Цикл

       «В этакой глуши водятся сор да черти», — так описал городок новехонький земской врач. К слову, столичный брюзга и дюжины ночей не протянул: бежал обратно в город.       Вновь городок остался без знающего врача.       Однако народ только рад был.       Земские врачи – шарлатаны, лепечущие о своей бредовой науки. Не верит люд в науку! Не готов к такому! Казалось, только вчера от язычества отреклись, православие принял, а тут новая неизвестность, к которой их насильно пытаются приобщить. Отрицание. Яростное отрицание! Для них медицина – мудреный старик Тихон с вонючими склянками и причудами.       «Нынче с утреца, ни росинки не вкусив, сплюнь на царапинку –исчезнет всё через три ночи» — такой ответ всех устраивал.       Их крохотный город находится в полнейшем одиночестве ближайшие 114 километров среди вечно мёртвой природы. Здесь не растут даже цветы. Лишь непримечательная колючая и неживая трава. Валяться в поле, прижимаясь щекой к этой самой траве – неприятно. Такой хорошо только костёр разводить. Деревья растут неестественно: изогнутые, будто изломанные, стремящиеся к земле. Единственное преимущество их местности – обилие полезных ископаемых. Все трудоспособные мужчины ушли работать в шахты, женщины ведут хозяйство и воспитывают детей, старики находятся у них на иждивении, а подростки сбегают из дома в ближайший крупный город в надежде на лучшую жизнь. Благодаря успешной работе в шахте до них провели железную дорогу – величайший праздник молодежи. Вечерами они сбегали на станцию смотрели на звёзды и мечтали о другой столь манящей жизни, под одиноко мигающим фонарем парочки назначали свидания.       Трава колит босые ступни, возле покосившегося сарая стоит старая ванна с дождевой водой, в которой трепыхаются еле живые мотыльки. Ива тайком срывал листья щавеля, сразу запихивая их в рот. Кислота приятно расходилась по полости рта, а пустой желудок протестующе сжимался. Мама моет помидоры с огорода, варит яйца и наливает квас в граненые стаканы. Женщина выглянула в открытое окно и с упреком окликнула сына:       — Ивушка! Хуже бабкиного козла!       Юноша побежал в дом. Мама ждала его на пороге кухни, уперев кулаки в бока, выцветшие на солнце брови сведены к переносице.       — Где ты шлялся? Весь грязный, побитый, обувку где-то посеял. Опять с шелупонью слонялся?       Ива молчал, разглядывая полоски грязи под ногтями. Ну что он мог сказать? Правду? Что он с ребятами ходил воровать пшено из амбара. Стыдно! Воровать грешно, но пацаны на спор взяли. Да и украденное пшено растерял, пока бежал от мужичка с ружьём! Ложь? Да вот только Ива лгать не умеет. Красная шея сразу же выдает лжеца.       — Иди и поешь, горе моё луковое. Руки тока помой сперва.       Как же хорошо дома! Вымотанный ночной вылазкой юноша плюхнулся на скамью и, почти не жуя, поглощал куриные яйца вприкуску с перьями зеленого лука. Мать села напротив и внимательно глядела на сына. Не ребёнок ведь уже, а ума никак не наберется.       — В чем ходить теперь то будешь? Денег на новые башмаки нету.       — Найду, — промычал Ива. Отоспится и пойдет копаться в грязи, в которой завяз, пока пытался сбить «хвост» – где-то там затонул один его ботинок, второй стоит у сарая на сушке.       Женщина повязала косынку в мелкий цветочек на голову и тяжко вздохнула:       — О войне все говорят. Боятся, что до нас доберётся, что мужиков да ребятей забирать начнут….       Ивушка страшился этого слова на букву «в» и то, что оно в себе несло. Ещё больше ему не нравился взгляд матери – полный тревоги и печали. В такие моменты она больше не казалось сильной и грозной женщиной, держащей на своих плечах всю их жизнь. Поэтому парень перебил мать, поднося к лицу женщины дольку помидора:       — Ма, а можно сахару?       Она нежно потрепала нечёсаные волосы сына и взяла со столешницы сахарницу, досыпая остатки сахарного песка на овощ. Не было на свете ничего вкуснее для Ивушки, чем помидоры с сахаром! Юноша откусил половину дольки, смачно причмокнув губами. Алая сердцевина вытекла на когда-то белую майку Ивы и растеклась лужицей на безобразном полотне пятен. Парень не обратил никакого внимание на новое пятно, а женщина недовольно поджала губы – легче пустить майку на тряпки, чем пытаться её отстирать от многочисленных слоёв грязи.       — Пойду-ка я, дел в огороде по горло. А ты помойся хорошенько, весь грязный как чёрт!       Чуть позже уже сытый и чистый юноша растянулся на корявых простынях, мрачно думая о будущем. Ещё полмесяца и его отправят в Распадню. Там Ива будет гнить в затхлых туннелях, сходя с ума от шума, темноты, запахов и ограниченного пространства, пока не помрет как отец под обвалом или не ослепнет от выбросов метана.

