Hush Now (You Were Lost but Now You’re Found)

Далеко не доброта заставляет чужую руку обхватить его плечи, а другую – подцепить колени, чтобы он, со сдавленным хрипом и дрожью в конечностях, вжался в бронированную грудь, головой ударяясь о золото доспехов Стража в тщетной попытке свернуться клубком... — Не рыпайся, — коротко командует Злодей жёстким голосом, который металлическим эхом вибрирует через фильтры респиратора. Когда Томми было четырнадцать, одна лишь эта фраза преследовала его в кошмарах. Даже сейчас бывают моменты, когда он подрывается в поту посреди ночи, рукой прослеживая неровности трёх круглых вмятин под рёбрами, не в силах забыть то, как его, словно жука на палке, прибили к земле, сделали поводом для насмешки, первобытного любопытства. Как легко была поставлена на кон его жизнь в том самом мире, в котором он изо всех сил пытался отыскать себе место. Запах пороха жгучим пеплом першит в горле, пока его взгляд потерянно мечется между резкими контурами противогаза и точёными зубцами трезубца, сверкающего из-за головы Стража. Зрение странно темнеет по краям, и он чувствует себя настолько не в себе, что перестаёт понимать, что ему делать или ощущать. Его голова плывёт и разобраться в происходящем не выходит, когда дрожь от сочетания потери крови и треклятого холода, колотящая его тело, становится сильнее. Вся его одежда промокла насквозь, неприятно облепляя кожу и вызывая табун мурашек. Томми не помнит, что произошло. Всё, что обрабатывается у него в голове – чёрные спиралевидные башенки остывшей лавы, возвышающиеся вокруг них и хрустящие под тяжёлыми сапогами Злодея, несущего его на руках. Мир вокруг устрашающе безмолвен, если не считать хлёстких набегов волн о причал. — Где... — Вдох застревает в его груди, срываясь с губ еле слышным сипением. Тошнота давящей влагой ползёт по горлу, тело сковывает боль от пробитого лёгкого. — Что случилось? — Слова звучат невнятно и густо, прерванные влажным кашлем. Ещё больше крови выбрызгивается на внутреннюю сторону его маски, что чертовски омерзительно. Старая, присохшая корка крови облепляет его губы, неприятно шелушась теперь, когда её потревожили, и Томми впервые ясно осознаёт, насколько хочет в душ. Судя по взгляду Стража, в ближайшее время он ему не светит. — Ты случился. — Чужие пальцы усиливают хватку на его руке, болезненно впиваясь в кожу металлическими наконечниками, и он слабо отодвигается, с протестующим хныканьем ударяясь лбом о ледяной металл. — Ты и Дрим. Томми вдыхает с вязким хрипом, часто подрагивая. — Что.. ты мелешь... — Шут, Сирена и Немезида пропали. — Пальцы вонзаются глубже, оставляя на коже под собой синяки, тонированное забрало неумолимо прожигает подростка взглядом. — Шут послал сигнал бедствия, и представь себе моё любопытство, когда единственным, что я нашёл там, был ты. Что. Не кого. Томми вздрагивает, когда металл сильнее врезается в его плоть в последнем предупреждающем сжатии, прежде чем хватка слабеет. Он влажно моргает, пот липкой плёнкой стягивает лоб, несмотря на озноб, пробирающий его тело до костей. — Тебе повезло, Герой. — Голос Стража насквозь пронизывают мрак и трепет, незыблемое обещание боли. — Так уж вышло, что у меня на быстром наборе есть один знакомый целитель и в ближайшее время смерть тебе не грозит. Не раньше, чем ты дашь мне ответы. — Противогаз снова обращается к нему, безжалостно поблёскивая на солнце. Томми начинает ненавидеть своё отражение в чёрном стекле. — И к тому времени ты будешь умолять меня о ней. Слова отказываются усваиваться в его голове, пока он лежит в почти даже объятиях Стража, чувствуя убаюкивающее покачивание его резких, тяжёлых шагов и колючее прикосновение ветра к своей коже. — Не вставай. — Ты сделал достаточно. Томми позволяет миру погрузится в темноту. - В следующий раз, когда он выныривает обратно в сознание, его запястья находятся над головой, зажатые чужими руками, а подол пропитанной влагой толстовки бесцеремонно вздёрнут. Томми инстинктивно подпрыгивает, когда чужая ладонь касается синяков на вдоль и поперёк переломанной груди… — Не рыпайся. Растерянный, он шарахается назад, и хватка на запястьях сжимается так сильно, что Томми буквально чувствует скрежет своих собственных костей. — Эй, обожди минутку, ты работы-то мне не прибавляй, — говорит кто-то с оттенком неуверенной усмешки в голосе, как бы пытаясь разрядить обстановку, пока жар облизывает его промëрзшую плоть... Томми растерян, он чувствует обжигающий холод и ледяную беспомощность, голод и тошноту, распирающие его