Hush Now (You Were Lost but Now You’re Found)

Ему восемь, когда он встречает Дрима. Или, по крайней мере, он так думает. У него ничего нет, он ничто. Не более чем мальчишка без имени. Одежда на нём рваная, украденная или выкопанная из мусорки. Кожа покрыта толстым слоем грязя, а волосы – тёмный сальный моток, свисающий перед опустошёнными глазами. Он насторожен, недоверчив. Гнев сжигает душу, подкрепляемый кровью мальчика ненамного старше, пачкающей зубы, когда они обнажаются свету. Он больше походит на животное, чем на человека, существуя засчёт инстинкта бегства, трепещущего под кожей, вписанного в плоть. Дриму тринадцать, запястье кровоточит, но рука всё ещё протянута к нему. Дрим принимает его, когда остальной мир доволен тем, что оставил умирать. - — Как по мне, ты вылитый Томми. Вода, бурлящая вокруг, смешалась с грязью – тёплая настолько, насколько он никогда прежде не испытывал. Его узловатые колени подтянуты к груди, тонкие руки крепко обхватывают их, пока он не сводит взгляда с мальчика, усевшегося по соседству. Ладони сложены на белой керамике, фигура утопает в лаймовой толстовке, слишком большой для подростковой посадки. Его волосы светлые, короткие и немного волнистые, веснушки пестрят на гордо вздёрнутом носу и струятся по щекам под зелёными, как листья деревьев ранней весны, глазами. Запястье укутано белой повязкой под рукавом. — Хочешь остаться со мной, Томми? Он отводит взгляд вниз, на воду, крепче обхватывая себя руками. - Квартира Дрима маленькая. Забита узкой кроватью на одного и диваном, видавшим лучшие времена, который втиснут перед небольшим, но увесистым телевизором. Бытовая техника громоздится на кухне, странная и несочетающаяся друг с другом. Вместо безделушек и украшений – книги и только книги, сваленные в кучи по углам, а также ноутбук, каждую секунду дня светящийся белым светом многочисленных незакрытых вкладок. Первые несколько недель Дрим дремлет на полу рядом с кроватью, пока Томми сворачивается клубком без сна, устроившись на боку и глядя вниз на странного подростка, который его приютил. Каждую ночь слежка кончается одеялом, сброшенным на спящего внизу, когда Томми выворачивается, чтобы улечься спиной к другому мальчику. Каждое своё утро он встречает заново укрытый. - Первая толстовка, отданная ему Дримом, красная и слишком большая. Ткань повисает на плечах как мешок, рукава натянуты тысячью складок, а капюшон низко опущен, затеняя лицо, когда он усаживается рядом с подростком, глядя на протянутую бумажку. — Твоё имя, — поясняет Дрим, постукивая ручкой по пятёрке клякс на листе. — А твоё? — становится первыми словами, которые он произносит. Дрим вздрагивает от удивления, а зелёные глаза устремляются вниз. Губы Томми сами собой жмутся в тонкую линию, плечи тянутся к ушам. — Покажи, — требует он сипловато. Дрим смотрит на него ещё мгновение, прежде чем улыбнуться. - Той ночью Томми сжимает в ладошках листок, вырванный из блокнота, и всматривается в девять странных символов, которые значат для него больше, чем он может выразить словами. Т О М М И Д Р И М — Томми, — тихим приглушённым шёпотом произносит он, облизывая пересохшие губы, — Дрим. — Сглатывает, крепче прижимая колени к груди в пустой комнате, неосознанно отслеживая шум воды в ванной. — Томми и Дрим. Это похоже на обещание. На что-то новое. Что-то, чего он не понимает, но так отчаянно хочет. - Дрим слишком высок для своих лет и выглядит старше, чем он есть. Его плечи широко и гордо расправлены, а глаза блестят. Томми маленький и истощённый, с забитым выражением во взгляде. Большую часть времени он проводит сутулясь и следуя за Дримом, куда бы тот не пошёл, словно искажённая тень. — Не обязательно ждать меня, понимаешь? — говорит ему Дрим, запирая входную дверь. Томми выглядывает из-за угла кухни, подмечая бледность щёк мальчика и лёгкую хромоту, несмотря на все попытки их скрыть. — Сходи на улицу, заведи друзей. Неподалеку отсюда есть детская площадка. — Мне не нужны друзья, — отвечает Томми нахмурившись. — Только ты. Дрим замирает в полусогнутом состоянии, с наполовину стянутыми кроссовками, а затем выпрямляется, глядя на него и уже открывая рот, чтобы... Со