***

      На станции четыре пути, предназначенные для следования товарных поездов. Один из путей продолжается далее за Цирконивый путепровод – идёт до грузового двора, находящегося к западу от столичного вокзала. Второй отходит от главного хода на запад параллельно Ржавой соединительной линии, к северу от бывшего Ржавого поста.       Поезда ходили редко, а молодёжь собиралась на платформе каждый вечер. Смельчаки мечтали заскочить в вагон вместе с грузом. И уехать в столицу. Бежать как можно дальше от шахт. От смерти. Однако работяги бдительно следили за процессом отправки поезда в город.       Под вечер уже обутый в свои многострадальные ботинки Ивушка сидел на краю платформы, болтая ногами в воздухе. Юноша смотрел наверх. Над головой мигал фонарь, вокруг которого кружила стайка мотыльков. Семь мотыльков, бившихся за лучшее место во власти света.       С обеих сторон Иву подпирали ребята, гогоча над неудавшейся вылазкой.       — А где Серенька? — прервал всех Костюха.       — Эй, вы, крысы! Тут я! — за их спинами прошепелявил Серенька.       На скуле и подбородке парня красовались фиолетовые фингалы, на руках ссадины и царапины.       — Эт тебя чё мужик тот так отмудохал? — поинтересовался Сёмыч.       Серенька злобно сплюнул им под ноги и крикнул:       — Уроды! Трусы поганые! Эт же вы меня затоптали, когда на самотёк бросились!       Ребята расхохотались, изредка прихрюкивая. Рожа хохотнул и хлопнул Сереньку по плечу с такой силой, что тот согнулся:       — Братка, ты тот ещё лошок! И мы в этом не виноваты, такова уж твоя судьба.       Серенько обиженно засопел. Сёмыч примирительно всплеснул руками и сказал:       — Да ладно вам, братки. Мы все могли оказаться на его месте.       — Уж точно не я, ушлёпок. — скалился Рожа.       Между Рожой и Сёмычем завязался спор. Ива перестал слушать, всматриваясь в темное беззвездное небо.       — Сладковы чушку колоть будут, пойдёшь со мной? — шепнул Костюха. В ответ Ива скривился. — Батька обещал настойки дать, абы поможем. Да и мяско поедим.       — Праздник какой что ли?       — У тётки дочка родилась от бати моего, — печально протянул Костя. Парень не одобрял столь странный союз.       — Когда? — удивился Ива. Все городские сплетни всегда проходили мимо него.       — Неделю назад, наверное, может чуть больше.       «Поздравить с пополнением? Или не стоит? Костюха скорее всего разозлится или обидится. Молчать тоже не вариант. Да и он не говорит ничего, словно ждёт от меня чего-то»       — Она….       Что хотел ляпнуть, юноша не знал. Но облегченно выдохнул, когда Костюха перебил его:       — Не сестра мне, усёк?       — Усёк.       Какое-то время друзья молчали, тишину нарушали голоса пацанов. Костюха рассеяно глядел по сторонам, будто в поисках чего-то. Ива решил, что разговор окончен, но друг неожиданно заговорил вновь:       — Я один стремаюсь идти к ним….       На железнодорожной насыпи загромыхал товарняк. Мальчишки вскочили на ноги. Гадали, почему поезд прибывает не по расписанию. Товарняк сбавил скорость. По перестуку, казалось можно посчитать количество вагонов.       Один. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь….       — Это что военные? — спросил самый зоркий юноша. Что же он заметил в мелькающих перед глазами вагонах?       — Военные! — подтвердил Рожа.       Вести о начале войны дошли до них спустя полмесяца. Все отмахивались, мол, в нашу глушь война не дойдет. Но вот из поезда, только прибывшего на станцию, выходят вооружённые люди.       — Идем отсюда. — сказал Костюха, схватив Иву за плечо.       Ива не верил в происходящее. Юноша жадно вбирал глазами детали, пока взгляд не зацепился за суровый профиль мужчины в форме. Его тонкие губы обнажили кривые зубы, язык выплюнул наружу череду ругательств.       Рожа и его братки вышли навстречу мужчине, а Костя поволок Иву в сторону пустыря.       Уже издалека Ива видел, как Рожа скалится и что-то самодовольно говорит, в ответ мужчина бьёт того в живот.       — Давайте по домам, пацаны. — прохрипел Сёмыч. Ива вздрогнул, юноша не обратил внимания, когда Сёма присоединился к ним.       Ива попрощался с ребятами и побрел домой.       Мама спала. Между бровями пролегла морщинка беспокойства. Ива подкрался к ней, аккуратно сжал руку, будто говоря ей: «Не беспокойся, я уже дома»       Юноша ушёл в свою комнату, лег на кровать, однако заснуть не получалось. Военные прибыли в их глушь, чтобы забрать Иву, Костюху, Сёмыча. И Сереньку, которому едва исполнилось семнадцать….       Он представил Костюху с киркой в руках и тяжелой каской на голове. Его веснушки даже не видно под слоем грязи. Голубые глаза поблекли и лишились жизни.       Ива видел Сереньку наперевес с автоматом в серой военной форме. Смуглая кожа окроплена каплями крови, глаза наполнены ужасом.       Распадня…. Война…. И там, и там юношей ожидала только смерть.       Ива вскочил с кровати, включил свет и бросился в недра шкафа в поисках хоть какой-нибудь сумки. Нашелся потрепанный рюкзак. Когда-то Ива ходил с ним в школу. Пуговица на застебке постоянно приходилось пришивать обратно. Парень с силой дернул её, но та держалась крепко.       Ива забил рюкзак вещами: немного одежды, кое-что из аптечки, спички, туалетные принадлежности, складной ножик и небольшая книга, в которой также спрятал свои сбережения. Парень надеялся, что оставшегося места хватит хотя бы для запаса воды. Закончив, юноша спрятал рюкзак под кровать у самой стенки. Тревожный чемоданчик был готов.       Устроившись поудобнее среди бардака, Ива подумал: «Надо раздобыть карту. Утром пойду к Костюхе. Тот недавно хвастался, что стырил её в доме книг, пока был там на подработке. Карта могла бы стать для Кости проводником в жизнь без отцовской жестокости».       Сна не было ни в одном глазу, а в голове грохотало одно слово: «Свобода».       Ива выбирает свободу. Он не увидит ни ужасов войны, ни смертельные тоннели Распадни. Он будет жить.