тело. Каждый инстинкт внутри него кричит о том, чтобы наброситься, вывернуться из чужого захвата и вонзиться в того, кто его держит, ногтями и зубами. Его грудь часто вздымается, короткие вдохи вызывают покалывание в горле, а проплавленная пятка напоминает о себе, когда он изо всех сил вскидывает ногу, задевая кого-то... Его уши наполняет рычание, лёгкие – запах пороха, и мозг Томми ослепляет звонкий хруст костей. На его глазах образуется колючая влага, а грудь выгибается вперёд со сдавленным криком, вздымаясь от внезапной вспышки боли, которая хлестнула его позвоночник. — Я предупреждал, — бормочет Страж, не делая ни малейшего движения, чтобы ослабить давление вокруг его правого запястья, безвольно повисшего в крепком захвате. — Веди себя хорошо, не то сломаю и вторую. — Страж. — В голосе говорящего слышится упрёк, подавленное неодобрение. — Ты сказал, что хочешь его целым и невредимым... — Я сказал, чтобы ты вылечил ему рёбра. Только рёбра, — резко возражает Злодей. — Всё остальное не важно. Раздаётся еле слышное ворчание, человек подходит ближе, и Томми вскидывает взгляд к потолку, отчаянно втягивая в лёгкие спëртый воздух. Тихий всхлип вырывается из него, когда кости самостоятельно сдвигаются в груди… — Он может задохнуться в маске, — обеспокоенно замечает Целитель. — У него же лёгкое было проколото – кровь нужно будет сплюнуть. — Ничего, проглотит. — Это так не работает, и ты это знаешь. Повисает тишина, а затем Страж глубоко вздыхает. Тяжёлая рука падает на его маску, и Томми встречает свои собственные широко распахнутые глаза в тонированном стекле противогаза. — Не пойми меня неправильно, Герой. — Невидимый шов на маске раскрывается, крупные ладони подталкивают в спину, помогая ему перекатиться на бок. — Не по доброте душевной я тебя не разоблачаю. В мире Героев и Злодеев были и есть определенные вещи, которые остаются невысказанными. К примеру, кодекс чести, на основе которого строятся принцип услуг и конкретные правила, запреты. Шлатт без колебаний разоблачил бы его. Страж же даже сейчас предоставляет ему некую безопасность, и Томми позволяет себе прикрыть глаза, задыхаясь и давясь, когда тепло сил Целителя волной омывает его тело, пущенное на восстановление рёбер и лёгких. Жар кажется чуждым, тугим полотном растягиваясь внутри, пока его с новой силой пробирает тряска. Кровь, вытянутая из лёгких, проползает по горлу, с жалким сырым кашлем выплёскиваясь на пол. — Всё хорошо, — успокаивает его Целитель. — Я почти закончил. — Лимон... — Я целитель, Страж. — Голос мужчины пропитывает решимость, дерзость слышится в каждом его слове. — Я делаю лишь то, что прописано в моём контракте, ты не можешь требовать от меня большего. Томми безустанно дрожит, взмокший и истощëнный, но чуть расслабляется, когда шов маски закрывается. Его веки слабо подрагивают от изнеможения. Холодные пальцы вновь скользят по его рёбрам, и он растерянно отдёргивается, вжимаясь в поверхность под собой в попытке уйти от них... — Он был Героем всего два года, верно? — Он добровольно подписался на это, — предостерегающе ворчит Страж. — Не забывай, что он один из тех людей, которые держали тебя взаперти. — Знаю. — Пальцы отрываются от его груди с рассеянным мычанием. — Просто… мы ведь не знаем наверняка, в курсе ли он происходящего, да? Он мог быть просто второстепенно замешан во всëм… это не невозможно! Страж раздражённо выдыхает, и в следующую секунду Томми чувствует, как его поднимают наверх. Странная неполноценность подстёгивает его тело, скованное тяжестью усталости и часто подёргивающееся, когда голова, уже во второй раз, падает мужчине на грудь. — Ты сделал то, что от тебя требовалось. — И я что, должен пойти домой и сидеть на попе ровно, пока ты мне снова не позвонишь? — Злодей ступает вперёд, направляясь к выходу под аккомпанемент спешных шагов позади. Свет ударяет Томми в лицо. — Послушай, лучше уж я просто здесь потусуюсь... ты ведь принёс вчера еду, верно? На собрание? — Да. — Ну вот! Теперь она моя. — Лимон. — Не приставай, Страж. Я знаю, на что подписался за свою свободу, и… — Его голос понижается до шёпота. — Я знаю, точно знаю, что ты беспокоишься о Шуте. Я тоже! Так что я.. я понимаю. На долгое мгновение воцаряется тишина, прежде чем шаги замирают, и Томми перебрасывают на другую руку... — Лимон. — Ох! Точно, точно… я не буду смотреть, ни одним глазком. Обещаю. Видишь – глаза закрыты! Из груди под ним доносится почти что ласковый вздох, прежде чем раздаётся щелчок. С тихим скрипом открывается тяжёлая дверь, и Томми