вздохом захлопнуть, потому что это старый спор, ведь Томми теперь девять, и он упрям до безобразия. — Тогда пойдём вместе на детскую площадку, — решает Дрим, поднимая руку, чтобы почесать затылок. Томми оживляется, с надеждой глядя на него. — Давай-давай, — он дёргает головой в сторону двери, на губах – усталая, но искренняя улыбка, и Томми с ответной ухмылкой несётся к нему. Иногда Дрим исчезает на часы, оставляя его наедине с самим собой и книгами, повествующими о мирах, одновременно волшебных и невиданных. Каждая проходит отбор в библиотеке, мешаясь с учебниками по математике, грамматике, истории и всевозможно странным темам, которые привлекают внимание Дрима во время их еженедельных поездок в пыльные залы. Он рассказывает Дриму о последней из них, которую дочитал. Тёплый летний ветер шелестит вокруг. Томми тщательно отслеживает, чтобы шаги соответствовали шагам старшего, стараясь не ускорятся, несмотря на волнение, бурлящее внутри, поскольку площадка становится всё ближе и ближе с каждым мгновением. — И они типа полурыбы-полулюди, Дрим, разве не круто? Сначала я подумал, что у них только головы рыбоподобные, потому что как-то же они издают этот жуткий звук, чтобы заманивать идиотов вниз и топить, понимаешь? Но потом я поискал дальше и обнаружил много полуобнаженных дам, что было немного странно, не буду врать... Дрим задыхается испуганным хрипо-смехом, на что Томми ухмыляется, гордясь собой. Терпеливый прежде, едва асфальт сменяется песком, он, не теряя времени, стягивает ботинки с носками, отбрасывая в сторону, и, практически искрясь от возбуждения, бросается к качелям. Уже поздно, лунный круг свысока освещает их, единственных на детской площадке в этот час. Цепи качели холодны в его хватке, ноги упираются и в следующий миг толкают. Сердце сжимается в груди, когда качель движется, унося его с собой – голые пальцы ног рисуют узоры на мягком песке. Цепи звенят сбоку, когда Дрим падает на соседнюю сидушку. — Качался когда-нибудь? — спрашивает он, заметив, что Томми раз за разом толкается, откачиваясь пару вперёд-назад, прежде чем снова замедлиться. Ритуал повторяется ещё раз, и Дрим смотрит на Томми, задумчиво наклонив голову. Тот поджимает губы, взгляд убегает в сторону. Пауза – и снова раздаётся тихое металлическое звяканье, в сопровождении еле слышных шагов, а затем его слегка дёргает назад. Пальцы Томми сжимаются, он откидывает голову, чтобы посмотреть на старшего мальчика, перехватившего цепи его качели. — Держись крепче, — говорит Дрим, оттаскивая Томми назад, а затем с силой толкая. У Томми ухает в животе, когда качель подскакивает и пикирует обратно. Руки Дрима снова хлопают его по спине, отправляя всё выше и выше с каждым касанием, пока не начинает казаться, будто он взлетает. Томми девять, голые ноги вытянуты вперёд, пока ветер проносится мимо. — Выше, — задыхаясь, просит он. — Выше, Дрим, выше! Дриму четырнадцать, он ухмыляется – хромой и с мешками под глазами, а Томми... Томми думает, что впервые в жизни понимает, какого быть счастливым. Благодаря Дриму. Это всё благодаря Дриму. - Дрим сжался на кровати, повернув голову и закопав её в сгибе рук. Взгляд ни на сантиметр не сдвигается со стены, когда Томми заглядывает в комнату. Не дёрнувшись даже на тихий скрип двери, Дрим пропускает его, босиком ковыляющего к кровати с охапкой бинтов и аптечкой. Предметы первой необходимости раскладываются по покрывалу, прежде чем он взберётся на поясницу своего Дрима. Зелёные глаза скользят вверх в знак признания, а затем снова улетают. Напряжение в спине медленно слабеет, пока пальцы Томми прижимаются к коже, скользя вниз между грубыми твёрдыми трещинами в плоти – по глубоко нарисованному насилию. — Останутся шрамы, — прямо сообщает Томми. Уже десятилетний, он тянется к бутылке с дезинфицирующим средством и вскрывает, заливая раствором чистую тряпку. — Знаю. — Дрим отвечает грубым выдохом, когда Томми давит на раны, уверенными движениями вытирая кровь, всё ещё вяло сочащуюся после душа. Пульсирующее напряжение вдоль позвоночника Дрима – единственная реакция, пока он растирает мясо особенно глубокого пореза. — Томми... — Прекрати, — бормочет Томми. Тряпка