Hush Now (You Were Lost but Now You’re Found)

Выследить Ройала — решение, требующее гораздо больших усилий в исполнении, чем Томми ожидал. Герой Номер Шесть. На плечах причудливая царская накидка, а тень запрокинутого ворота омрачает позолоченную маску льва. Наряд чуть темнее, чем у Томми: красный цвет его собственной толстовки был настолько броским, что стал визитной карточкой. Одеть её сейчас пришлось не столько риском, сколько нуждой – иначе Томми было себя не определить. Его геройская личность уже скользнула в карман Дрима, вне досягаемости. Маска крепко сидит на переносице, волосы заправлены в чёрную шапку, плотно обхватившую голову. Глаза затенены низко опущенным капюшоном. Красный Хаос цепляется за стену над Ройалом, вне поля чьего-либо зрения. Герой засел на балконе – ноги на перилах, интерес сужен до экрана планшета, опаляющего его маску тусклым блеском. Дверь позади мужчины приоткрыта, и толстовка липнет к основанию позвоночника Томми, когда он улавливает оттуда далёкие голоса. Его сердце вздымается в груди, знакомый адреналин прыскает в вены, словно дурманящий наркотик, а пальцы коченеют под взвывшим ветром. Ему недостаёт брони, отнятой вместе с силами и удостоверением, а гаситель мощности горит на запястье, недвижимый. И всё же он не может сдержать кривой усмешки – острые зубы показываются свету наравне со сверкающими глазами. Томми тихо выдыхает, двигается ниже и босыми пальцами цепляется за еле заметные выемки в белоснежных стенах. Стенах, так скажем, не предназначенных для скалолазания, но в мире буквально нет человека упрямее. Кроссовки и носки мудрым решением остались ждать на крыше, потому что у Томми больше не оставалось права на ошибку. Он всё также над балконом, поодаль от Ройала. Крепче вцепляясь в выступы и сгибая колени, Томми наклоняется, чтобы получше рассмотреть приоткрытые стеклянные двери и задёрнутые шторы. Красный Хаос не прослыл особенно разговорчивым среди Героев. Он видел их, некоторых даже без масок, в отличие от публики. Острый взгляд бегал по лицам, запоминая отличительные черты, потому что к этому он и был приучен. Он многое знает о них. Читал их профили, зубрил силы и привычки, оставленные в заметках Дрима, который уже проходил через всё это. Позже Томми добавит туда собственные наблюдения, страдая от скуки на сходках. Ройал – одиночка и один из немногих, с кем Томми на самом деле пересекался. Тёмной ночью, на этом самом балконе, когда шума одной из вечеринок, изредка устраиваемых в башне, стало слишком много. Томми никогда не получал от подобных удовольствия. Всегда было слишком душно, всегда были алкоголь, плещущийся о бортики модных бокалов, и незнакомых названий еда, расфасованная по гигантским серебряным блюдам. Красный Хаос появлялся там только потому, что Дрим видел в этом толк. Плюс, и Томми мог бы поклясться, его наставник получал немало удовольствия от умения одним своим присутствием дико раздражать Шлатта, который пестрил заковыристыми словами, но только до первого глотка. Алкоголь в принципе множил напряжение и без того шаткого коллектива, и в героических рядах вспыхивали перепалки, о которым гражданским не снилось и сниться было не положено. Запрет сил в башне имел свои причины на существование. Внутренние разногласия сложны и гораздо уродливее, чем нужно знать миру, а потому и остаются лишь в фальшивых улыбках и пустых глазах-колодцах. Томми втягивает носом воздух, настраивая себя, готовясь к возможной схватке, перебирает окоченевшими указательными хватку и тихо выдыхает. — Ройал? — лишь шёпот. Голос изъеден модулятором из-под металлической части маски. Большой палец Героя, медленно летающий по экрану, замирает, заставляя Томми сглотнуть в ожидании. Ройал не друг. Но и врагом он ему не был. Томми помнит взаимные смешки на балконе, игристый вкус алкоголя – самая первая его проба, нечёткая и сухая на языке. Помнит Новый Год, почти год назад, и свою спущенную маску, отвёрнутое от Героя лицо, фейерверк, грандиозно стартанувший в небо и распавшийся там со всполохом цветов. Его сломанная нога, почти уже опустевшая башня и горькое расстройство с примесью страха отстать от Дрима. Ройал составил компанию, хотя и не