустых разговорах у шкафчиков. Они двигались через школьный двор синхронно, как два хорошо отлаженных механизма, но при этом создавали полное впечатление случайных знакомых, просто идущих рядом. Тадеуш — в идеально выглаженной белой рубашке с коротким рукавом, тёмно-синих брюках и бежевых лоферах. Его светлые волосы зачёсаны назад с хирургической точностью, на лице — выражение лёгкой, вежливой отстранённости, которое идеально подходит для образа «юного математического гения из Чехии, который приехал в Японию изучать местные научные традиции и ни с кем особенно не общается, потому что слишком занят своими формулами». Климент — полная противоположность. На нём свободная чёрная футболка (без Маркса, как и договаривались, просто с минималистичным принтом в виде белой птицы), потёртые джинсы и кеды. Его длинные кудри сегодня особенно пышные и непослушные — он специально не стал их укладывать, чтобы выглядеть более «естественно» и «по-подростковому». На носу — круглые очки в тонкой металлической оправе, которые он носил не для зрения (зрение у него было идеальное, спасибо православной программе и регулярным проверкам в Хабаровске), а для образа. В зубах — незажжённая сигарета (он так и не избавился от этой привычки, хотя в Японии курить на улице было не принято, а уж в школе — тем более). «Убери, — тихо сказал Тадеуш, не поворачивая головы. — Сейчас охранник увидит. У них тут камеры везде.» «Да ладно, — лениво отозвался Климент, но сигарету в карман убрал. — Я же не курю. Я просто держу. Это такой... аксессуар. Часть имиджа. «Таинственный европейский подросток с вредными привычками». Девчонкам нравится.» «Твоя задача — не нравиться девчонкам, а быть незаметным, — напомнил Тадеуш. — И между прочим, твой «имидж» уже полшколы обсудил. В инстаграме, между прочим. Есть аккаунт «загадочный_кудряш_из_польши», где выкладывают твои фото, сделанные тайком. Я наткнулся на днях, когда мониторил соцсети.» Климент остановился как вкопанный. Его зелёные глаза за очками расширились. «Что? Серьёзно? — В его голосе мелькнуло что-то среднее между ужасом и неподдельным интересом. — И что там пишут?» «Идём, — Тадеуш слегка подтолкнул его в спину. — Опоздаем. И пишут там всякое. «Кто он?», «Откуда у него такие волосы?», «Он похож на ангела», «Нет, он похож на демона, но красивого». Обычный подростковый бред. Но если ты будешь продолжать в том же духе, скоро у тебя будет фан-клуб, и о какой незаметности может идти речь?» Климент шёл и не мог сдержать довольной ухмылки. «Ангел или демон? Интересно... Надо будет подписаться. Для изучения общественного мнения, разумеется. Чисто в рабочих целях.» Они вошли в здание, прошли через пост охраны, где вежливо поклонились пожилому вахтёру (тот уже знал их в лицо и относился с симпатией, особенно к Клименту, который всегда здоровался по-японски с идеальным произношением и лёгкой улыбкой), и поднялись на третий этаж, в класс 3-А. Класс представлял собой светлое помещение с большими окнами, выходящими на школьный двор и, вдалеке, на городские кварталы. Парты стояли в три ряда, доска была интерактивной, на подоконниках — несколько горшков с чахлыми растениями, за которыми никто не ухаживал. Задняя стена была увешана стендами с информацией о международных программах обмена, объявлениями о кружках и, почему-то, плакатом с котиком, держащим табличку «Не сдавайся!». Климент, как обычно, направился к своему любимому месту — у окна, на предпоследней парте. Оттуда открывался отличный вид на школьный двор, что позволяло наблюдать за входящими и выходящими, и одновременно создавало образ «романтичного юноши, который любит смотреть на облака и думать о чём-то возвышенном». Он плюхнулся на стул, закинул