сдавлена в пальцах, но осторожность просачивается в касания, пока он натягивае кожу, чтобы убедиться, что способен её сшить. — Я уже знаю всё, что ты собираешься сказать, и мне наплевать, Дрим. Вот прямо чистейше похер. — Дрим прикрывает глаза, поворачивая голову, чтобы зарыться лицом в подушку под собой. — У тебя в любом случае не получится зашить это самостоятельно, тупица. Он бросает тряпку на пол и тянется за иголкой с ниткой, фамильярно вдевая последнюю в ушко и туго затянув узел. — Тебе... — Без обезбола, — Дрим обрывает со вспышкой паники. — Не... — Ладно, ладно, расслабь булки, чувак. Дрим давится хриплым полу-смешком, полу-шоком, что Томми вписывает в свое резюме победой. Он двигается вперёд, вводя иголку с ниткой в кожу и слои ниже одним плавным движением, вытягивая нить после и наблюдая, как та утягивает плоть. Первый узел достаточно легкий в создании, плотно сводя края рубца воедино. — Ну знаешь, это было бы в разы проще с щипцами, — заявляет Томми в основном для того, чтобы отвлечься. Мышцы Дрима сокращаются, дрожат от боли, которую тот изо всех сил пытается скрыть. — Не люблю, когда меня щипают. — Да, что такое удар ножом, вот щипок – кошмар наяву, чувак, я бы скорее убился, — голос сухой, когда он снова завязывает нить и туго тянет. Волосы Дрима мокрые на подушке, странно торчат там, где были растрепаны полотенцем. Томми делает мысленную пометку прибраться в ванной, прежде чем отправляться спать. - — ...Дрим, это ненормально, — проговоривает он почти час спустя, вынужденный включить настольную лампу, чтобы видеть, с чем работает – солнце уже начинало садиться за окном. Томми ещё не зашил и половины, а пальцы Дрима уже побелели, вонзившись в подушку. Губы упрямо сомкнуты, несмотря на железобетонное напряжение в плечах и колючую дрожь, не оставляющую тело. — Без, без, — голос Дрима слабый и охрипший. — Без обезбола, Томми, без... — Я знаю, — обрывает он. — Я знаю, Дрим. Я знаю. Выдох Дрима хрипит в груди, и Томми поднимает руку, грубо вытирая глаза с резким выдохом через нос. Взгляд на долю секунды взлетает к тёмным буквам у основания шеи Дрима – словно клеймо на чистой плоти. Он поджимает губы, снова вдевая нитку в иглу. — Я ненавижу их. Дрим не отвечает, и Томми делает вид, что не слышит его колеблющегося дыхания, когда в очередной раз вводит иглу под кожу, до скрипа стиснув зубы во время работы. - — НЕТ! Я... Томми, ты не можешь на полном серьёзе заявлять эту херню! Ему одиннадцать. Разбитые тарелки и стаканы покрывают пол, осколки сверкают тусклой белизной под кухонным светом, пока грудь Дрима часто вздымается. Он поджимает губы. — Ты не можешь справиться с этим в одиночку, Дрим. — Томми не съёживается, упрямо вскинув подбородок и скрестив руки, утопая в толстовке, которую позаимствовал у старшего. Слишком гигантские рукава свисают на манер лап, судорожно зажатые в его пальцах. — Какой смысл мне быть здесь, если ты не собираешься меня использовать? — Ты... — Дрим резко поворачивается на пятках, и по кухне разлетается звонкий удар, когда тостер ударяется об пол. Томми провожает его равнодушным взглядом. — Ты не понимаешь, о чём просишь! — слова Дрима переполнены яростью настолько же, насколько и беспомощностью. Грудная клетка выставлена напоказ, румянец растёкся по лицу и вниз по шее. — Ты просто ребёнок! Глупый, наивный маленький ребёнок, который даже мизерного понятия не имеет, о чём просит! — Я чётко знаю, о чём прошу! — голос Томми разносится по кухне, рот кривится в рычании. — Я знаю, Дрим, потому что последние три года я наблюдал, как всё это расправляется с тобой! Рука Дрима обвивается вокруг кофеварки, совершенно новой, использованной буквально единожды. Плечи колотит от прерывистого дыхания, когда он отворачивается от Томми – техника отправляется в беспорядочную кучу на полу, когда Дрим вжимает обе ладони в холод стойки, чуть опускаясь. На спине у него шрамы – старые и новые, швы, наложенные Томми, натягиваются в изгибе позвоночника. Как минимум два уже разошлись и кровоточат по краям. — Я взял тебя к себе, чтобы защитить. — Дрима выговаривает грубо, надрывно и захлёбываясь слишком многим, что он хочет сказать. Томми делает