должен был. И, что ещё более важно, одним из немногих никак не высказывался ни о Красном Хаосе, ни о Дриме. Элегантный взмах ладони или алого плаща за спиной, и он уже эффектно кружился в сторону от репортёров. Ноги Ройала падают на пол, а сам он поднимается, отступая к двери. Томми сжимает карниз в кулаках, сердце громогласно колотится в ухе, когда Герой замирает. Рука на ручке, пауза – и дверь затворяется. Томми выдыхает. — Красный Хаос, — приветствует Ройал, голос подёргивается тихим металлическим рокотом. Маска золотого льва останавливается на Томми. Теперь, когда экран потух, оставив их в темноте, сложно сказать, но Томми помнит – за ней два сверкающих голубых глаза. Ботинки мягко стучат по полу, когда мужчина отступает к креслу, со слабым толчком усаживаясь на место. Ноги возвращаются на перила, плоская маска снова поднимается на Томми. — Приятно видеть, что ты всё ещё жив. — Владения осматриваете, ваше высочество? — подкалывает Томми, разжимая колени из согнутого полуприседа и ослабляя хватку до чего-то менее отчаянного. — Само собой, — поддерживает Герой с забавой на кончике языка. — Кому как не тебе знать, каково держать народ в узде. — Экран загорается. Мужчина проводит по нему большим пальцем, чтобы удержать включённым. От невысказанного заверения плечи Томми сами собой опускаются. Ройал готов слушать. — Я так понимаю, искал ты меня не просто так? — Что случилось со светскими беседами? — Ты босой висишь вниз головой на стене. Это не может быть настолько удобно. — Он делает паузу. — Шлатт внутри. Простое предупреждение в обёртке из ничего. Томми выдыхает. — А Дрим? — В последнее время держится особняком. — Ройал тянет ноги дальше, мир вокруг них тонет в ночной мгле. — Твоё исчезновение нас всех нехило качнуло. В башне неспокойно. — Неспокойно? — медленно переспрашивает Томми. Ройал поворачивает голову, и теперь он совершенно точно ощущает на себе тяжесть его глаз, хотя в темени и не различить ничего, кроме едва прорисованных линий львиной морды. — Люди делятся на лагеря. Кто-то верит, что Дрим провалился в ситуации с тобой, сейчас и в принципе, и пока сам он не предлагает объяснений, волнения только множатся. Всё, что нам остаётся, – орудовать обрывками информации из СМИ, но любой мало-мальски знающий понимает, что многого там не выловить. Только ваше с ним фото, где ты защищаешь всеизвестного лидера Синдиката, наставив дуло на нашего «Топ Один». — Виснет недолгое молчание. — Шлатт сеет сомнения – ты и сам знаешь, какой он – и молчание Дрима ни одному из вас добром не выйдет. Томми узнаёт в линии плеч и глазах Героя, всё также прикованных к нему, любопытство. — Как был уебком, так уебком и помрёт, — поддакивает он. Волнение колеблется меж рёбер, потому что Шлатт, несмотря на неотметаемые бахвальство и доёбчивость, проницателен до одури. За умением раздражать одним своим дыханием – умен и расторопен, с исключительным призванием пиздеть без просыху на радость доверчивой толпе. — А сам ты за кого? Ройал внезапно ударяется в смех, отчего Томми едва не отпрыгивает. Дрожь пробегает по пальцам, потряхивая и без того хилую хватку за бетон. — Мы может с тобой и не лучшие подружки, Хаос, но любой несчастный, пробывший с вами в одной комнате хотя бы минуты две, в курсе, что ты из рода чертовски защищающих засранцев, когда дело доходит до нашей Единички. — Герой вздыхает. Пар улетает в небо, расслаиваясь на холодном воздухе. — Лично я за то, что разворачивается нечто большее. Большее, чем даже ты можешь себе представить. И именно поэтому мы здесь. — Большой палец Ройала дважды постукивает по экрану, прежде чем замереть. — Мне это тоже не особенно нравится. Что-то не так. — Да, — тихо соглашается Томми, скривив губы под маской. — Что-то пиздецки не так. Ройал хмыкает, и между ними воцаряется тишина. — Итак, какие предложения? — интересуется Герой после долгого молчания. Томми позволяет себе победно ухмыльнуться. - Томми смотрит на тост с черничным джемом, лениво настукивая пальцами непонятный ритм и одновременно пытаясь собрать мысли в кучу. У него появился союзник. Это всё максимально ненадежно, настолько же рискованно, но это начало. Ройал не дал многого, но Томми