ногу на ногу и уставился в окно, делая вид, что его интересует пролетающая мимо ворона. Тадеуш занял позицию ровно посередине класса, за третьей партой во втором ряду. Отсюда идеально просматривалась дверь, окна, большая часть учеников и, что самое важное, все передвижения учителя. Это был его «командный пункт» на ближайшие несколько часов. Он аккуратно разложил на парте тетради, пенал с ручками (все чёрные, одинаковые, никаких цветных выделений — слишком привлекает внимание) и открыл учебник литературы на странице, которую они проходили на прошлой неделе, хотя знал этот материал наизусть ещё со времён своего первого высшего образования. Класс постепенно наполнялся. Входили сонные подростки, кто-то с наушниками, кто-то с чашками кофе из автомата, кто-то с телефонами, в которые они уткнулись, не глядя по сторонам. Атмосфера была привычно-вялой, как и в любой школе мира в восемь утра. Прозвенел звонок. Вошёл учитель литературы — пожилой японец по фамилии Танака, с вечно озабоченным лицом и очками на верёвочке. Он страдал хроническим насморком и периодически промокал нос платком, что делало его лекции о хэйанской поэзии особенно... колоритными. Танака-сэнсей терпеть не мог Климента, потому что тот на второй же неделе занятий поправил его перевод одного из стихотворений Басё, указав на тонкий нюанс, который учитель упустил из виду. С тех пор Танака старался лишний раз не вызывать «этого поляка» к доске, но Климента это вполне устраивало. Урок тянулся медленно. Танака бубнил о структуре танка, о сезонных словах, о том, как важно чувствовать настроение. Климент делал вид, что конспектирует, но на самом деле в его тетради под записью «Основные мотивы лирики Сайгё» появлялись замысловатые узоры, а в углу страницы он мелко выписывал цитату из Мисимы на японском: «Красота — это не вещь в себе. Это ужас, который длится слишком долго». Рядом Тадеуш сидел с идеально прямой спиной, делал аккуратные пометки в тетради (на всякий случай, если кто-то заглянет через плечо) и периодически сканировал класс взглядом, отмечая перемещения, позы, лица. И вот, где-то на середине урока, когда Танака увлёкся рассказом о том, как Сайгё тосковал по ушедшей жене, в классе началось какое-то движение. Негромкое, почти незаметное, но Тадеуш сразу уловил: несколько девушек на задних рядах переглядывались, хихикали, прикрывая рты ладошками, и поглядывали в сторону окна. В сторону Климента. Тадеуш незаметно скосил глаза. Климент, кажется, ничего не замечал — он продолжал рисовать в тетради, иногда поднимая голову и делая вид, что слушает учителя. Но Тадеуш знал: его напарник замечает всё. Каждый взгляд, каждый шёпот, каждое движение. Просто умело делает вид, что погружён в себя. Хихиканье становилось громче. Одна из девушек — Тадеуш знал её в лицо, кажется, её звали Юки или Юми, что-то такое, из богатой семьи, всегда с идеальным макияжем и дорогими заколками в волосах — толкнула локтем соседку и что-то прошептала. Соседка, пухленькая брюнетка с большими глазами, залилась краской и уткнулась в учебник. Танака-сэнсей недовольно кашлянул, но девушки, кажется, были выше его авторитета. Они продолжили перешёптываться, и их взгляды, как привязанные, возвращались к окну, туда, где сидел Климент. Наконец, прозвенел звонок. Танака облегчённо вздохнул, собрал свои бумажки и быстро ретировался, бросив на прощание: «К следующему уроку прочитать три главы из «Записок у изголовья» и подготовить эссе!» Класс взорвался гулом — кто-то застонал, кто-то начал собирать вещи, кто-то полез в телефоны. Климент потянулся, зевнул (прикрывая рот ладошкой, как учила мама — или как учили в Хабаровске, одно из двух) и уже собирался что-то сказать Тадеушу, как