***

      Ива стоял на крыльце Костиного дома, не решаясь постучаться. Все-таки рано он пришёл, опять друг пристанет со Сладковыми, но Ива не мог и дальше изводить себя тревожными мыслями.       «Дурак ты, Ива, куда от войны деться хочешь? Не дома, так на чужой земле загребут. Свободным видите ли захотел быть. Мы все рабы судьбы» — ехидно шептал внутренний голос.       — Раб судьбы, — фраза опалила язык жгучим огнём, страх заклокотал в кишках с новой силой. — Идиот ты!       Ива испытывал страх вперемешку со стыдом. Глупый. Наивный. Мальчишка.       Юноша резко развернулся и сбежал с крыльца.       — Иван, ты это? — раздался за спиной голос отца Костюхи. — Чего не зашёл? Застеснялся?       — Я… — сипло начал Ива, но тут же отдернул себя. Не мальчишка уже. Говори, как мужчина. Смелее и резче. Юноша раскрыл плечи и вскинул руку в приветственном жесте. — Здорово, Васич.       Васич кивнул и ответил:       — Заходи, Костя у себя.       Не дожидаясь ответа, Васич двинулся в сторону сарая. Взгляд парня скользнул по культе мужчины. Где-то в Распадне под обвалом уже пять лет гниёт его левая рука, и пять лет печень и рассудок медленно тлеют под действием настоек.       «Лучше никакого отца, чем спившийся калека» — мелькнула мысль, перед тем как Ива зашёл в дом.       В комнатах как всегда царил бардак, по углам стопками собраны пустые бутылки. Воздух пропитан запахом горьких трав и спирта. Пол покрыт слоем грязи, местами ярко выделялись следы ботинок. Юношу всегда поражало, что ни отец, ни сын не разувались в доме. Иву мать бы взашей погнала, ступи он за порог в огородных калошах.       «Мать, мама» – Костюха уже и позабыл такое слово. Васич забил мать Кости насмерть. По крайней мере, так говорил друг. Но все верили Васичу, что тот был несчастный случай.       Ива заглянул к другу в комнату, тот стоял над ворохом одежды, решая, что надеть.       — Прихорашиваешься? — спросил Ивушка, облокачиваясь о дверной косяк.       — Здоров, браток. К Сладковым готовлюсь, в чём хоть свинью рубят то?       — В чём-то красном? — неуверенно протянул Ива. — Чтобы крови не было видно.       — Откуда у меня что-то красное, мне ради такого случая новую рубаху прикупить теперь? — фыркнул Костя, доставая мятый рабочий кафтан. — Ты чего так рано приперся? Я вчера по роже понял, что не пойдешь.       Ива замялся, стало неловко просить карту – личный трофей друга. Ведь правду мама говорит, на ночь глядя чертик шепчет нам дурные мысли, сбивает с пути.       — Не спалось всю ночь, — решил сменить тему парень.       — О военных думал?       — Скоро придут по наши души….       За время молчания Костюха успел одеться. Когда друг направился к выходу, хлопнул Иву по плечу и преувеличено весело сказал:       — Может ща заберут тогда, а то не охотно слушать поросячий визг.       Ива скривился и хотел было осадить Костю, чтобы тот не смел так шутить. Но Костюха опередил его:       — Пошли со мной.       — Не нужна мне его настойка, — оскалился Ива. Труд – это продолжение человека с помощью действий, а не дурманящая выпивка по завершению.       — Мне тоже, но иначе отец не оставит меня в покое. Ивушка.        И смотрит Костюха так затравленно. Храбрился и отказывался, да в ответ били.       — Ладно. Чёрт с вами, пошли.       Мать бы не одобрила, но Костюха улыбнулся и приобнял друга за плечи. Они вышли из дома, Васич встретил их у калитки. В тишине они отправились к Сладковым.       Семья Сладковых состояла из одних женщин: тетя Люда – громогласная баба в переднике; Светка – девица, оказывающая определенные знаки внимания Костюхе; Нина – странная девочка с длинной косой и ярко-голубыми рыбьими глазами; и Катюша – ещё совсем малютка, плод измены тетки Люды с Васичем. Глава семейства Пётр много лет успешно служит в Распадне, юноши не знали его, но были наслышаны о его добропорядочности.       «Собака среди крыс» — так описывала семью Сладковых тётка Верка, сестра матери Ивы.       Васич и тётка Люда о чем-то шушукались, Костюха выглядывал в окошке Свету, но оттуда на юношей пронзительно смотрела Нина. Девочка накручивала на пальчик кончик косички, Ива сразу же отвернулся. От вида Нины становилось как-то… тревожно. Словно встреча с призраком.       — Светку не ищи, я всем девицам наказала дома сидеть, — грозно сказала женщина Костюхе. — Пусть за малой следит.       Все ожидали прибытие деда Тихона. Его всегда звали на закол, свихнувшийся старик этому и рад. Врач всегда знал, как и где нужно резать, будь то человек или скотина. И удивительно, единственное, что дед отчетливо помнил – основы медицины. Всё остальное, смылось из памяти сомнительными настойками, которые Тихон сначала пробовал на себе, а потом довольный результатом нёс «чудо зелья» в народ. Васич за такими зельями стоял первый в очереди. Чем быстрее сносит с ног, тем лучше.       Когда в калитку постучал дед Тихон, Ива и Костюха сидели на кортах, от скуки играли в слова. Старик пришёл в компании едкого аромата: горьких трав, спирта, табака и сырости. Он окинул присутствующих мутноватым взглядом, внимательно посмотрел на юношей. В руках, покрытыми многочисленными шрамами, держал сумку с инструментами.       — За мной, ребятня, — заявил Тихон, идя напрямик в хлев.       Пришло время закола свиньи. Чушка по-глупому весело фыркала, тычась влажным пятаком в землю, не подозревая о своей участи.       Дед Тихон, почёсывая спутанную бороду, стоял над свиньёй, привязанной к колу. Несмотря на тремор и возраст, его старческие руки двигались с отвратительной, вымуштрованной годами уверенностью. Однорукий Васич ёрзал рядом, прижимая к боку жестяное ведро для крови. Его лицо искажала сосредоточенность. Мужчина облизывал пересохшие губы, на кончике языка ощущая заветный вкус спирта.       Ребята стояли на пороге. Сердца молотили по рёбрам, а в душе бушевала буря страха, отвращения и стыдливого предвкушения. Каждая секунда проходила с особой остротой.       По команде, юноши повалили свинью на бок и навалились сверху, удерживая её на месте. Животное пронзительно взвизгнуло.       