от него этого и не ждал. Дрим всегда обходил людей – дистанция, которую Томми осознавал и принимал, доверяя наставнику сделать правильный выбор, толкая только когда по всем признакам понимал – Дрим не вывозит, взвалив на себя слишком огромный мир, замкнувшись и даже не пытаясь попросить помощи, хотя Томми был прямо тут. — Поэтому я здесь, Дрим, — жгучие слова, словно вросшие в пол ноги и подбородок, вздернутый так высоко, чтобы точно поймать упрямые зелёные глаза. — Потому что ты не справишься со всем этим сам и ты это знаешь. Иногда у него не получалось – разочарование Дрима взрывалось, кипящее в резких словах и цепких пальцах, вплетённых в кудри и дёргающих Томми вверх, пока тот тянулся всё ближе и ближе. Уязвимость, которую его наставник так ненавидел, разрасталась с его же неуверенного позволения, когда Томми вжимался ему куда-то в бок, отказываясь уходить. Он помнит уже свои пальцы, тонущие в стриженных светловатых волнах. Ритуал, который успокаивал Дрима, тёплое тело по соседству, в уединении их дома, где никто не мог увидеть то огромное бремя, взваленное на плечи его наставника. Бремя, которое Томми так отчаянно хотелось сорвать и растащить на куски. Он знает, именно это и вбило клин между публикой и Дримом. Отстранённость породила недосягаемую, непобедимую геройскую фигуру, когда сам Томми не мог видеть его никем иным, кроме болезненно человечного. Он никогда не интересовался рейтинговыми войнами, но отслеживал понятное, наслушавшись Дрима с его глубоко скопившимся разочарованием и грубыми ладонями, растирающими лицо. Ладонями, замирающими и машинально подносимыми ко рту, пока его наставник думал, размышлял, планировал, даже когда раздражение сводило его губы в тонкую линию. Шлатт был частой головной болью, но сейчас перерастал в реальную проблему – лишь одна толика публичного влияния политика в шкуре Героя. Чего Томми не понимает, так это почему Дрим позволяет дерьмошоу продолжаться. Его наставник не дурак, должен понимать, чем дольше волнения нарастают, двигаемые подскочившим к делу Шлаттом, тем труднее будет подавлять недовольства. Ройал обещался наблюдать за событиями в рядах – объективное что-то после недель ничего. — Что ж ты творишь то, Дрим? — бормочет он. Локоть упирается в стол, щека – в ладонь, и тост с тяжёлым вздохом отправляется в желудок. - Томми вонзает ногти в деревянное ограждение в отчаянной попытке игнорировать обступивший его балаган. Нога неловко продвигается вперёд, и взгляд автоматом падает на поскребывающую лёд железку. Коньки ярко-белые, с лезвиями, авансом заточенными дома по откопанному в телефоне туториалу. После тщательного исследования выбор пал на пару для фигурного катания, потому что кружение на носках звучало действительно стояще. Зубцы на них были как раз для подобного эпичного дерьма. Томми тянет шапку Сэма ниже – наивная надежда заглушить шум людей, бешено мечущихся по крошечному катку. Пока ещё достаточно светло, но яркие фонарные огни уже подсвечивают их трепыхания, прикрепленные к деревьям по периметру. Вся территория забита рождественской музыкой – громко и заунывно, ноты вытекают из побитых колонок, явно видавших лучшие дни. Томми прикусывает щёку и резким толчком отправляется вперёд, инстинктивно сгибая колени, когда устойчивость под ногами сменяется скольжением. Лёгкие будто забиваются пылью, инерция ведёт его по площадке, и он поворачивает пятку внутрь, пытаясь привыкнуть к езде. Боковая часть конька упирается в лёд, маленькая доля контроля возвращается. Перемещаясь, он начинает проворачивать тот же трюк левой ногой... ...