чувствует, как его опускают на что-то мягкое, спиной прижимая к стылой твёрдой поверхности. О, он сидит... — А, так у него хотя бы матрас есть. Теперь тут почти даже по-домашнему, уютно типа. Если... ну, если присмотреться, возможно. Где-то совсем близко раздаётся металлический шум, и его руки выворачивают за спину. Железо леденит кожу запястий, а по правой руке проносится волна пульсирующей боли, но Томми, окончательно выдохшийся после всего произошедшего, не может заставить себя сделать нечто большее, чем просто дёрнуться. Его голова тонет в кипящей каше истощения и изнеможения, а в разуме всё настолько расплывчато и сумбурно, что он едва может понять, где у него ноги, а где руки. Немного отстраненно, просто как факт, выжженный где-то на подкорке, он вспоминает, что Целители, по крайней мере, в тех немногих случаях, о которых он знал, использовали энергию самого исцеляемого, ускоряя восстановление или рост клеток и возвращая всё на свои места, и... И Дрима... — Теперь я... — Всё. Уходи, — отрывисто отвечает Злодей. Звучит он грубо, а затем – чуть спокойнее, но твёрже – добавляет: — Ты не хочешь этого видеть. Томми изнурённо приоткрывает глаз, улавливая хлопок закрывающейся двери. Из последних сил, всё ещё каким-то образом сохранившихся в нём, он пытается собраться с мыслями, прийти в себя, когда рука Стража внезапно обхватывает его челюсть, слишком уж фамильярно раскрывая шов маски. Все чувства Томми надрывным воем кричат об опасности. Он предпринимает слабую попытку отшатнуться, но хватка Стража лишь крепче сжимается на его подбородке, до синяков врезаясь в кожу, и вся энергия окончательно выветривается из тела. Мужчина запрокидывает его голову назад, чужие пальцы в перчатках открывают рот, игнорируя низкое рычание, которое нарастает в его груди наравне с пронзительной паникой. — Н-не н... — Слова прерываются металлом, вонзающимся в его челюсть с гораздо большей силой, чем осталась в нём, и Томми ничего не остаётся, кроме как замереть на месте, когда флягу подносят к его губам и опрокидывают в рот. Жидкость терпким сиропом разливается по языку и втекает в горло, несмотря на его отчаянные трепыхания. Он лихорадочно пытается вдохнуть носом и давится, захлёбываясь жижей, сводящей зубы. Страж через тонированное забрало противогаза наблюдает за потугами подростка не глотать, хмыкая на его явный проигрыш. После мужчина осматривает его рот, прежде чем равнодушно отпустить челюсть. Томми с щелчком стискивает зубы. — Хороший мальчик, — насмехается Страж, словно обращаясь к ёбаной собаке. Томми жалобно хрипит, когда его маску снова закрывают. — Ч.. что… — Язык кажется свинцовым во рту, и он вяло моргает разом потяжелевшими веками. Холод пробегает по его спине, странная медлительность окутывает мысли и тело, и жалкий стон проползает по его горлу, искажённым эхом прорываясь через фильтр маски. — Зелье слабости. — Страж склоняет голову, проводя большим пальцем под его глазом. Металлический холод потоком расползается от места прикосновения. — В конце концов, не хотелось бы, чтобы ты использовал силы. Иронии происходящего почти достаточно, чтобы заставить его усмехнуться, а то и рассмеяться, но вместо этого он просто утомлённо моргает, дрожа и кутаясь в отсыревшую одежду, и съёживается у стены, вминаясь в неё всем телом. — Я принесу тебе что-нибудь поесть, — наконец сообщает Злодей, и один лишь этот факт посылает по телу Томми волну спокойствия, впервые ощутимого в тускло освещенной пустой комнате, на полу которой лежит один единственный матрас. — Надеюсь, ты любишь картошку. - Час ощущается вечностью. Его мысли проплывают в голове слишком медленно, а тело чувствуется до отвратительного слабым, когда он пару раз рьяно дёргает цепь за спиной, прежде чем сдаться, замерев в лежачем положении на боку, глазами неотрывно следя за дверью. Одна рука его, как оказалось, обмякла и была полностью бесполезной, а в другой едва могло набраться достаточно сил, чтобы соединить пальцы. Тревога извилистым плющом вьётся внутри, и он зажмуривается. Несмотря ни на что, больше всего ранит именно Дрим. Гложет его изнутри короткими резкими словами и болью в рёбрах, подчистую смытую силами Целителя, но всё ещё окрашивающую его кожу чернеющими пятнами синяков. Шут, Сирена и Немезида пропали. Пропали. Не умерли. Томми сворачивается калачиком, как он только может со стянутыми за спиной руками, вжимаясь лбом в колени. Шут и Немезида… их бы там не было, если бы не он. И он был чертовски бесполезен. Это всё? Он впивается взглядом в тёмную