вдруг... Перед ним возникла девушка. Та самая, с идеальным макияжем и дорогими заколками. Юки. Или Юми. Она стояла, теребя в руках маленький, аккуратно завёрнутый в льняную салфетку свёрток. Её щёки горели, но взгляд был решительным. За её спиной, на почтительном расстоянии, замерли две её подруги, готовые в любой момент или поддержать, или, если что, сделать вид, что они здесь совершенно случайно. «Э-э... Климент-кун?» — голос у неё был тонкий, немного дрожащий. Климент поднял голову. Его зелёные глаза за стёклами очков широко распахнулись, и на лице появилось выражение такого чистого, такого невинного удивления, что даже Тадеуш, знавший его тридцать лет, на секунду поверил, что это искренне. «Да? Слушаю вас внимательно.» Японский был безупречен. Ни акцента, ни запинки. Идеальное произношение, правильные интонации. Юки, кажется, даже растерялась от такого идеального ответа. «Я... мы... — она запнулась, но собралась с духом и протянула ему свёрток. — Это... это печенье. Я испекла сама. Домашнее. С шоколадной крошкой. Вы, наверное, скучаете по европейской выпечке, а я подумала... ну, то есть мы подумали...» Она замолчала, не в силах закончить фразу. Климент смотрел на свёрток, потом на неё, потом снова на свёрток. На его лице боролись несколько эмоций сразу, и все они были отрепетированы до совершенства. Удивление. Радость. Лёгкое смущение. И — о, это был шедевр — лёгкий румянец, поползший от щёк к самым кончикам ушей. «Ой, — выдохнул он тихо, почти шёпотом. — Это... это мне? Правда?» Юки часто закивала, не в силах произнести ни слова. Климент бережно, двумя руками, как величайшую драгоценность, принял свёрток. Он поднёс его к лицу, вдохнул аромат (реально понюхал, оценивая состав — привычка, въевшаяся в кровь) и улыбнулся. Улыбка у него была, когда он хотел, совершенно ангельская. Тёплая, лучистая, открытая. Такая улыбка могла растопить сердце любой школьницы. «Юки-сан, — сказал он мягко, и от того, что он знал её имя, она, кажется, чуть не растаяла. — Это невероятно мило с вашей стороны. Правда. Я... я очень тронут. Домашнее печенье... это напоминает мне о доме. Спасибо вам огромное.» Он слегка поклонился, сидя на стуле, и этот поклон был идеален — не слишком глубокий, чтобы не выглядеть подобострастно, но достаточно почтительный, чтобы показать уважение. Юки прижала руки к груди, её глаза сияли. «Я... я рада, что вам понравилось! — выпалила она. — Если захотите ещё, вы только скажите! Я ещё могу испечь!» За её спиной подруги прикрывали рты ладошками и буквально визжали от восторга, но беззвучно. «Обязательно, — серьёзно кивнул Климент. — Вы очень талантливы, Юки-сан. Такое внимание к деталям... — он покосился на аккуратную упаковку, — ...говорит о тонкой душевной организации. Цените это.» Юки, кажется, сейчас воспарит. Она ещё раз поклонилась, пробормотала что-то невнятное и, сопровождаемая подругами, буквально упорхнула на своё место, где все трое немедленно начали обсуждать случившееся, то и дело бросая восхищённые взгляды на «того самого польского мальчика». Климент аккуратно положил печенье на парту, снял очки, протёр их краем футболки (жест, который добавил ещё двадцать очков к его «милотности» в глазах наблюдающих) и, кажется, собирался вернуться к своим делам. И тут его взгляд скользнул по классу. Это был беглый, совершенно случайный взгляд — просто человек смотрит по сторонам, оценивая обстановку. Но взгляд этот на долю секунды задержался на одной фигуре. Уй Уй. Маленький, аккуратный мальчик с мятными волосами, аккуратно зачесанными на одну сторону. Он сидел на первой парте у двери, тихий, незаметный, всегда аккуратно одетый в школьную форму, всегда вежливый, всегда молчаливый. За те полгода, что