и рывком сворачивает, объезжая выскочившего из ниоткуда ребёнка. Сбитый с концентрации, Томми неуклюже спотыкается, застывая в пространстве и успокаивая тяжёлое дыхание. Тут же следом выскакивает родитель, одаривая его извиняющейся улыбкой и утаскивая малыша обратно в толпу. — Ты новичок в этом, да? — он вздрагивает, глаза поднимаются на пацана в зелёной куртке с меховой пушистой подкладкой капюшона, лезущей в лицо. Светловатый брюнет, лицо круглое и мягкое, прямо противоположно нескладным углам Томми. Пацан чуть ли не на голову ниже, руки скрещены на груди, спина упёрлась в ограждение, а на лице играет дерзкая ухмылка. Зелёная шапка толстой вязки мнёт волосы так, чтобы глаз было не разглядеть. — Вот чтобы я так... — он делает шаг вперёд – ясен-красен, к Томми, заставляя того сощуриться, оттягивая губы, и… Пацан спотыкается буквально, блять, на ровном месте. Его ноги разъезжаются, ладони цепляют Томми за запястье, резким рывком утаскивая за собой, отчего они оба улетают вниз. Задница Томми приходится прямо на лёд. Рука двигается больше чем инстинктивно, подлетая под макушку пацана с её мягкими темными завитками за секунду до того, как костяшки пальцев со жгучим щелчком столкнутся со льдом. Он таращится на идиота, хмурый и стянувший губы до толщины нитки. Пацан моргает в ответ, его щёки заливает нежно-розовый румянец, пока голова все так же невозмутимо давит ладонь Томми к холоду. — Ты ебнутый?! — шипит Томми, отдёргивая руку к груди и быстрым движением проверяя на целостность костей. — Эу! Подножку бы не ставил, я бы не упал! — резво протестует мальчик, отталкиваясь руками только для того, чтобы растянуться на заднице, раскинув ноги в стороны и обиженно надув губы. — Извиняться не думаешь? — Я? — в ужасе требует Томми. — Я ни черта не сделал. Ты налетел на меня из ниоткуда! — Ты перегородил дорогу, — пацан снова скрещивает руки, подбородок выпячен вверх. — Ты такой грубый. Томми смотрит на него, открывая и закрывая рот, потому что, что. — Хрена себе у тебя кофта! — внезапно переключается пацан, оживлённо наклоняясь, и Томми откидывается назад, совершенно уверенный, что ему удалось привлечь единственного сумасшедшего на весь каток. Чужой палец грубо упирается ему в грудь. — Пчёлы лучшие, мужик! Ярко-жёлтая толстовка смотрит на них из-под открытых лацканов куртки. Ровнёхонько по середине – мультяшная пчела со вскинутым средним пальцем кружится вокруг своей оси. Томми долго и пристально рассматривал сие творение, выудив из-под подушки, потому что, какого хрена, Дрим. Он хватает края куртки, жужжа молнией и доводя застёжку до самого подбородка, со снисходительным взглядом на пацана. — Значит, слушайте сюда, мистер… — тут же начинает мальчик. — Как ты меня, блять, назвал... — Это просто вежливость, грубиян! — Пацан сворачивается на коленях, уверенно потягиваясь к куртке Томми, когда позади него вырастает высокая фигура. Длиннющие руки, долговязое телосложение, многострадальный взгляд, едва заметный под черно-белой маской, когда он опускается на корточки. Ладони скользят пацану подмышки. — Таббо, — пацан замирает, — мы говорили об этом, чувак. Томми на миг расслабляет плечи, когда тот поднимает надутое лицо на собеседника: — У него кофта с пчелой, Бу. — Не значит, что ты можешь приставать к нему, — упрекает высокий, выпрямляясь и утаскивая пацана за собой. Тот держится одновременно твёрдо и неустойчиво для человека, поднятого на ноги за воротник. — Я пытался подружиться, — ноет Таббо. Томми оглядывается на него с лёгким ужасом. Что не остаётся незамеченным, и высокий многозначительно прокашливается. — Ранбу. — Таббо, — повторяет Ранбу тем же тоном. — Извинись. Таббо хмыкает и отводит глаза. — Ну, в любом случае это он подставил мне подножку. — Да ни хрена! — Томми вскакивает, не обращая внимания на то, как высокий меняет хватку, словно пытаясь протянуть руку и поддержать его, пока он затянувшееся мгновение покачивается на неустойчивых ногах. Зубы едва заметно открываются свету, когда Томми выпячивает подбородок. — Это ты потащил меня на землю, неповоротливый олень. — Ложь и клевета, — отрицает Туббо. У Томми ощутимо дёргается глаз. — Извини за него, — говорит Ранбу, прижимая невысокого парня к груди. — Он хаотичный, но честно не хотел вреда. Томми оставляет обоих со средним пальцем, уже направляясь на обратный край катка. - В конце концов Томми пишет Уилбуру, расстроенный звуками Ранбу и грёбаного Таббо, тандема высокого и низкого, толкающихся по катку. Они даже машут ему каждый раз, когда Томми петляет мимо, не имея альтернатив в крошечном округлом пространстве. На снегу неподалёку валяются коньки, одна нога задрана на скамейку, обхваченная рукой и прижатая к груди, пока в свободной ладони зажат телефон. Томми сердито зыркает на семью, которая проходит