осторожный шаг вперёд, помня об осколках на полу, пока пробирается к старшему на цыпочках. — Я приютил тебя, потому что не хотел, чтобы ты прошел через то же грёбаное дерьмо. — Дрим поворачивает голову, и ярко-зелёный глаз впивается в его голубой. — Ты когда-нибудь видел счастливого Героя, Томми? Квартира маленькая, они живут в ней вдвоём. Односпальная кровать и диван, видавший лучшие дни, втиснутый перед небольшим громоздким телевизором, как и прежде, достаточно редко используемым. В стопки свалены книги, старые и новые, всевозможно странные темы пылятся друг на друге, журналы и газеты с каракулями на полях, исписанных двумя разными руками. — Это уродство. — Дрим поворачивается, судорожно пожимая плечами, прежде чем опуститься на пол, спиной оставляя на белых шкафах красный след, но, кажется, почти не замечая этого. — Вся Геройская жизнь... за кулисами творится гораздо больше, чем мир знает. — Ясен хрен, — умно говорит Томми, выставляя ладонь на бедро. — У меня есть грёбаные глаза, знаешь ли. — Ты такой болтливый шкетяра, — Дрим опускается всё ниже, — и упрямый…такой чертовски упрямый. Дрим жил тут один до него, и Томми понимает, что это неправильно. Даже если квартира намного лучше, чем холодные улицы, бывшие его жизнью. У Дрима нет ни родителей, ни опекунов, только меркнущее воспоминание о друге, от которого он кривит лицо с сожалением и зажмуренными глазами. Всё, что у него есть, – Томми. Всё, что есть у Томми, – Дрим. — Ты хочешь изменить систему, я тоже. — Он плюхается на пол перед старшим, сжимая слишком длинные рукава, прежде чем наклониться вперёд. — Дай мне помочь. — Ты ребёнок, — голос Дрима слабеет. — Это не то, чего я хотел для тебя. Я приютил тебя не для того, чтобы использовать, Томми! — Знаю, — Томми смотрит ему в глаза непоколебимо и решительно, — именно поэтому я доверяю тебе сделать это. - Томми смотрит на себя в причудливо большое зеркало над ванной. Грудь обнажена, толстовка безвольно зажата под руке, а тени протянулись под глазами. Он долговязый, всегда был и будет таким, и доспехи Красного Хаоса, затянутые под толстовкой, были призваны компенсировать собой эту его упущенную ширину в плечах. Преднамеренный дизайн, над которым они с Дримом долго спорили, пока не подобрали идеал формы, не стесняющей движений ни в плечах, ни в спине. Быстрый рост спонсировал ему шесть футов еще до наступления четырнадцати, и многочисленные утра были проведены после – с подбородком на плече его наставника и зубной щеткой, безвольно зажатой во рту. Всё ещё в полусне, он дрейфовал, пока Дрим суетился над своими бритьём и кремами. С концами Томми просыпался только после мазка масла, бегло нашедшего его щеку. Одни из тех моментов, которыми он искренне наслаждался, даже ворча и нерешительно стирая крем с лица. Именно Дрим показал ему, как правильно бриться, когда на его подбородке и верхней губе появились первые жалкие волоски. Его истинная гордость на добрую неделю, пока к ним мимоходом не заскочил Сапнап, с порога захлебнувшийся от смеха. — Может, у вас блондин-ген такой, — прокричал он через запертую дверь ванной, куда Дрим затолкал Томми, усадив на крышку унитаза. Руки были скрещены на груди, губы искривились после: — Дрим тоже не то чтобы бородач. Вот помню, когда он отращивать пытался... Томми в память вбился запах крема для бритья и неприятный зуд в местах, где его наставник обильно нанес его, дразняще щёлкая Томми по носу. Он помнит, с какой осторожностью Дрим вытащил футляр из-за своего собственного, обнажая деревянную ручку с металлом в основании, расколотую посередине, чтобы лезвие могло держаться. — Это немного сложнее, чем с обычной, — подметил Дрим, потирая затылок, когда глаза Томми расширились, — но друг научил меня, как тут что, и я подумал, что смогу научить тебя, теперь, когда пришла твоя очередь. — Он бережно сжал футляр, подушечки пальцев поглаживали тонкую деревянную ручку. — Знаю, что ты не любишь подарки. Можешь считать это необходимостью. Томми до сих пор хранит её и до сих пор пользуется. Он как вчера помнит, каким взрослым себя чувствовал, когда Дрим дирижировал его бритьё лезвием. Сапнап время от времени подкидывал советы через