ткань, обтягивающую его тощие колени. Неужели это всё, что я смог сделать... Два месяца радиомолчания, изоляции в собственной квартире, терзаний вопросом, что, всего святого ради, он сделал не так, и теперь... — Ты не следовал правилам, простым правилам. — Если уйдёшь сейчас – не трудись возвращаться. Тебе не понравится. — Я был к тебе предельно снисходителен. — Томми. — Подумай о том, что натворил. Он вяло ударяется лбом о колени, потому что ему чего-то точно не хватает, должно не хватать. Чего-то в отчаянном желании Дрима вытащить его из происходящего к чертовой матери, чего-то в том, что его бросили в порту несмотря на Шлатта, разгуливающего там же, и... Сирена. Почему именно этот грёбаный ублюдок из всех, мать вашу, Злодеев... Цепи с протяжным звяканьем натягиваются, едва позволяя ему перевернуться на спину, и Томми вонзает взгляд в потолок. Беспомощность, которую он презирает всей своей сутью, ненасытным зверем сворачивается у него в груди. Он чувствует себя собакой, грызущей кость, которая давным-давно утратила всякое мясо. Псом, которым двигает отчаянное желание утолить голод в своём желудке, как им двигает тоска по Дриму, желание вернуть всё на круги своя, когда он стоял, чётко уверенный в своём месте, по правую руку от наставника. Когда он знал, что всё было хорошо… всё было хорошо, пока рядом был Дрим. Всё… всё на свете стоило того, если на кону стоял Дрим, и всё же... Впервые он обнаруживает, что в его груди эта истина не чувствуется так же правильно, как и всегда. Реальность ситуации, её действительность — это то, что он не может игнорировать, как бы отчаянно этого ни желал. Ослепляющая боль и без того изломанных рёбер, разбивающихся под ударом неоново-зелёной силы Дрима и... Пронизывающий холод бетона, на котором его бросили, оставив полностью в распоряжение Стража... В этом чувствуется предательство. Чуть кислое, горьковатое на языке. Невозможное, потому что Дрим… Он не должен был... Томми думает о Уилбуре. Уилбуре с его чуткими глазами, на блюдечке преподнесённым родством и пониманием самых глубин его души. Уилбуре, каждое касание которого оставалось на его коже синим отпечатком, расписав его сердце так же, как мужчина расписал стены спальни Томми природой и животными, чтобы заполнить пустоту, дыру, оставленную Дримом. И… — Я хочу знать о тебе всё, хочу, чтобы ты раскрыл и обнажил себя, чтобы ты рассказал мне всё, что знаешь. Я хочу знать, что заставляет тебя грустить, хочу знать, что делает тебя счастливым, хочу слышать, как ты смеёшься и плачешь. Я хочу слышать, как ты кричишь. — Я хочу, чтобы ты доверял мне, целиком и полностью. — Положись на меня. — Мягкость свитера Уилбура под его щекой, ласковое прикосновение подбородка к макушке, когда он осмеливается хоть на одно малюсенькое мгновение вверить себя рукам человека, предлагающего так много и ничего не требующего от Томми взамен. Слова Уилбура водоворотом захлёстывают его сейчас, лежащего скованным и дрожащим в сохнущей на холоде одежде, пока по венам разливается зелье слабости – ненужная мера предосторожности, так как ебучих сил, которых можно было бы использовать, чтобы сбежать, у него просто нет. Дрим в этом добросовестно убедился. Он не чувствует в кармане телефон и может лишь догадываться, что Страж, вероятно, забрал его. Сомнительно, конечно, что он всё ещё работает – Томми насквозь промок и, если совсем уж честно, не имеет ни малейшего блядского понятия почему. Как не имеет понятия и о том, что вообще могло произойти, чтобы после он очнулся промёрзшим, как грёбаный... Томми тяжело выдыхает. Его мысли возвращаются к той херне, что он нашёл в башне Шлатта, но... У него так и не выдалось ни секунды, чтобы взглянуть на бумаги, и теперь сожаление скручивается в его груди. Оно подталкивает его дальше, и подросток хмурится, дёргая головой в стороны, поражённый внезапной мыслью: — Слаймсикл? Тишина – единственный ответ, который он получает. Томми подтягивает колени под себя, выгибая спину и прижимаясь лбом к матрасу, чтобы приподнять своё ослабевшее тело. Желудок вздымается волной тошноты, комом застревающей у него в горле, и он замирает в таком положении, долгое время просто дыша с открытым ртом, прежде чем осмелиться припасть обратно к стене. — Слайм? — Цепь громко звенит, когда он криво-косо изворачивается, чтобы толкнуться тканью капюшона в промёрзлый бетон. — Чарли? Тишина, сплошным туманом повисшая в комнате, становится громче. Он сглатывает. — Слайм? — переспрашивает подросток, и его голос срывается. — Если... если ты меня слышишь... Ответа