слишком близко – карамельные яблоки, переливающиеся яркими цветами, на зажатых в пальцах деревянных палочках, громко смеющаяся девочка и рука одного из родителей, запутавшаяся в локонах ее волос. Телефон гудит от сообщения, и он смотрит вниз, нахмурив брови на высланное местоположение. GPS у него нет и никогда не было, но мысленный подсчёт не занимает многого. Слишком далеко, печатает в ответ. Пока не получится своровать машину. Вместо ответного сообщения телефон уведомляет о входящем звонке, и Томми не задумываясь отвечает. — Хочешь прокатиться? — Голос Уилбура слегка приглушён. Только проснулся, понимает Томми, вскользь прикрывая микрофон пальцем, прежде чем прошептать тихое спасибо. — Мне нужно по делам после, так что я успеваю подбросить тебя кое-куда. Заберу на обратном пути через пару часов. Томми моргает, крепкий хват на корпусе мобильника ослабевает. — Уверен? — Не предлагал бы, если бы не был, — рассеянно отвечает Уилбур. — Да или нет, дитя? - Перед скамейкой останавливается синяя машина. С щелчком двери Томми открывается вид на Уилбура, смахивающего с кресла кучу бумажных стаканчиков из-под кофе. Палец второй, незанятой руки часто летает по экрану мобильного. — Коньки, да? — любопытствует он, отключая телефон и пихая в карман. Томми осторожно проскальзывает внутрь, чашки расплющиваются под кроссовками. Он зажимает рюкзак между ногами, чтобы захлопнуть дверь. Из колонки звучит весёлая, но незнакомая мелодия. Что-то смехотворно тёплое сворачивается у него в груди, потому что Уилбур действительно приехал, и это чертовски странно. Знание этого ослабляет неприятный гул под кожей, и его плечи опускаются от ушей. — Пробую что-то новое, — сообщает Томми, морща нос и ногой распихивая чашки. — Типа как хобби и всё такое. Он замирает, когда Уилбур наклоняется над ним, дёргая ремень и поправляя у него на груди, прежде чем защелкнуть в замке. Отстраняясь, мужчина не упускает случая взъерошить Томми волосы. — Безопасность превыше всего, — объявляет Уилбур, прежде чем потянуться к рычагу передач. — Вязание тоже из разряда хобби и всё такое? — спрашивает, слегка наклонив голову, встречаясь с ним глазами. Томми не смотрит на синий шарф, повязанный на его шее. — Ага, — признаёт он. Уилбур хмыкает. — Это весело, хотя в таких местах бывает шумновато. — Это было просто отвратительно, — ворчит Томми. — Какой-то грубый ублюдок налетел на меня и попытался обвинить в этом, представляешь? — Уф, — просто говорит Уилбур, но его губы едва заметно дёргаются. Он прибавляет звук радио. — Утро выдалось из тяжёлых, как я понимаю. — Из худших, — с чувством соглашается Томми, расслабляясь. - Дорога до места на примете Уилбура занимает сорок минут, и, когда они тормозят, Томми, затаив дыхание, смотрит на замерзшее озеро. Промаргивается, вытягивая голову и прислушиваясь к пению птиц, звучащему где-то в высоких деревьях, громоздящихся над ними. Голые стволы пестрят кучками зелени на самых верхушках. Томми распахивает рот. Хрустящий холодный воздух забивает лёгкие, сердце ускоряет темп, колотясь о рёбра. — Ахуеть. — Неплохое местечко, не считаешь? — усмехается Уилбур, прислонившись к капоту машины и наблюдая, как Томми разворачивается на него с широченной улыбкой – полный бурлящего ощущения чего-то. — Неплохое? — требует он, резко оглядываясь. Грудь распирает незнакомый ныне трепет, какое-то благоговение. Вдох замирает в горле, пока Томми силится подобрать слова. — Уилбур, оно… да оно блядски невероятно. Вокруг них снег, густой и нетронутый. Мир, полностью уготованный Томми. Неизведанная местность и звуки, ни один из которых он прежде никогда не слышал: усталый скрип деревьев, писки и повизгивание незнакомых птиц. Спокойствие, цветущее здесь, в одиночестве, вдали от безжизненных многоэтажек и серых улиц, где снег мешался в тёмную грязную слякоть под шинами и туфлями. — Рад, что смог угодить, гремлин. — В словах звучит дразнящий оттенок, но свежесть Уилбур вдыхает явно с тем же наслаждением тишиной, ненадолго прикрыв глаза и приподняв голову к небу. — По снегу может быть неудобно кататься, — добавляет он. Щёки порозовели от холода, а глаза переполняет тепло, когда они открываются. — Но, учитывая