дверь, подрубив из телефона негромкую музыку, состоящую из непривычного громыхания разного рода шумов. Единственное, что объединяло все песни, – зацикленные тексты со словом мужик, втиснутым куда-то между строк. Томми сидел на крышке унитаза, запрокинув голову, царапая ножом челюсть и вытирая полотенцем крем для бритья. Твёрдая рука Дрима направляла движения, сосредоточенно очерчивая его руками его же подбородок. Зелёные глаза встретились с голубыми с гордым переблеском и улыбкой, прежде чем полотенце прошлось по остаткам белой пены. — Посмотри на себя, уже практически мужичище, — Сапнап грубо взъерошил ему волосы, когда Томми попытался проскользнуть мимо него, всё же попавшись в ловушку заброшенной на плечо руки. — Надо это обмыть! Верно говорю, Дрим? Томми не получил спиртовых, но всё равно ухмылялся, потягивая колу, пока Сапнап и Дрим спорили о правилах покера. Он сполна насладился шоком, когда обчистил их обоих всухую, и ликовал, официально признанный больше не ребёнком. После этого по утрам они с Дримом стояли уже плечом к плечу. Томми скучает по этому, протащив привычку бриться каждые два-три дня и в нынешнее время, даже если особых причин на это никогда не было. Он откровенно пытается игнорировать пустующее рядом место, прибавляющее зеркалу размеров. Его волосы определенно отросли, местами неуклюже завиваясь и торча вверх. Чёлка удлинилась достаточно, чтобы щекотать нос, если бы не подпрыгивала в постоянном беспорядке локонов, который заставлял его думать об Уилбуре. Коричневые, дико пушистые патлы, становящиеся все более и более взъерошенными с каждым привычным движением пальцев сквозь. Он отводит руки за голову, силясь собрать пряди хотя бы в маленький жалкий хвостик, прежде чем сдаться. Томми не похож на штатского. Отметины на его коже излишне странные, слишком преднамеренные. Есть причина, по которой его не встретить без длинных рукавов или толстовок, плотно скрывающих шею капюшонами. На его правом запястье – силовой демпфер в невинной серебряной обертке, на первый взгляд неприметный и ничем не выделяющийся. Тонкий и плотно прилегающий к оболочке шрамов под низом, без застежки или заметного способа снять. Томми знает, что, проведи большим пальцем по краю, и чары на внутренней стороне вспыхнут тусклым фиолетовым, начав нагреваться. Не то чтобы резко, но достаточно, чтобы не позволить о них забыть, постоянно напоминая о том, что он потерял. Рука обхватывает браслет, прикрывая побелевшими костяшками. Томми наклоняется и подхватывает толстовку, грубо натягивая, прежде чем опуститься на пол и откинуть голову назад, к двери. Рукава натянуты на руки, неловкая поза в своём величии. Он задается вопросом, что бы подумал Уилбур, узнай он, что Томми Красный Хаос. С репутацией, исполненной непредсказуемостью, насилием и преданностью пса, заклейменной на нём, пока он сопровождая Дрим по жизни. — Я жалок, — голос похож на призрачный шёпот, когда он сжимает челюсти. — Я так чертовски скучаю по нему. - — Ты сказал, что расстроен. Томми так и заснул на полу ванной, проснувшись лишь со стуком и затуманенным взглядом Уилбура, в замешательстве смотрящего на него сверху вниз, когда он подпрыгнул бодрячком после трёх часов сна на коврике. Это нормально, потому что он спал и меньше, после отправляясь на миссии и выполняя задания. Сон только добавил беспокойной энергии его конечностям. Теперь пальцы сжимаются и разгибаются на рукавах большой серой толстовки, позаимствованной ему Уилбуром, и Томми не может их притормозить. Кофта тёплая, свободно висит на нём и, несмотря на то, что разница в росте у них не так уж и прослеживается, умудряется доходить до бёдер. Ткань очень качественная и отвлекающе мягкая, натягиваясь против кожи, а запах Уилбура на ней достаточно слаб, чтобы почти полностью раствориться в сосновом кондиционере для белья. Уилбур запрокидывает голову назад, проглатывая последние капли третьей чашки кофе подряд. Музыка из портативной колонки тихо вибрирует по комнате вокруг. Сырный тост, который Томми долгое время пытал, откусывая по маленькому кусочку между глотками горячего шоколада, забылся на тарелке рядом. Мужчина приготовил его в вафельнице, оставив