Дед Тихон поднял нож – длинный острый с желобком-кровостоком. Он схватил левую ногу свиньи и вогнал нож до самого сердца. Раздался протяжный, булькающий хрип. Тело свиньи дёрнулось в корчащейся судороге, передавая юношам агонию чужой боли. Кровь хлынула из раны, горячая и густая, пульсирующая толчками. Она струилась по стенкам ведра, окрашивая его в багровый цвет. Васич аккуратно направлял кровь в ведро, его движения были плавными, почти ритуальными. Мужчина тихо напевал старую забытую песню.       Парни замерли, наблюдая, как жизнь конвульсиями уходит из тела чушки. Костя прерывисто задышал, побледнел и сжал челюсти, стараясь подавить тошноту. Ива же почувствовал, как внутри что-то надрывается, открывается дверь к чему-то давно скрытому. В разуме зарождалось гнусное осознание жестокости и неизбежности – древний цикл жизни и смерти. Невольно губы Ивы зашептали молитву, одну из немногих, которых помнил.       Всеобщее внимание привлёк Костя. Он резко дёрнулся в сторону, сжав кулаки, пытаясь задавить дрожь в руках. Его мутный взгляд отрешенно метался по сторонам, и, не в силах больше терпеть, юноша покинул хлев.       — Слабак, — презрительно выплюнул Васич.       В центре внимания теперь лежала огромная, обескровленная туша, распластанная на колоде. Движения рук деда Тихона возобновились – уверенно и точно, будто он говорил с тушей на языке, понятном только плоти и мяснику. Ива напряженно наблюдал и выполнял поручения деда. Он аккуратно оттягивал кожу и мясо, ощущая, как в желудке поднимается тёплая волна тошноты.       — Смотри, малец, — сипло сказал Тихон. — тут резать надо аккуратно, по жилкам, мясо не порть. Это не только плоть, но и труд.       — Труд, — механически повторил Ива, пробуя на вкус знакомое слово, но с таким отвратительным послевкусием желчи.       Он не мог оторвать взгляд от ножа, который входил в мясо с влажным чавкающим звуком, с хрустом разрывая волокна. Кровь, густая и тёмная, медленно стекала по бороздам туши, оставляя багровые следы на замызганной деревянной колоде. Тихон отделял мясо от костей, умело обводя жилы и сухожилия. И вдруг бросил взгляд на Иву, вложив в его ладонь рукоять залитого кровью ножа.       — Попробуй. — уверенно сказал дед Тихон.       — Да куда мальчишке… — возмутился Васич.       «Выкуси. Я не слабак» — злобно подумал Ива, крепко хватаясь за ручку ножа.       Рука отчаянно дрожала. Парень сделал пару глубоких, спазматических вдохов и ткнул лезвием в тушу. Ивушка потерял ясность взгляда, всё казалось расплывчатой и замедленной киноплёнкой. Но парень продолжал резать и отделять ещё тёплое мясо под тихие наставления старика.       Васич аккуратно поддерживал тушу, его глаза блестели от гордости – калека и пьяница работает там, где здоровый мальчишка сбегает, поджав хвост. Воздух густел, наполняясь медным запахом смерти.       — Вот так, Иван. Мясо надо уважать. Мы его бережём, чтобы потом с благодарностью сожрать.       Васич кивнул и тихо добавил:       — Каждый кусок – как обещание. Обещание, что жизнь даром не пройдет.       Работа продолжалась, и с каждым разрезом, с каждым отделённым куском, первоначальный страх и отвращение не отступали – они пропитали всего Иву, впитывались в кожу, рождая не зрелую мудрость, а тяжёлую утробную связь с самой грязной сутью жизни и смерти.       Когда нож вернулся к старику, Ива опустил взгляд на свои руки. Они были покрыты липкой плёнкой крови и жира, забившегося под ногти. Парень глубоко вздохнул, наблюдая как капли собираются в чёрную лужу на земле.       — Ну всё, — тяжко протянул дед Тихон, заворачивая приличный кусок лопатки в газету. — Моя доля.       — Э, старик, не наглей! — раздался возмущённый голос Васича.       Под бессмысленные споры старших Ива выскользнул из хлева. У входа, прямо на земле, сидел Костюха, упираясь локтями в колени. Юноша прошёл мимо, затылком чувствуя немой вопрос друга. Он не слышал, как тот окликнул его, не слышал воплей тётки Люды. В ушах стояли призраки предсмертного визга и хруста разрываемой плоти.       Ива шёл, почти бежал, как можно дальше от города, за его пределы. Туда, где начиналась свобода. Однако Костюха нагнал его, и рука легла на плечо, знакомая и одновременно чужая. Они молчали, пока Костя не указал взглядом на его руки:       — Тебе бы щас… ополоснуться.       Ива уставился на свои ладони. Запах крови и мяса въелся в самое нутро. Мысли чёрные и навязчивые, роились в голове, подобно стае ос.       — Эй, Костюх…. — голос Ивы звучал как проржавевшее корыто. — Будь братом, дай карту.       — Что? — удивился парень, но через секунду его пронзила догадка. — Ты хочешь сбежать.       — Они хотят украсть её. — Ива ударил кулаком себя в грудь, словно военные охотились за его сердцем. — Мою свободу. Нашу! Бежим со мной!       — О чём ты? — Костя смотрел на него, как на незнакомца. Он не понимал ни резких высказываний, ни бурный нрав своего меланхоличного друга, ни желаемой цели. — У нас нет никакой свободы. С самого рождения мы невольны над собой. Над нами – земля, долг, семья.       Узколобость Костюхи злила Иву. Юноша сжимал и разжимал кулаки, глядя в тупые глаза, напротив.       «Вот он раб судьбы! Слеп и глух! Но не я!».       — Им всем, — с жаром выпалил Ивушка, обводя рукой город за спиной. — Безразличны наши жизни!       — А как же твоя мать? — упорствовал Костя. — Ей что, тоже всё равно?       — Моя мать, моя мать, моя мать, — яростно, как заклинание, повторял парень. Он злился, что она была для него обузой. Ненавидел, что она – цепь, обвязанная вокруг горла. Однако сейчас всё казалось таким мелким на фоне предстоящего заключения. — Да какая разница! Сама справится! Её ни в Распадню, ни на войну не заберут! А ты! За кого переживаешь? За отца? Да от него драпать надо было сразу же, как его домой приволокли! И мать живая была бы! Или тебя волнуют обжимания со Сладковской девкой? Вы не любите друг друга, сам говорил!       