насколько холодно было в последние несколько недель, ты хотя бы не утонешь. — Снег меня не остановит. — Томми хватается за ремень рюкзака. — И я умею плавать, знаешь ли. — Самодостаточный и независимый гремлин, запомню, — смеётся Уилбур. Это не насмешка, и Томми ловит себя на том, что ухмыляется, всё ещё заворожённый сверкающим чудом света, о котором прежде даже не подозревал. Он вопросительно наклоняется, когда Уилбур смотрит на запястье с часами. — Мне нужно идти, но я освобожусь часов через пять. Тогда и заскочу тебя забрать. В любом случае, у тебя есть мой номер, так что звони, если нарвёшься на медведя или что-то вроде. — Или что-то вроде, — скептически повторяет Томми, прежде чем распахнуть глаза. — Погодь. Здесь есть медведи? — И ты совершенно точно не собираешься их искать. — Уилбур пристально смотрит на него. Томми старательно избегает его взгляда. — Правда, Томс? — Так точно, — сдаётся он, со вздохом склоняя голову. До одури странно слышать прозвище, так естественно срывающееся с уст мужчины. — Ты не весёлый человек, Уилбур. — Я смертельно весёлый. — Продолжай врать себе, старик. — Мне двадцать четыре. — Старик, — соглашается Томми, двигаясь вперёд, не в силах остановить жажду пройтись и исследовать всю территорию. — Стар, словно время. Уилбур качает головой, поджимая губы и театрально вздыхая. Дыхание рассеивается белым туманом по холодному воздуху, когда он отрывается от капота, скрывая тёплый, нежный взгляд. — Беги уже. Веселись и постарайся не умереть. Томми задерживается ровно настолько, чтобы увидеть, как синяя машина исчезает за деревьями, прежде чем развернуться на пятках и, оттолкнувшись ногами от самой вершины холма, скользнуть вниз по снежному склону с громким воплем, эхом отразившимся ото льда. - Первые годы Томми – это тёмные улицы, вонь гнилой еды и пальцы, зарывающиеся в пластиковые пакеты, отчаянно нуждающиеся в чём-либо хоть как-то съедобном. Это постоянный шум, звенящие гудки машин и выкрики из открытых окон. Это стылые зимы и крошечные ладошки, роющиеся в карманах замерзших насмерть, безысходные поиски чего-нибудь полезного. Это куртка мёртвой женщины. Это то малое тепло в месте, где он спит, свернувшись калачиком в мусорном баке – лучшей альтернативе четырёх стен, крыши и пола, которая у него есть. Мир уродлив. Это место отчаянного и бессмысленного выживания, которое продолжается в такт с биением его сердца. Но мир, в который его приводит Уилбур, прекрасен. Снег вспыхивает под лезвиями коньков шквалом снежинок, хороводом под резким ветром, дующим на лёд и заставляющим Томми задыхаться, когда он поворачивается лицом к потоку морозного дыхания погоды. Он раскидывает руки, позволяет им тянуться к тёплому солнцу. Туда, где оно проливает свет на снег и лёд, обнажённый от многочасового катания. Моментами Томми падает на лёд, стряхивает снег с поверхности и всматривается в зелёные водоросли, камни и рыбу, которая машет плавниками, прежде чем скрыться из виду, уплыть, сверкнув чешуёй и дёрнув блестящим хвостом. Секунды он позволяет себе отдышаться и понежиться. Это головокружительно. Пьяняще и захватывающе, потому что вещи, которые он наблюдал разве что на мерцающих экранах, оживали у него прямо на глазах. Это свобода. Свобода, какой Томми никогда её не испытывал. — Красиво, не правда ли? — Голос Дрима тихий и довольный. Это вершина высокого здания, на котором они засели бок-о-бок, пока пост адреналиновая усталость тягуче окутывала тела. В руках по половинке буррито, разделённого на двоих, хлеб завернут в фольгу, чтобы сохранить тепло. — Это мир. Томми не находил его особенно красивым. В этом мире было слишком громко и шумно, люди в нём были слишком странными, а мигающие огни слишком яркими. В нём существовала система дисбаланса – бедные и богатые, те, кто страдает, и те, кто воняет перегаром после дня роскоши с изысканной едой. Ему скорее нравилось высоко сверху, чем внизу, на улицах. Но теперь он думает, что понимает, что тогда имел в виду Дрим. Причину, по которой он хочет защитить всё это. Томми падает на спину, вглядываясь вверх, в ярко-голубое небо и плывущие по нему белые облака. - Он замечает Уилбура в сугробе у самой кромки