всё ещё нет, и Томми, к собственному изумлению, чувствует, как дрожат его губы, и смаргивает влагу, взглядом впиваясь в пол и сглатывая густую желчь. Его сердце тисками стискивает что-то крайне схожее с физической тяжестью, когда он подтягивает колени ближе, слепо тыкаясь в них лицом и лихорадочно дрожа. - — Извини, — тихо шепчет он, но кому именно – не уверен. - Ручка дёргается, заставая Томми врасплох и заставляя подпрыгнуть на месте, отшатываясь к прохладе стены и едва не заваливаясь набок. Затёкшая нога немного бесполезно дёргается в сторону, и новая волна дрожи пробегает по его телу, когда ноющая ступня упирается в матрас, удерживая его в шатком вертикальном положении. Острая боль искрой вспыхивает в пятке, и он яростно промаргивается, когда со звучным щелчком над ним загорается одна-единственная лампа. Страж входит в комнату с подносом в руке, подталкивая спиной дверь, и... Томми бегло рассматривает мужчину снизу вверх: сверкающие полированным золотом доспехи, остроконечный трезубец на спине, пышущий жаром невысказанного обещания, и противогаз, тёмным пятном сидящий на лице Злодея и скрывающий любой намёк на эмоции. Он всегда находил Стража жутким. Имея дело с Сиреной и Ангелом Смерти, да даже Кровавым Богом, он мог наблюдать в чужих глазах блеск, бегло замечать, как морщатся их лбы и опускаются брови, различать, хоть и смазано, очертания лиц за разноцветными масками – все те малейшие признаки, выдающие в Злодеях человечность. Но когда дело доходит до Стража, Томми видит только себя, отражённого в бездонном стекле напротив. Хрупкого и жалкого себя в только начинающей просыхать толстовке, прибившегося к стылому бетону стены. До ужаса беззащитного и слабого, разбитого себя со льдом зелья, застывшего в венах и сковавшего его конечности удушающей тяжестью. От Красного Хаоса, знакомого миру, не осталось и следа. На его месте теперь лишь изломанная тень, скорчившаяся в отражении забрала Злодея. Тихий хлопок оповещает о закрытии двери, и Страж проходит глубже в комнату, опускаясь на одно колено, чтобы поставить поднос на пол. Томми искоса поглядывает на единственную миску картофельного пюре, чувствуя болезненную судорогу, скручивающую желудок. Слишком чертовски долго, грёбаные часы, в его рту не было ни крошки. Рядом стоит стакан воды с трубочкой, и его рот внезапно ощущается ватным, а язык машинально пробегает по отслаивающейся плёнке крови на пересохших губах. — Я тебя покормлю, — декларирует Страж, и Томми вздрагивает, хмуро вглядываясь в него из тени капюшона. — Мы можем сделать это по-хорошему или по-плохому, — холодно продолжает Злодей нечитаемым тоном. Мужчина отстранён, почти клиничен в том, как автоматизировано поднимается его крупная ладонь, нависая над не принадлежащей ему маской. Когда Томми не предпринимает попытки протеста, он нажимает невидимую глазу кнопку и шов на маске раскрывается. Где-то в желудке тугим клубком скручивается гнев от явного треклятого унижения, когда Страж подносит ему стакан ко рту. Упрямый. Гордый. Томми взобрался на вершину мира, стоя бок о бок с самим Героем Номер Один. Но он не был глуп. Он наклоняется вперёд, целое мгновение тыкаясь в поисках соломинки, прежде чем, закрыв глаза, жадно втянуть прохладу жидкости – блаженство для его пересохшего горла. Протестующий звук срывается с его губ, когда стакан, всё ещё наполовину полный заветной воды, отнимают у него, откладывая в сторону под его косым взглядом. Он подавляет желание умолять о большем. Страж ничего не говорит на это, зачерпывая ложку пюре и протягивая ему. Томми чувствует, как жар ползёт по кончикам его ушей, но нехотя открывает рот, обхватывая металл губами и со скрежетом зубов стаскивая с него еду, чтобы убедиться, что забрал всё до единого и... Это... на удивление хорошо. На языке вспыхивают вкус масла и мускатного ореха, на которые его желудок признательно урчит, и следующую ложку он принимает с меньшей неохотой. Его веки устало трепещут, пока Томми проглатывает ложку за ложкой, изо всех сил стараясь не сводить глаз со Злодея... Он отворачивается, когда в тарелке остаётся ещё примерно половина, и гулко сглатывает, чувствуя тянущую волну тошноты, перекрывшую глотку. Ложка зависает в воздухе перед ним ещё на пару секунд, прежде чем громко опуститься в миску. Соломинка прижимается ко рту, и он раскрывает его ровно настолько, чтобы схватится за неё, справляясь лишь с двумя глотками, прежде чем сдаться. Трубочка медленно выскальзывает из несопротивляющихся губ. Броня Стража шумит мерным звоном, и