В воздухе витало напряжение, как перед грозой, и только тяжёлое дыхание Ивы нарушало тишину. Костя набросился на него, повалив на землю. Ива попытался вырваться, его глаза горели яростью, но друг крепко держал его за плечи, не давая шанса сбежать.       — Ива, тебе страшно, я понимаю тебя. Но ничего хорошо нет в том, чтобы дезертировать. Тебя поймают и расстреляют! Подумай!       — О, какой же ты тупорылый! — истерично, до слёз, рассмеялся Ива, смех напугал Костюху. — Строишь из себя смельчака, хотя недавно чуть не облевался при виде поросячих кишок.       Ива видел, как внутри друга что-то щёлкнуло прежде чем, Костя резко наклонился вперед, пытаясь схватить Иву за шею, но тот, сжав кулаки, отбросил его руку и в ответ нанес удар в живот. Парень отшатнулся, задыхаясь, но не отпустил. Воспользовавшись моментом, Ивушка нанес новый удар в плечо, заставляя Костю потерять равновесие. Ярость вспыхнула и в его глазах, он бросился в ответную атаку. Град хаотичных ударов обрушился на Иву, не ожидавший такого напора юноша, укрыл голову руками. Каждый удар отдавался гулкой болью в руках, и глухим, унизительным звоном в висках.       В какой-то момент, Ива уклонился от очередного удара, перехватил бьющую руку и рывком потянул на себя. Костя рухнул, Ива перекатился, нависнув над другом. Руки сами по себе сомкнулись вокруг горла Костюхи, лишая воздуха. Ива душил Костю, своего близкого друга детства, точно так же как это бы делал его отец. Отчетливо ощущал кончиками пальцев пульсацию сонной артерии. Видел, как родное лицо медленно краснеет, как глаза становятся стеклянными. И в этот миг Ива увидел не страх смерти, вопрос: «Брат, ты ли это?»       Хватка ослабла.       Оба друга, измотанные и покрытые синяками, пылью и засохшей свиной кровью обессиленно замерли. Дыхание сбилось, в глазах темнело, в ушах звенело. Костя с трудом прохрипел:       — Хватит….       Медленно, с трудом, они отползли друг от друга, давясь кашлем и пылью. Оба сидели на земле и смотрели в разные стороны. Рассудок прояснялся, они наконец перестали кричать на общем языке боли.       Драка закончилась. Никто не победил. Ничья? Или оба проиграли?       Наконец Костюха поднялся на ноги. Потирая шею, он откашлялся и сказал тихо, но чётко:       — Не буду тебе пособничать, но и останавливать – тоже. Удачи, брат. Со временем свидимся.       Парень хлопнул Иву по плечу так же, как и всегда. Просто, по-дружески. В этом жесте не было разногласий, прощения, одобрения. Быа лишь верность чему-то более важному.       «Долг? Идея? Нет, всё не то!» — мысли лихорадочно искали ответ, глядя на удаляющуюся фигуру парня. Костюха остался предан себе, но и не отвернулся от Ивушки. — «Верность тому, что было…. Дружба.»       Такое простое слово прошило внутренности Ивы, стягивая в тугой узел. Хотелось сказать Костюхе что-то на прощание, убедить его, что он дорог ему. Но язык не слушался, из глотки вырывалось лишь кряхтение.       — Брат… — прошептал Ива, как фигура парня скрылась из виду.

*****

      То, что мать была встревожена, Ива заметил ещё издалека. Она сидела на скамье, склонившись над темно-синим куском ткани.       — Мама, что делаешь? — вместо приветствия сказал Ива.       — Рубашечку тебе новенькую, — ответила женщина, не обращая внимания на сына.       Присмотревшись парень узнал ткань. Платье, которое она надевала только по большим праздникам, и каждый раз, когда Ива видел её в нём, сердце его наполнялось детской радостью. Это было платье её молодости. Платье, которое видел его отец. Платье, которое пахло любовью и счастьем.       — Зачем ты своё любимое платье порезала?       — А на кой оно мне?       Плечи матери задрожали, по щекам потекли слёзы. Женщина выглядела настолько прискорбно, что стало невыносимо стыдно за те мысли. «Не она меня тянула, а я её. Всю жизнь».        Ивушка стремительно заключил её в объятия. Тепло материнского тела, пропитанное запахом огорода, обожгло его. Юноша почувствовал, как её дрожь передаётся ему.       — Ну что ты? Почему же ты грустишь, мамочка? — прошептал он, сильнее прижимаясь к ней. Она молчала, только плечи её вздрагивали сильнее.       — Не ругайся, Ивушка… Не сердись, сынок… И ничего не бойся… — наконец выговорила мама. — Ты как ушёл, приходили двое из этаких вояк. Сказали, что забирают тебя туда, к себе. Завтра на платформе собирают всех юнцов, кто в Распадню направлен. И Костеньку тоже.       «Уже?» — единственная мысль, которая посетила голову юноши. Страх медленно подкрадывался к нему в обличие леденящего холода. Сковывал ноги, руки, но так и не добрался до головы.       — Я думаю, дай напоследок подарочек сыночке любимому сделаю. Но это ничего, всего лишь тряпка. Ты главное живи, Ивушка. Не геройствуй, просто живи.        Ива оторвался от неё и заглянул в покрасневшие глаза. Он увидел в них не только грусть, но и какую-то упрямую решимость. Ради него она пожертвовала своей самой дорогой вещью, своей памятью, своей маленькой радостью.       Парень снова обнял женщину, на этот раз ещё крепче. Он чувствовал её тепло и боль. В конце концов слезы закончились и мать заметила состояние сына. Побитый, грязный, в крови и со странным блеском в глазах.       — Это ж куда тебя опять понесло? Ты дрался, Ивушка? Скажи мне, честно, а?       — Да, но за дело. Все хорошо, мне не больно.       — Вылитый отец. — тепло улыбнулась женщина, потрепав парня по щеке.       — Пойду я.       Мать кивнула и вновь обратила внимание на ворох ткани. Ива стремительно вбежал в дом.       В зеркале на него смотрел не юнец, а дикий зверёныш, только выбравшийся из колючек. Щёткой Ива сдирал с себя сомнения слой за слоем. Трус. Предатель. Глупец. Нахал. Неблагодарный. Но точно не убивец.       За ужином мать видела во взгляде сына твёрдость собственных намерений, однако не стала ни спрашивать, ни отговаривать, лишь тихо спросила:       — Уже собрал вещи?       — Да.       Перед сном женщина нашла Иву сидящего на кровати. Он прижимал сумку к груди и крутил пуговицу на застежке. Парень не выглядел испуганным, скорее опечаленным. Так же он выглядел в детстве, когда держал в руках испорченного воздушного змея.       