озера – глаза в телефон, на лбу проложена глубокая морщина, одна из рук потирает затылок. Томми приближается к нему, поворачивая коньки, чтобы затормозить. — Повеселился? — спрашивает мужчина, когда Томми неуклюже отступает и плюхается в сугроб рядом с ним. — Ага, — приходит пауза, а затем Томми хмурится, наклоняя голову и с любопытством поглядывая на Уилбура, — у тебя коса в волосах, — сообщает он, опуская руки. Пальцы, жёсткие и холодные, растягивают замерзшие шнурки коньков. — Техно дома, — вздыхает Уилбур, опустив плечи и обхватив руками колени, чтобы расположить на них подбородок. — Мой брат, — поясняет следом на непонимающий взгляд Томми. — О-о… — он прекращает возиться со шнурками, неуверенно опустив уголки губ, потому что в чертах лица Уилбура читается откровенная усталость. — Это… это хорошо, да? Семья должна делать тебя счастливым, верно? Томми знает, что семья – нечто более сложное. Он видел это. Видел пострадавших, тела жертв домашнего насилия. Ему приходилось поднимать на руки плачущих детей с синяками на руках и лицах, утыкающихся в его толстовку сопливыми носами, сжимающих ткань в дрожащих кулачках. Приходилось силой оттаскивать скорбящую мать от ребёнка, посиневшего и мёртвого, скорченного в ванне, от мужа, навсегда застывшего там, где она разбила ему голову, забрызгав стену мозговым веществом. Но Уилбур приветствовал отца тепло и с открытой нежностью, не колеблясь ни единой секунды. Взгляд Томми на мгновение скользит по щеке с обнажённым синяком, темнющим и легко заметным. Уилбур мычит, касаясь небольшой косички, заплетенной у виска. — Я люблю его, но он может быть до неприличия резким, и самое неприятное в нём то, что обычно он прав, — губы кривятся как от недовольства, — и он был не очень доволен мной. — Из-за? — подаёт голос Томми, наконец сумев вытащить первую петлю и просунуть пальцы под узлы, чтобы ослабить их. — На самом деле, из-за тебя. — Голос Уилбура становится странным. Когда Томми выпрямляется, чтобы посмотреть на него, в карих глазах напротив появляется нечто скрытное наперевес с настороженным. — Почему? — спрашивает он, упирая руки в снег и вытягивая лодыжки. — Он думает, что я тобой пользуюсь. — Там, где свернулся калачиком Уилбур, мгновенно воспаряет что-то тёмное. Та его сторона, которую Томми раньше не видел, но которая резко напомнила ему Дрима, даже несмотря на каштановые кудри, сменившие коротковатый блонд. — Что я слишком настойчив, плюю на границы и насильно вторгаюсь в твою жизнь. — Хм, — Томми кивает головой, — и? — И? — с неверием повторяет Уилбур, раздражение очевидно. — Он прав, не так ли? — Я могу за себя постоять, — фыркает Томми, расправляя плечи. — И он всё равно неправ. Уилбур пристально смотрит на него из-за очков, с сосредоточением разглядывая своими карими глазами. — И в чём же именно он неправ? Томми оглядывается на быстро темнеющее небо. — Видишь ли, на самом деле это я тобой пользуюсь. — Ты пользуешься мной, — Уилбур осторожно пробует на вкус слова. Холодный ветер хлещет вокруг, ероша спутанную бахрому его волос. — Ты. Шестнадцатилетний ребёнок. Пользуешься мной. — Угу, — беззаботно соглашается Томми. — Не моя вина, что ты слишком глуп, чтобы осознать это. Уилбур открывает рот. Закрывает. Откидывается назад, длинные пальцы стискивают шарф. — Ты такой чертовски странный, Томми, — смеется он, недоверчиво качая головой. Теплота затмевает тревогу, смягчая складку на лбу, и нежная ухмылка медленно расползается по его лицу. — Ты… чёрт возьми, дитя, ты себя вообще слышишь? — Громко и чётко, — фыркает Томми. — Ты просто идиот, думающий о дерьме. — Ужасно раздражающее дитя, — стонет Уилбур. — Я тут пытаюсь донести тебе, что волнуюсь, а ты… — Он выдыхает, подползая на снег рядом с Томми. Чужая рука неловко обхватывает его за плечо, голова жмётся следом. Заходящее солнце отливает на снегу вокруг. Взбирается по дорожкам, проложенным его коньками, и подсвечивает те места, где он наворачивался, заставляя лёд искриться голубыми пятнами. — Я ещё никогда никого сюда не приводил, понимаешь? — говорит ему Уилбур, когда пальцы Томми начинают леденеть от снега. — Я прихожу сюда, когда хочу уйти от всего, когда не хочу ни о чём