на сыре случайные узоры – тот расплавился по краям и потемнел от прошедшего с момента приготовления времени. Вся кухня вдоль и поперёк утопает в ароматах жжёного сыра и плавленного масла. — Почему... — Томми хмурится, усевшись за стол, и впивается зубами в щёку, — почему ты расстроился? — выдавливает он наконец, глядя на друга. — Расстроился, возможно, было не совсем правильным словом, — признаёт Уилбур, ставя локоть на столешницу и опираясь в доступную на уровне плеч ладонь щекой. Чёлка растрёпана ото сна, на нём случайные спортивки и старая футболка с дыркой возле подмышки, от которой вниз протянулась длинная нитка. — Позволишь мне на минутку побыть с тобой чудовищно прямолинейным, Томс? Рукава толстовки оказываются достаточно длинными, чтобы он мог превратить их в лапы. Его большие пальцы трутся о ребристые манжеты, пока он рассматривает мужчину. — Вскрываемся. — Уилбур делает вдох и судорожно выдыхает. Томми замечает, как нервно подёргиваются его пальцы, пока напряжение оседает в плечах, хотя язык тела и остаётся в основном расслабленным. — Думаю, нужно уже немного прояснить ситуацию, не так ли? Томми наклоняет голову с настороженностью, написанной на лице. — Хорошо, — соглашается он. Мужчина изучает его, а затем резко кивает. — Ты живешь один, — начинает Уилбур после минутного молчания, во время которого явно подсобрался с мыслями. Брови разглаживаются со вздохом. — Ты явно привык заботиться о себе, и я не сомневаюсь, что ты можешь так продолжать, но тебе шестнадцать, и ты буквально не должен. — Тёплый взгляд карих глаз направлен на него и только него. — Квакити сказал, что должен был заставить тебя согласиться на звонок. Уилбур поворачивается, откидываясь на спинку стула и скрещивая руки на груди. Голова запрокинута, оставляя глаза штудировать потолок. Томми крепко стискивает в пальцах рукава, но помалкивает. — Ты был чёрт знает как далеко от дома, посреди ночи, с людьми, о которых не знал ничего. — Длинные пальцы Уилбура барабанят по плечу. — Думаю, вначале я не понимал, почему ты самолично не набрал мне в тот же момент, — наконец произносит он, опуская голову, чтобы сосредоточить взгляд на нём. В глазах плещутся эмоции, незнакомые Томми, — а потом до меня дошло, что, возможно, ты и сам не знаешь, нормально ли так делать и можешь ли ты на меня полагаться. — Повисает молчание. — Что я хочу, так это чтобы ты понимал, что да. Ты можешь, и тебе следует. Уилбур съезжает вниз на стуле, вытягивая длинную ногу под стол. — Я очень многого не знаю о тебе, Томми. Настолько, что не всегда понимаю или даже догадываюсь, как к тебе подступиться. — Уголки его губ ныряют вниз. — Я привык к тому, что меня слушают. Работа, которой я занимаюсь, возлагает на меня ответственность за многие вещи, и я привык к самостоятельности. Но у меня также есть Фил и Техно, на которых я могу положиться, зная, что они всегда прикроют мою спину. — Карие глаза Уилбура впиваются в его: — Я хочу быть тем же для тебя, но не знаю, как это сделать, не разрушив всё в процессе. Пальцы мужчины грубо скользят сквозь дикие лохмы чёлки, сжимая в пальцах. Обнажается самоуничижительная улыбка, от которой Томми не может заставить себя оторвать взгляд. — Я эгоист. Я собственник. Я не люблю делиться, и мне нужен контроль над всеми и всем. — Что-то темное мерцает на дне его глазниц. — Я хочу знать о тебе всё, хочу, чтобы ты раскрыл и обнажил себя, чтобы ты рассказал мне всё, что знаешь. Я хочу знать, что заставляет тебя грустить, хочу знать, что делает тебя счастливым, хочу слышать, как ты смеёшься и плачешь. Я хочу слышать, как ты кричишь, — губы Уилбура изгибаются, проявляя слишком много зубов для простой усмешки, — я хочу быть тем, к кому ты придёшь, когда тебе грустно, когда ты чувствуешь, будто потерялся, когда больно или когда не знаешь, что делать и куда идти. — Уилбур поднимается на ноги, упираясь в стол, ближе к Томми, и сверкая глазами. — Я хочу, чтобы ты доверял мне – целиком и полностью. Томми вздрагивает, и что-то собственническое пронзает его грудную клетку насквозь. Он хрипло выдыхает и сглатывает, когда горло сжимается. Потому что в языке тела Уилбура произошёл сдвиг. Проявилось