Мать села рядом с сыном, слушая стрекот кузнечиков за окном. Она пытается скрыть тревогу, улыбаясь. Глаза блестят от сдерживаемых слёз, в них читается любовь и страх за будущее собственного ребёнка. В руках у неё готовый подарок для сына. Первым нарушил тишину Ива:       — Вот эту пуговицу я сам пришил сюда. Вложил свой труд – оставил частичку себя. Я продолжаюсь в этой пуговице. Так ты всегда говорила. Сегодня я заколол и помог разделать свинью Сладковых. Вложил свой труд. Не гневайся. Знаю, что не должен был. — Ива поморщился, осознавая собственную глупость. — На войне я буду убивать людей. Вкладывать свой труд. Неужели, я буду продолжаться в убийстве живых существ? Разве я был для этого рожден, мама?       Женщина взяла лицо Ивы в свои шершавые ладони. Смотрела долго, пристально, словно хотела разглядеть в глубине его глаз ответ на мучительный вопрос.       «Точно сбежит».       Морщины вокруг её глаз углубились, губы поджались в тонкую линию.       — Глупый ты, — прошептала она наконец. Голос звучал тихо, но твердо. Учила жизни. — Не равняй свинью и лютого врага. Не равняй труд ради прокорма и защиту своей земли, своего дома, своей матери. — она коснулась пуговицы на сумке. — Да, ты продолжаешься в этой пуговице. В каждом стежке, что я делаю при пошиве тебе одежды. В каждом куске хлеба, что я тебе даю. В каждой молитве, что я шепчу за тебя. — мама замолкла, подбирая дальнейшие слова. — Но ты не продолжишься в убийстве, если будешь помнить, ради чего ты это делаешь.       Она опустила руки, словно сбросила с плеч тяжёлый груз.       — Ты родился не для убийства, Ивушка. Никто не рождён для убийства. Все мы родились, чтобы любить, строить, растить. Но если нужно будет защитить это всё, — женщина обвела рукой комнату. — Защитить твой дом, меня, тетю Веру, то ты должен будешь взять в руки оружие. И в этом случае, твой труд будет не убийством, а защитой. Защитой жизни, а не её отнятием.       Мать вздохнула и отвела взгляд к окну, вспоминая погибшего мужа. Мужчина смог бы воспитать Иву как следует, тогда тот не шарохался бы в сомнительной компании, не дрался, в голове не жили развращенные мысли. Женщина винила себя в том, что не углядела за ним, а теперь приходится пожинать плоды.       — Помни об этом, сынок. И тогда даже на войне, ты останешься человеком. Не дай войне убить в тебе человека. Это будет самая страшная потеря.       Тишина наполнила комнату. Ива смотрел на мать, старая рана в сердце вновь начала кровоточить. Гвоздь предательства не давал о себе забыть. Ива был предан самыми близкими: матерью и другом детства. Они хотят исказить его истину, перетянуть на свою сторону. Не пытались услышать и понять его.       — Будь осторожен, Ивушка. Помни, что я всегда с тобой, — женщина разгладила складки на рубашке, словно хотела касанием оставить в подарке ещё больше своего труда. — Ты – моя гордость и моя надежда.       Парень смотрит на мать с решимостью, старается быть сильным.       — Обещаю, мама. Я буду стараться быть человечным и помнить всё, чему ты меня учила. Но я не пойду на войну, — непреклонно заявил Ива.       Мать вручает подарок и заключает Иву в объятие. В этот момент кажется, что время остановилось. Сын был одновременно рядом с женщиной, но и так далеко, где-то за стеной мыслей и переживаний. А она не могла достучаться, отгородить от беды.       — Береги себя, мой мальчик.       Они обмениваются прощальным взглядом. Юноша поднимается и покидает комнату, оставляя женщину в одиночестве. Она вслушивалась в его тихие шаги, хороня слёзы и всхлипы внутри себя, до того момента, пока Ива не покинул дом.       Ночь опустилась на город, окутывая его в густую тьму. Ива стоял у двери дома, сжимая старую фотографию матери, которую только что снял со стены в коридоре. Сердце билось так громко, что казалось услышат все вокруг. Внутри всё дрожало, эмоции душили изнутри. Он знал, что война не остановится у порога их дома, что она придёт, разрушая всё, что было ему дорого. С каждым часом гул артиллерии становился ближе, обдавая Иву холодным дыханием смерти. Юноша не мог больше ждать. Он должен бежать сейчас, чтобы сохранить себя и не стать частью того безумия.       Шаг за шагом парень уходил всё дальше от родных стен, оставляя позади детство и ту тихую гавань, что теперь ему недостижима. Его ноги болели, дыхание сбилось, а мысли метались. Временами казалось, что силы покидают его, что тьма вокруг сгущается, но он шёл дальше, ведомый единственной истиной: «Я выбираю свободу».       Дни и ночи сливались в одно бесконечное путешествие. Пыль дорог впивалась в кожу не хуже здешних колючек, а холод одиночества пробирал до костей. Ива избегал больших дорог, пробираясь сквозь сухие заросли. Изредка юноша слышал отдалённое эхо товарняка, испуганные и уставшие голоса.       Наконец, он добрался до города – большого, шумного, казавшегося безопасным убежищем хотя бы для временного отдыха. Ива мечтал о мягкой постели, живом общении, безграничной воде, тишине и спокойствии. Но реальность оказалась иной. Звуки сирен, отчаянных криков и взрывов, сотрясающих улицы, ворвались в его мечты. Его пристанище превратилось в пламя и руины. Юноша оказался в самом сердце военных действий.       Ива стоял на переполненной улице, глаза широко раскрыты от ужаса и неверия. Он бежал от войны, но теперь понял горькую правду – война не знает границ, преследует, где ты ни был.       Он побежал, не оглядываясь. Вокруг гремели взрывы – земля содрогалась под ногами, воздух наполняли свист пуль и раскаты артиллерийских залпов. Повсюду царил хаос: дым клубился, смешиваясь с пылью, обгоревшие обломки и разорванные тела лежали на пути. Ива еле различал силуэты бегущих людей – одни кричали, другие падали, и каждый миг казался последним.       