они учились в этом классе, Уй Уй не произнёс, кажется, ни одного лишнего слова. Отвечал на уроках тихо, но правильно, ни с кем не дружил, ни в каких компаниях не замечен. Идеальный фон. Идеально незаметный ученик. Климент смотрел на него ровно секунду. Может, две. Потом его взгляд скользнул дальше, на окно, на доску, на Тадеуша. Но в эту секунду произошло нечто. Уй Уй, который до этого момента сидел, уткнувшись в книгу, вдруг поднял голову и посмотрел прямо на Климента. Их взгляды встретились. У Уй Уя были большие, мятно-зелёные глаза, в которых обычно читалось только спокойствие и отстранённость. Сейчас в них не было ничего. Абсолютно ничего. Ни любопытства, ни страха, ни узнавания. Просто пустота. Как будто он смотрел сквозь Климента, на что-то другое. Климент, не меняя выражения лица, улыбнулся ему — той самой тёплой, открытой улыбкой, которой только что одарил Юки. Уй Уй моргнул. Один раз. Потом опустил глаза обратно в книгу и продолжил читать, как будто ничего не произошло. Климент медленно надел очки обратно и повернулся к Тадеушу. Тот уже смотрел на него. В его голубых глазах читался немой вопрос: «Что?» Климент чуть заметно качнул головой: «Потом». Звонок на следующий урок ещё не прозвенел, класс гудел, кто-то бегал по коридору, кто-то жевал бутерброды, кто-то листал ленту в телефоне. Юки и её подруги то и дело бросали восторженные взгляды на Климента, обсуждая, как он красив, как мило краснеет и какой у него идеальный японский. Климент сидел, положив подбородок на руку, и смотрел в окно. Печенье лежало рядом, на парте, аккуратно развёрнутое, чтобы все видели — он его ценит. На его лице застыло мечтательное выражение. Но мысли его были далеко. «Уй Уй, — думал он. — Тихий, незаметный, вежливый. Идеальный ученик. Идеальный призрак. Взгляд пустой, как у рыбы. Но... когда я смотрел на него, он почувствовал. Он поднял голову ровно в ту секунду, когда мой взгляд коснулся его. Не раньше, не позже. Синхронно. Так бывает только у тех, кто привык к наблюдению. Кто сам наблюдает. Или у тех, у кого...» Он вспомнил списки, которые они с Тадеушем составляли. Потенциальные маги. Подозрительные личности. Среди учеников их школы, по данным их разведки, никого не было. Но... а если? Маленький мальчик с пустыми глазами. Который никогда не привлекает внимания. Который всегда на своём месте. Который... Климент почувствовал, как по спине пробежал холодок. Не страх. Азарт. Чистый, профессиональный азарт охотника, который только что напал на след. Он покосился на Уй Уя. Тот сидел всё так же, уткнувшись в книгу, и не поднимал головы. Но Климент был готов поклясться чем угодно — его поза изменилась. Совсем чуть-чуть. Спина стала прямее. Плечи чуть напряжены. «Интересно, — подумал Климент, и уголок его губ дрогнул в той самой токсичной усмешке, которую Тадеуш так не любил. — Очень интересно». Звонок прозвенел, в класс вошёл учитель математики — молодой, энергичный японец в очках, который откровенно побаивался Тадеуша, потому что тот решал задачи быстрее, чем он успевал их дописывать на доске. Урок начался. Климент откусил кусочек печенья. Оно было действительно вкусным. Шоколадная крошка таяла на языке, тесто было мягким, с лёгким ванильным ароматом. «Юки-сан, кажется, действительно талантлива, — подумал он рассеянно. — Надо будет её как-нибудь отблагодарить. Может, сводить в кино? Нет, это уже нарушение. Хотя... для легенды полезно. Романтические отношения с местной жительницей — отличное прикрытие. Надо обсудить с Тадеушем». Он жевал печенье, смотрел на доску, делал вид, что слушает про производные, и краем глаза продолжал наблюдать за Уй Уем. Маленький, незаметный, с мятно-зелёными глазами и идеально прямой спиной.