стакан неторопливо отставляют в сторону. Отрешённый, он скорее подсознательно замечает, что шов на его маске снова закрыт, и лишь слабо вздрагивает в ответ на чужую руку, касающуюся его потного лба. — Это не должно так сильно влиять на тебя, — бормочет Страж, большим пальцем приподнимая веко Томми, чтобы рассмотреть расширенный зрачок. Если бы ты спросил, я бы с превеликим удовольствием рассказал, что уже проебал целую тонну крови, с ворчанием думает Томми, вяло отворачиваясь теперь, когда его желудок приятно полон, а жажда утолена. Хуëвое сочетание с зельем. Долгое время он парит, укрытый дымкой умиротворения, а затем резко врезается обратно в сознание и отшатывается, когда его рот ни с того ни с сего раскрывают, заливая в горло что-то новое. Жидкость булькает в глотке, и он протестующе скулит, чувствуя, как сжимается желудок, явно противясь продолжению банкета. Его ноги обессиленно брыкаются, целясь куда-то вперёд в попытке вырваться из чужих рук... …но Страж железной хваткой удерживает его на месте, с глухим щелчком закрывая маску и надавливая на его челюсть, не оставляя ему иного выбора, кроме как сжать губы и послушно проглотить. Звенья цепи оглушающая громко гремят, ударяясь друг о друга, когда он остервенело дёргается от руки, плавным движением скользящей к его горлу и надавливающей на нежную кожу, побуждая его сглотнуть и... — Тебя вырвет, и ты захлебнешься собственной рвотой, — предупреждает Страж, наблюдая за страданиями Томми ещё мгновение, прежде чем отпустить подростка, без точки опоры заваливающегося на бок. Мир вокруг ходит ходуном, мерцая всеми цветами, пока он из последних сил пытается удержать наплыв тошноты, тягучей слизью подступившей к горлу. Дрожь отвращения пробегает по позвоночнику, и он изнемождено прикрывает глаза, когда живот чуть отпускает. — Нахуй… сходи, — выдыхает Томми, путаясь в словах и буквально ощущая бледность своей кожи сейчас, когда он, тяжело дыша распахнутым ртом, утыкается в жар маски, его кожу покалывает пелена лихорадочного пота, а желудок мучительно скручивает. Страж не удосуживается ответить, броня снова гремит, и мужчина выпрямляется с подносом в руке, оставляя Томми – взмокшего от пота и судорожно подрагивающего, изо всех сил пытающегося удержать то дерьмо, что влили ему в глотку, в желудке – жалко вжиматься лбом в матрас, не имея сил ни на что другое. Дверь снова закрывается, вверяя его темноте. - Томми не знает, сколько времени остаётся один на один с собой в этой дурацкой комнате, но в какой-то момент он начинает ощущать, как странное, непривычное оцепенение, пустота даже, пробирает его насквозь, растаскивает на куски. Он пытается бороться с ней, мёртвой хваткой цепляясь за ярость, которая червём извивается внутри него, корявая и тёмная по всему своему существу, и... - Он начинает скучать по тишине. - Есть что-то методичное в жестокости и насилии, разительно отличающееся от того, что Томми знал, будучи Героем. Он предельно чётко понимает это, пока его пальцы щёлкают в чужих ладонях один за другим, а лодыжки скручивают и выворачивают наизнанку с тошнотворным хрустом костей, рваным звоном отдающимся в ушах и не прекращающимся, пока он не почувствует, как они прорывают его истончившуюся плоть, и... — Я ни черта не знаю! — свирепо выкрикивает Томми, едва ли не рыча от безысходности, и отчаянно вцепляется в чужие руки, пытаясь ослабить их хват на своих запястьях. Его кожа разрывается, распарывается под чуждыми прикосновениями, разливаясь густой бордовой кровью и россыпью иссиня-чёрных синяков на побелевшей коже. — Пожалуйста... - Он начинает скучать по одиночеству. - Он чувствует жёсткий скрежет, а после – хруст лодыжки в чужом захвате, чувствует жажду крови, витающую в воздухе. Всхлип, почти даже вой страха теряется среди истеричных прерывистых вдохов, обжигающих его горло кислородом, когда его дёргают назад с такой силой, что разум на секунду леденеет в оцепенении под мелодичный звук влажного треска. Оба его плеча выворачивают, оставляя его давится воздухом, спёртым в груди от ослепляющей боли. — Расскажи мне, где Шут, — требует Страж ровным, отточенным тоном, подтаскивая Томми к стене и врезая в ледяной бетон. — Расскажи мне, что задумал Дрим. — Да я, блять, не знаю!.. — Томми выгибает спину, беспомощно пинаясь, но Страж вонзает его лицо обратно в стену, выворачивая руки так сильно, что на секунду, на одно жалкое мгновение, кажется, что его мышцы только что выдрали под чистую. Ужасный, убогий звук, проползающий по его горлу, невольно срывается с губ. Зубы