что-то, о чём Томми инстинктивно знал, но никогда не замечал – оно никогда прежде не показывалось так интенсивно и всепоглощающе в том, как мужчина смотрит на Томми. Такое явное и такое отличное от Дрима, предостерегающего любую привязанность и держащего его на расстоянии вытянутой руки, в то же время подпуская ближе, чем кого-либо другого. Дрима, который прячется за маской и рассыпается в тишине четырёх стен, когда Томми упрямо обнажает зазубренные зубы, перенимая лишь небольшую часть его груза. — Видишь, Томми, вот это меня и беспокоит, — говорит Уилбур со смехом, — что тебе нравится подобное слышать, что ты хочешь это слышать. — Его глаза блестят. — Это опьяняет, почти завораживает – наблюдать, как ты реагируешь на меня, как сильно ты жаждешь прикосновений, как ты готов вывернуть себя наизнанку, чтобы быть рядом. — Уилбур вдыхает, грудь поднимается, а затем опускается с резким выдохом. — Знаешь, что делает со мной знание, что ты смотрел на кого-то другого так же? Как это не дает мне спать по ночам? — Верность, какую не купить за деньги. — Взгляд Шлатта выжжен в его памяти, переполненный яростью и голодом, прикованный к нему, замершему рядом с Дримом. — Как ты это сделал? — Ты уязвим, Томс, — Уилбур выдыхает через нос, — уязвим и истекаешь кровью из зашитых ран, отчаянно нуждаясь в ком-то, кто мог бы занять пустующее место рядом, или в том, кому ты был верен раньше, потому что не знаешь, как справиться со всем этим самостоятельно. Я вижу тебя насквозь. Вижу, как ты сражаешься, как яростно борешься за сохранение последних остатков здравомыслия, и хочу быть тем, кто склеит всё это воедино. На какое-то мгновение воцаряется тишина. Томми смотрит на Уилбура, Уилбур – в ответ, ища в нём что-то, чего Томми не понимает, прежде чем язык тела снова сменится, на этот раз смягчаясь. Резкий блеск в глазах растапливается теплотой, и мужчина выдыхает, отчего Томми, наоборот, втягивает воздух. — Но я также хочу застать, каким человеком ты станешь, когда поднимешься на ноги. Как блестяще ты засияешь под правильным руководством и с поддержкой. Ты очень молод. Это правда, хотя я знаю, что тебе она не нравится. Ни у одного ребёнка не должно быть таких глаз, как у тебя, ни один ребёнок не должен отдавать кому-то всего себя так охотно, что отсутствие этого человека заставит его рассыпаться. И тем не менее, это то, что с тобой произошло, и вот ты сидишь передо мной впоследствии. Томми никогда прежде не ощущал себя настолько голым, каким отражался из глаз напротив. Уилбур не ошибался, но слова не столько отпугивали его, сколько тянули ближе – полная противоположность во плоти. — Что говорит о человеке, по которому ты скучаешь, то, что тебя привлекают все уродливые стороны меня? — размышляет Уилбур, глаза, яркие и напряженные, искрятся прекрасным оттенком коричневого. — Я не особенно хороший, Томми. Я человек, и во мне полно изъянов – вероятно, в разы больше, чем в любом другом. — Он делает паузу. — Я знаю, какой я... вот в чём проблема. — Ты не можешь меня оставить, — быстро говорит Томми. Они по прежнему в маленькой кухне, одна песня плавно сменяется другой. — Не-а, — соглашается Уилбур, склоняя голову. — Не думаю, что смогу, и, что более важно, хочу. Томми удовлетворенно хмыкает, ослабляя тугую хватку пальцев на рукавах и выталкивая из под себя ногу. — Я не против, чтобы ты так думал, — серьезно заявляет он. — Мне нравится. — Я в курсе, — отвечает Уилбур, поджимая губы. — Не выделывай из себя эдакого злодея, Уилбур, — произносит Томми с намеренным ударением на конец имени. Что-то едва заметно мелькает в карих глазах с этими словами. — Я не какой-то идеальный золотой потеряшка, выписанный изящными мазками. Я не люблю людей, а люди не любят меня, — он гнёт ухмылку, сверкая зубами. — Ты ошибаешься, если всё ещё принимаешь меня за тепличный цветочек. Весь мир жаждет его крови – как Злодеи, так и Герои грызутся за его голову. Данное ему имя втоптано в грязь в понимании гражданских после всей той хуйни, перевернувшей жизнь Томми с ног на голову. Красный Хаос не любимец людей. Он отщепенец, изгнанный за предательство, которое не понимает или не может осознать, потому что сделал