думать. Что-то вроде моей личной маленькой утопии. — Ветер проносится мимо них, свистя в макушках величавых вытянутых деревьев. — Даже семью сюда не привозил. — Оу... — желудок Томми странно скручивает, пальцы заворачиваются в колючки снега. — У неё есть имя? — Нет. Но она его заслуживает, верно? Вес Уилбура согревает его бок, заставляя отчетливо осознавать прохладу, пропитавшую его штаны и толстовку. Томми подавляет лёгкую дрожь. — Находиться здесь было по́ггнуто. —Томми выворачивает ногу ровно настолько, чтобы увидеть, как свет отражается на лезвии его конька. — Что, мать твою, такое поггнуто? Томми краснеет, дёргая головой и вжимаясь лицом во вьющиеся волосы Уилбура. — Отъебись, нормальное слово, — ворчит он. — Ты его выдумал, не так ли? — спрашивает мужчина со знающей дразнящей ухмылкой. — Я был здесь пять часов, оставь меня в покое. — Смех Уилбура сотрясает грудь, и Томми с лёгким ворчанием закрывает глаза. Усталость растекается по конечностям, мешаясь со слабой дрожью. Он почти зевает. — Голосую за Погтопию. — Погтопия, — повторяет Уилбур, будто пробуя слово на вкус, и игнорирует сварливое недовольство Томми, когда тепло внезапно покидает его бок. Рывок – и он снова на своих долговязых ногах, плащ шуршит на холодном ветру, тлеющие угли солнца освещают тот беспорядок, в котором оказались его волосы с одеждой. Уилбур резво раскидывает руки, образуя шуршащий водоворот снежинок. — Слышали? — кричит он над пустым полем льда, — ЭТО НАША ПОГТОПИЯ! Голос эхом разносится среди деревьев. Необходимость пронзает Томми, когда он грубо стаскивает коньки, вскакивая на ноги рядом с Уилбуром и прижимая руки ко рту. — НАША ПОГТОПИЯ! — голос Уилбура соединяется с его. Дуэт двух кардинально разных звучаний, слившихся воедино. Рука обхватывает его плечо, тянет ближе, и Томми спотыкается в объятья. Тепло разливается по коже, когда Уилбур откидывает голову назад. — НАША ПОГТОПИЯ! — Сила, харизма, призыв. И Томми отвечает, повышая голос вместе с ним. Задыхаясь от смеха, когда птицы взлетают с ветвей, темнея крыльями на фоне неба. - — Не моя квартира, — сообщает Томми Уилбуру, когда дверь открывается, и мужчина склоняется над ним, чтобы расстегнуть ремень. — Уилбур. — Ты окоченел, дрожишь и практически спишь на ходу, — отвечает Уилбур тем нежным голосом, который задевает что-то внутри Томми, пока он растирает глаза. — Мой дом ближе на добрые двадцать минут. Ты ел, пока меня не было? — Не-е, — ворчит Томми, позволяя вытащить себя из машины. — Изначально не планировал поездку. Уилбур мычит. Рука прижимается к его спине, утягивая к дому. Внутри Томми извивается что-то ноющее от тоски. Что-то густое в горле, когда дверь открывается и его заталкивают внутрь, чужие пальцы уже тянутся, чтобы расстегнуть ему куртку и помочь снять её, прежде чем Томми может даже попытаться собраться с мыслями и сделать это самостоятельно. — И никаких перчаток, — цокает языком Уилбур. — По крайней мере, Сэм подарил тебе шапку. — Она тёплая, — вяло соглашается Томми, когда мужчина стягивает оную. Кудри, плоские и влажные от растаявшего снега, разбрасываются по голове. — По крайней мере, была такой, — тихо смеётся Уилбур, помогая ему выскочить из ботинок, прежде чем выпрямиться и бросить кроткий взгляд через плечо. — Привет, пап. — Уил. — Томми слегка приоткрывает мутные глаза и видит Фила, опёршегося о дверной косяк. В голубых глазах мужчины отражается что-то среднее между смущением и задумчивостью, которые исчезают, когда они встречаются взглядами. — Ещё раз здравствуй, Томми. Томми падает вперёд и с устало-сварливым звуком утыкается лбом в плечо Уилбура. — Техно наверху, — сообщает Фил, отпивая чай. Томми слишком устал, чтобы пытаться понять выражение его лица. — Холодно, — бормочет Томми, когда рука обхватывает его за спину, поддерживая. — Знаю-знаю, — шепчет в ответ Уилбур, в голосе что-то невероятно нежное, а пальцы забираются в волосы всей пятернёй. — Ты засыпаешь на мне, Томс? Он издает тихий шум, закрывает глаза и втягивает аромат, невероятно похожий на Уилбура. — Ты действительно ребёнок, — выдыхает Уилбур, слегка посмеиваясь и подталкивая его вперёд по коридору. — Пошли, нужно переодеть тебя в сухое.