крепко сжимаются, когда его, с провисшими плечами, откидывает куда-то на пол. Томми, отчаянно стараясь притянуть под себя колени, чтобы облегчить боль, жгучим потоком растекающуюся по рукам, медленно отползает к стене... Но Страж безжалостно протягивает руку, хватая его за капюшон и оттаскивая в сторону, прежде чем снова резко отпустить. Он врезается в бетон, дрожа от непрекращающейся боли во всём теле и смаргивая горячую влагу с глаз под равнодушным взором Стража, молча наблюдающего за его потугами. — Ты заговоришь, — наконец заявляет Злодей, выпрямляясь. — Рано или поздно. — Иди нахуй, — горько выплёвывает Томми, тяжело дыша. — Я ни черта не знаю. Всё, что ты делаешь, это впустую тратишь своё собственное время, — повисает тишина, прерываемая только его дыханием, — и моё, — обиженно добавляет он после секундного размышления. Страж на мгновение медлит, глядя на него сверху вниз. — Посмотрим. Хлопок двери за его спиной – благословение, и Томми позволяет себе прибиться к стене, повернувшись к ней лицом и вжавшись лбом в утешающий холод. - Демпфер силы гнилой проволокой окружает его запястье, мерцая в темноте, пока он тщетно натягивает цепь, выкручиваясь, чтобы впиться кроссовками в стену и потянуть с такой силой, что на руках синевой вырисовываются синяки. Сломанная кость посылает волну раскалённой добела боли вверх по его руке и остаётся проигнорирована, когда он с новой силой упирается в стену, толкаясь с гудящим в груди рыком... — Сдаться – то же самое, что умереть. — Ты сделал достаточно. - Томми думает о Дриме. - Красный Хаос – имя, которое мир даровал ему, и Дрим рассмеялся, когда прижал Томми к груди и грубо растянулся на спине на диване, крепко сжимая его после их первой официальной совместной миссии. Томми поступил хорошо, и Дрим гордился им. Он чувствовал себя непобедимым, в груди вспыхнуло тепло, щёки покраснели, а глаза сияли. Дрим не отпускал его, одна рука свободно обнимала его за плечи, удерживая рядом. Его голос был живым, пока он сплетал планы на будущее. — Я собираюсь стать Героем Номер Один, Томми. Я собираюсь изменить этот мир и его сломанную систему, — прошептал Дрим ему на ухо, когда он почти заснул, адреналин выгорал из его организма, оставляя его сонным. — И ты будешь стоять рядом со мной. Нас будет невозможно остановить. - — Лжец! — рычит Томми, до истощающей организм боли врезаясь в стену, разрывая связки и отчаянно дёргая кандалы на своём запястье. — Ты грёбаный лжец, Дрим... - Он думает о Уилбуре. - — Хочешь, я спою тебе колыбельную? — дразнит Уилбур, обхватывая его руками, прежде чем откинуться назад, увлекая за собой Томми и аккуратно распрямляя конечности. — Думаю, я смогу вспомнить что-нибудь подходящее для детей. — Ой, иди нахуй, — фыркает Томми. Он борется с самим собой всего лишь мгновение, прежде чем подвинуться и принять более удобное положение, тяжело дыша туда, где он прижался к плечу Уилбура. На мгновение воцаряется тишина, а затем раздается тихий напев колыбельной, рот мужчины открывается... - — Пошли, Томс. — Рука ещё раз сжимает его плечи, прежде чем мужчина отступает. Тёплая ладонь скользит в его, и длинные пальцы переплетаются с его дрожащими руками, прежде чем Томми успевает подавиться странным звуком, подкравшимся к его горлу. — Положись на меня. - — Я рад, — отвечает ему друг, притягивая его ближе и практически обхватывая руками. Томми закапывается всё ближе, глубоко погружаясь пальцами в свитер мужчины и отчаянно пытаясь продержаться так ещё немного. - Плавая в пучине полубреда, он задаётся вопросом, потрудился ли Уилбур полить Клементину. - Целитель появляется через час после каждого сеанса, знаменуя свой приход тихим шелестом ткани и пристальным взглядом Стража, наблюдающего за ними обоими из дверного проёма. — Почти всё, — тихо сообщает ему Целитель, следуя инструкциям Стража о том, что лечить, а что не лечить. Его ладонь нежно проходит по изувеченным конечностям и раскрашенной плоти, заставляя Томми отшатнуться, кривясь от сдвига костей под кожей. — Я всегда… всегда хорошо сращивал кости. — Это бессмысленная болтовня, которая легко пролетает мимо ушей Томми, не отводящего взгляд от тонированного забрала Стража. — Даже.. даже шрамов не останется, вот прям ни единого, так что… так что да, вот так вот. — Мужчина натянуто усмехается. — Полагаю, небольшое утешение. Томми не упоминает о своей пятке, мучительно горящей внутри его ботинка, как не упоминает и о влажно пульсирующей боли, иголками пронзающей его ногу. Когда дверь наконец закрывается, он просто