именно то, чему был научен, но всё же каким-то образом развалил свою утопию. — Думаю, мы оба немного с ебанцой, — вконец расслабившись решает Томми, что вызывает у Уилбура хохот – высокий и мелодичный, когда голова чуть запрокидывается назад. Томми думает, что это одна из лучших вещей, которые он когда-либо слышал. — Я позвоню. В следующий раз, — обещает запоздало. — Это... — мужчина опускает оба локтя на стол и кладёт подбородок на ладони, обрамляя пальцами щёки, которые тянет улыбка: — солнышко, дело вовсе не в этом. — Ласковое и тёплое – новое прозвище, отзывается внутри Томми желанием слышать его снова и снова, как на репите. — Тогда разберёмся и в остальном дерьме, — пожимает плечами Томми. — Вместе. — А? — глаза Уилбура мерцают. — Это твоё решение? — Ты не можешь заставить меня делать то, чего я не хочу, — Томми наклоняет голову, — и не хочешь. План «А» – чтобы я доверял тебе. — Да, — соглашается тот, не колеблясь. — У тебя есть секреты, Томс, я хочу знать их все. — У тебя их тоже полно, — выдаёт он с оценивающим взглядом. — Странный ты персонаж, Уилбур Сут. Между двоими с концами выравнивается понимание, и Томми резко и неровно ухмыляется. Уилбур опускается ниже, теперь сложив руки на столе и упёршись в них подбородком. — Ты позвонишь? — Я позвоню, — уверяет Томми. Обещать это на удивление легко. — Хорошо, — выдыхает Уилбур, — и если я переступаю черту, если слишком сильно раздвигаю твои границы, я хочу, чтобы ты сказал об этом либо мне, либо Техно, либо Филу. Ты можешь пообещать мне это, Томми? Томми думает об этом под терпеливым наблюдением Уилбура. — Это труднее обещать, — наконец заявляет он, — если бы ты не раздвинул мои границы, я бы здесь не сидел. Уилбур тяжело вдыхает, а затем вдруг выдыхает. Голова чуть клонится к плечу, рот вжат в перекрёст рук, когда карие глаза вспыхивают на свету: — Ты мне доверяешь. — Я никому не доверяю, — резко отрубает Томми, — но ты мой друг. Это что-то да значит, не так ли? — Так, — мягко соглашается Уилбур. — Допустим, — тихо говорит Томми, прежде чем скривиться, — я могу попробовать. — Он перекидывает руки через спинку стула, опуская между ног и наклоняясь вперёд с сощуренными глазами. — Но это касается и тебя, Уилбур. Забей на то, что я моложе – это не делает меня глупым и это не значит, что меня нужно нянчить. Если хочешь нормально общаться, это не должно быть игрой в одни ворота. — Ты хочешь быть опорой. — В яблочко, — соглашается Томми, возвращая уже приросшую к лицу ухмылку. — Обожаю, когда ты со мной откровенен. Не пиздишь про погоду, не притворяешься, что проблемы нет. — Техно прибил бы меня за это, — фыркает Уилбур. — Вот почему я ждал, пока они с Филом уйдут, чтобы поговорить. — Он наклоняет голову. — Тебе уже проболтались, что большинству со мной, как правило, жутко некомфортно, да ведь? Вот тебе и ответ, почему у меня нет друзей, Томс. Так, пара коллег и люди, которым я нравлюсь до поры до времени, пока они не откроют глаза и не увидят всё моё уродство. — Не думаю, что это уродство. — Томми кивает сам себе. — Ты просто Уилбур. — Просто Уилбур, — тот внимательно распробывает слова на вкус. Что-то похожее на удивление проскакивает в улыбке, когда он оглядывается на Томми и... Мой Уилбур, собственнически и тепло шепчет часть Томми. Зазубренные зубы сверкают, топя его в жажде невозможного. — Ты что-то с чем-то, Томс, — бормочет Уилбур, когда он переводит взгляд обратно на мужчину, — кто-нибудь когда-нибудь говорил тебе об этом? — Да, — сознаётся Томми прямо, но... — без прозвища, — подхватывает, когда губы собеседника опускаются. Уилбур оживляется. — Я первый, кто называет тебя Томсом? — Мх-м. — И тебе нравятся прозвища? — осторожно допытывается Уилбур. Томми слегка отрывисто кивает. — Хорошо, — выдыхает Уилбур, — хорошо. Я рад, Томс. Он снова хмыкает, отводя глаза и глубже погружаясь в толстовку. — Ты ужасно очаровательный ребёнок, — внезапно сообщает ему друг. Это позднее утро одной из пятниц января, солнце уже отсвечивает в окне, бросая бегунки-лучи на деревянный стол между ними двумя и подкрашивая глаза человека напротив искрами. — А ты не такой уж стрёмный взрослый, — заявляет Томми, ухмыляясь.