позволяет себе занырнуть в темноту. - Уилбур разочарованно проводит рукой по кудрям, в сотый раз прохаживаясь взад-вперёд. Жар внутри камеры заставляет его волосы облепить лоб, и он замирает, глядя в одностороннее зеркало, насмешливо поблескивающее на него под светом. Мужчина намеренно разворачивается на пятках, вжимая ладони в обсидиановую стену. Истощающий эффект мгновенно пробирает организм, вызывая дрожь изнеможения в мышцах, и он разочарованно вдыхает и выдыхает горячий воздух. Синева едва держится на его коже, оставаясь на теле последним отчаянным оттенком голубого, но уже медленно ускользая, уступая место человеческой бледности. Лопатки неприятно покалывает. — Остынь, — кричит Квакити из соседней камеры, и Уилбур досадливо закрывает глаза, морща лоб. — Я буквально слышу, как ты круги нарезаешь, чувак. Только хуже делаешь, себе хоть услугу окажи и успокойся. — Отвали. — Услуга за услугу, понимаешь. — Его собственные слова безжалостно насмехаются над ним, издеваются, оглушающим воем прокручиваясь в голове, пока он сам не задаётся вопросом, не сходит ли с ума. Из всех возможных людей... Это должен был быть именно его Томс. Его восхитительный, яркий, находчивый Томми и... В этом всём, что самое ужасное, есть смысл. Всё сходится. Сходится в самом худшем понимании этого слова, и Уилбур чувствует, что его скоро снова затошнит. Красный Хаос. Кость в его горле. Герой, неутомимый и непоколебимо верный Дриму. Он не должен был быть ребёнком. Не должен был быть шестнадцатилетним с опустошёнными глазами, который хмурился и выплёвывал остроты налево и направо. Который смотрел на него с тем отчаянным желанием, которого Уилбур не заслуживал, но всё равно неистово жаждал. И Уилбур… — Меня сейчас вырвет, — уверенно заявляет он уже вслух, впутывая обе ладони в кучерявые волосы, и спотыкается, падая на кровать. — Сирена... — долетает до него голос Немезиды из камеры напротив. — Я знаю, что ты расстроен, но Шут прав. Да плевать я на это хотел, Уилбур до скрежета сжимает зубы, пытаясь сдержать желчь язвительности, заполнившую его горло и рвущуюся наружу. Томми где-то там, раненый, а я застрял в этом грёбаном месте... Это была последняя отчаянная попытка. Осознание того, кем именно всё это время был Красный Хаос, камнем осело в его груди, заставляя его застыть, потому что Томми принадлежал ему. Его защите. Его любви. Легче всего далось предложить сделку – пообещать себя при условии, что Томми останется лежать там, где он был. Дрим, не колеблясь, согласился. До сих пор кажется непостижимым, что Герой, пожертвовавший ради него всем, был не кто иной, как Томми. Одно только это заставляет что-то извилистое, собственническое и такое правильное, верное всем своим существом, затопить его сердце. Его Томми, который громко и заливисто хохотал на снегу, а после упал в его объятия, окунаясь глубже и слабо дрожа на колющем морозе. Томми, так отчаянно отдающий себя кому-то, что исчезновение оставляло его опустошённым и потерянным. Уилбур никогда не был верующим, но, возможно, всë это было предрешено. Их судьбы переплелись с той самой ночи и случайной встречи в кафе, когда голубые глаза встретили его тусклый взгляд, а тонкие губы презрительно искривились, обнажив белизну зубов. Очаровательный. Умный. Преданный. Мучительно жаждущий прикосновений и отчаянно зависимый. И всё это из-за Дрима. Уилбур засовывает руки в карманы пальто, прежде чем сжать кулаки, прекрасно осознавая камеру, направленную на их «комнаты» и пристально наблюдающую за ним. Он не видел Героя Номер Один с момента их противостояния, но ему очень хочется обсудить с ним кое-что. Желательно после того, как он выбьет ему пару зубов. Возможно, он даже будет достаточно любезен и вытащит несколько плоскогубцами. — Я понимаю, что ты волнуешься, но так ты лишь сильнее накручиваешь себя. — Её голос звучит настороженно, умоляя его выслушать, понять, и напряжение скатывается с его тела как снежный ком. Он заставляет себя расслабить окоченевшие плечи. Техно и Фил придут за ним. Это лишь вопрос времени. А Томми... Я иду за тобой, обещает Уилбур, сжимая челюсти и наклоняя голову вперёд, вдыхая в лёгкие горячий воздух. Просто немного подожди, солнышко. Я больше никому не позволю причинить тебе боль. - Томми резко подаётся назад, отшатываясь от руки, тянущейся к его лицу. Он настороженно хмурится со стиснутыми под маской зубами и тихим рычанием, вибрирующим глубоко в груди. Кровавый Бог замирает, глядя на него глазами, странно сверкающими в ненасытной темноте комнаты. — Здравствуй, Тесей.