Ноги гнали его вперёд, но силы медленно покидали тело. Он метался между деревьями, стараясь уйти подальше от огня и выстрелов. Небо затягивали тёмные свинцовые тучи, и вскоре начался дождь – крупные холодные капли били по лицу, смешиваясь с потом и грязью. Гроза разрывала небо вспышками молний, а гром гудел в ушах, словно усилитель общей анархии.       У склона Ива поскользнулся на мокрой глине. Земля обрушилась, и он полетел вниз, беспомощно кувыркаясь в череде ударов о камни и хлёстких пощёчин голых веток. Всё завершилось глухим хрустом кости. Резкая жгучая боль пронзила ногу, пульсируя с каждым ударом сердца.       Парень попытался встать, но боль была невыносимой, непрошенные слёзы сами выступили на глаза. Весь мир сузился до этого клокочущего огня в ноге и липкой темноты, затягивающей сознание.       Неизвестно, сколько прошло времени до того момента, как юноша почувствовал чьё-то прикосновение и перешёптывание. Тёплая рука сжала его плечо, и голос проник сквозь мрак:       — Я помогу ему.       Молодой парень осторожно осмотрел ногу Ивы, его движения были уверенными, наполненные знанием дела. Он наложил жгут, стараясь не причинить ещё больше боли. Ива стиснул зубы, каждый вдох отдавался резкой болью, но в глазах появилась искорка надежды.       — Давай быстрее, Чернилка. Враг отступил, но военные могут быть где-то тут. — раздался стороны тревожный голос. Ива не видел ещё одного юноши, тот стоял за деревом, осматривая местность.       — Эй, ты очнулся, — обрадовался Чернилка, заметив растерянный взгляд Ивы. — Это хорошо. Но у тебя перелом – это плохо. Узор, помоги мне его поднять.       Узор вышел из-за дерева, за спиной у него висело ружье. Брови хмуро сдвинуты к переносице. Парень грозно спросил:       — Ты сторонник этой жестокой и бессмысленной войны?       — Узор… — хотел вмешаться Чернилка, но Ива опередил его.       — Нет, — голос Ивы звучал слабо и скрипуче. — никогда. Я свободный человек.       Некоторое время Узор рассматривал его лицо, затем дал знак одобрения своему компаньону.       — Мы отведем тебя к Черте, — пояснил Чернила. — Там ты будешь в безопасности.       — По крайней мере, пока. — вставил свой комментарий Узор, бдительно осматривая местность. — Идёмте.       Гроза закончилась, небо посветлело. Отчаяние отступало, Ива был не один – есть кто-то, кто готов бороться вместе с ним.

***

      Коллекторы представляли собой трубу большого диаметра из крупных бетонных и железобетонных блоков. Они собирают сточные воды и отводят их за пределы канализации к насосным станциям или к месту сброса в водоём. Здесь была заключена река Сечевка, общей длиной несколько сотен километров. Сечевка характеризуется высоким уровнем загрязнения воды. Юношам не было известно, протекает ли река под землёй лишь частично, выходя на поверхность на некоторых участках, или она полностью скрывалась под землёй.       — Наш лагерь, — глухо произнёс Узор. — Дальше пока нельзя. Сначала разведчики должны проверить местность.       Разведчиков было трое: Чернила, Узор, Спираль. Они изучали Сечевку на наличие угроз, отвечали за вылазки на поверхность в поисках еды и информации. Рисковали жизнью, чтобы остальные могли хоть как-то существовать в этом подземном чистилище.       Ива оглядел импровизированный лагерь. Немногочисленные вещи – рваные одеяла, пара котелков, скудный запас еды – лежали кучей у стены будто жалкое напоминание о прежней жизни. В этом мрачном чреве коллектора, освещенном лишь тусклым светом самодельных светильников, было неуютно. Запах сырости, гнили и чего-то ещё, неописуемо отвратительного, пропитал каждый угол этого подземного убежища. Грязная вода хлюпала под ногами. Вода достигала самых бортов. Из-за ливня случилась «коллекторная волна» – стремительный рост уровня воды. По покрытым слизью и плесенью каменным стенам коллектора, бегали гигантские белые тараканы.       — Они не хотят, чтобы человек дотрагивался руками до них, — сказал неизвестный мальчишка, проследив за брезгливым взглядом Ивы. — Я пробовал, они сразу прыгают в воду. Они пловцы хорошие…       — Где Черта? — грубо перебил Узор.       — Там, — неопределенно указал мальчик. Его совсем не интересовал Черта, он внимательно рассматривал чужака. — Я – Закорючка.       — Ива...       — Нет-нет. Если ты останешься, то Черта подарит тебе имя.       — Подарит имя?       Узор нетерпеливо дёрнул Иву в сторону, бросив:       — Идём уже.       Вдали, в тени арки коллектора, Ива заметил худощавого паренька, который чертил палкой линию на влажном песке, испещрявшем берег подземной реки. Его взгляд был устремлён в никуда.       — Черта, — почтительно обратился Чернилка. — Мы нашли его. Всё было как ты и сказал.       Глаза, большие и темные, с каким-то странным отблеском, уставились на Иву. В них читалось нечто безумное, фанатичное. Взгляд сканировал его черты лица, а на лице расцвела жутковатая кукольная улыбка. Узор спихнул с себя вес Ивы, неосторожно усаживая того подле Черты. Ребята вернулись в лагерь, оставив их наедине.       — Сечевка, вздувшаяся от непрекращающихся дождей, ревела подобно раненому зверю. Вода, грязная и мутная, подбиралась все ближе к нашему лагерю, заставляя переносить вещи на более высокие камни. Сырость проникала в кости, холод пронизывал до самого сердца. И вот, в этот хаос и мрак, вошёл ты, — голос Черты звучал хрипло и надтреснуто, словно он был болен. Интонация, с которой он говорил одновременно притягивала и отталкивала. — Я ждал тебя. Знал, что ты придёшь.       — Я – Ива, Иван, — пробормотал юноша, не зная, что ответить. — Я… заблудился и, кажется, сломал ногу.       Черта приблизился к нему вплотную, он протянул руку и коснулся его щеки. Иве стало не по себе от этого прикосновения. Внутренности сжались в приступе тревоги, а кишки скрутило от страха и холода. Ладонь была ледяной как будто сделана из камня. Черта напоминал чудную скульптуру, заставляющую волосы на затылке вставать дыбом.       — Ты больше не Иван. Здесь у тебя будет новое имя. И новая жизнь.       — Я… не понимаю, — пробормотал Ива.       — Расскажи мне свою историю, Ивушка, — шептал Черта, требовательно надавливая большим пальцем на скулу юноши. — Расскажи, как ты сюда попал. Расскажи о мире, который оставил позади. Расскажи о людях, что ты оставил, что отвернулись от тебя.       Ива, ощущая, что у него нет выбора, медленно начал делиться своей жизнью. Рассказывал обо всём, тщательно подбирая слова. О матери, отце, любимом воздушном змее и его потери, пацанах, дворовых драках, войне, разрухе, страхе. О том, как бежал, как распрощался с близкими, как оказался в коллекторах. Черта молчал и жадно слушал, вбирая каждую деталь. Когда Ива закончил, собеседник вновь улыбнулся. Странно, пугающе, словно гримаса.       — Я знаю, что ты чувствуешь, Ивушка, — наконец-то заговорил парень. — Я тоже видел этот уродливый мир. Я тоже ощущал страх и отчаяние. Но здесь, внизу, мы создадим новый мир. Мир, где нет места для слабости и сомнений. Правильный мир с правильными людьми.       Он начал делиться своими фанатичными мыслями, о том, что мир наверху обречен, что только внизу можно спастись. Он говорил о том, что нужно отринуть все свои прошлые связи, все свои воспоминания, все свои чувства. Говорил о том, что нужно верить только ему, следовать его учениям. Он избран быть гласом божьим. Его богов было много, странные и властные. Верование подобное язычеству. Будучи воспитанным единым богом Ива слышал сказку из уст Черты, но не религию.       Беседовали парни долго. Желудок скрутило от голода, горло саднило от жажды, спина затекла, штаны намокли от влаги, кости продрогли от холода, мочевой пузырь болел от желания помочиться. Но Черта словно не испытывал дискомфорта возбужденно делясь своими убеждениями. Ива слушал его, и юноше становилось всё страшнее и страшнее. Парень чувствовал, что попал в ловушку, где правят безумие и фанатизм.       — Не уверен, что готов к этому.       — Ты станешь готов, — непреклонно отрезал Черта, его лицо приобрело жесткость. Он был голосом и правящей рукой, нетерпящий возражений. Черта неспроста видел его во сне! — У тебя нет выбора. Здесь ты найдешь свою семью. Здесь ты найдешь своё место. Я буду твоим братом и отцом, твоим наставником и путеводной звездой.       Улыбка была натянута будто по щелчку, однако в глубине глаз все ещё таилась угроза.       — Ах, как же быстро летит время за приятной беседой. Но тебе предстоит познакомиться со своими братьями. Идём.       Черта резко подтянул Иву вверх, вынуждая того опереться на него.       — Приветствуйте его, братья, — торжественно провозгласил Черта. — Отныне он один из нас. Он – Запятая.       Спираль и Узор переглянулись, юноши выражали недоверие и опасение. Чернила искрился от восторга. Точка скользнул безразличным взглядом по новоиспеченному брату. Закорючка был где-то в своем мире, не замечая происходящего.       — Запятая? — прошептал Ива.       Черта усмехнулся.       — Запятая – это продолжение. Это бесконечность. — Он снова повернулся к Иве и сжал его плечо. — Ты больше не Иван. Ты – Запятая. Ты – часть меня. Ты – часть нашей семьи.       Ива (теперь уже Запятая) попытался отодвинуться, но Черта держал стальной хваткой. Он чувствовал, его воля медленно угасает, он теряет себя. Юноша смотрел в глаза напротив, и видел лишь пустоту и безумие.

***

      Подземная река ревела, воды подбирались всё ближе, Черта продолжал шептать Запятой свои фанатичные слова, пытаясь затащить его в свой «идеальный» мир. Слова сливались в одну бесконечно длинную песню, гипнотизируя. Сосредоточиться на какой-то определённой мысли не получалось. Но Запятая знал, что ему нужно бежать. Бежать, пока не стало слишком поздно. Совершенно не так парень представлял себе свободу. Но он ещё не знал, как выбраться из этой ловушки.       Запятой снилась свинья. Он медленно резал её неторопливо, с каким-то болезненным усердием, от визга закладывало уши. Горячая кровь струилась по рукам бархатными ручейками. Нож был тупым, каждый разрез давался с трудом. Противное чавканье, с которым лезвие рвало упругие волокна плоти, завораживало, как колыбельная матери. Юноша пыхтел, со лба и шеи тёк пот, скрываясь за шиворотом рубашки.       Визг прекратился. Парень вытащил нож из тёплого, упитанного брюха до того, как оттуда выпадут кишки.       — И что же, стоило того? – вопросил Костюх, привычно обнимая друга за плечи. Он выглядел неживым, муляжом, на фоне которого Ива источал зловонный запах жизни. – Посмотри, как ужасно ты выглядишь, Ивушка.       На месте чушки, в луже чернеющей крови, лежал его собственный труп. Грудь и живот испещрены рваными дырами от автоматной очереди. Глаза закатились, обнажив мутные белки; язык вывалился; по щеке изо рта текла кровь. Рядом с его простреленной головой валялось тело Узора, а чуть поодаль — Спираль и Закорючка, застывшие в предсмертном объятии.       Костя не отпускал его. Он что-то шептал монотонным голосом Черты. Его пальцы впивались в голову Ивы, давили на глазницы, с силой оттягивали челюсть вниз. Будто молчание Ивы сводило его с ума, и он пытался выжать из него хоть стон, хрип, хруст кости – любой звук, способный разорвать гнетущую тишину.       Под утро Запятую разбудил крик, пронзительный и полный ужаса, словно нож, вонзившийся в утреннюю тишину. Парень рывком сел, чувствуя, как холод пробирает до костей. Кричал Чернилка. Во снах его снова и снова настигала война. От его крика даже грязные, мутные воды подземной реки будто вздрогнули.       Вокруг царил непроглядный мрак, разбавленный тусклым светом самодельного фонаря, дрожащего в руках Спирали. Свет выхватывал из тьмы очертания стен коллектора.       Чернилка свернулся калачиком у самой воды, его тело била дрожь, а глаза широко раскрыты. Он что-то невнятно бормотал, Узор успокаивающе поглаживал юношу по спине и еле слышно шептал:       — Это всего лишь сон. Всё прошло. Уже прошло.       Но разум Чернилки всё ещё блуждал в кошмарах.       В тенях съёжились остальные ребята. Черта молчаливо смотрел в никуда, его лицо сохраняло бесстрастное выражение. Рядом с ним сидели Закорючка и Спираль, их большие глаза испуганно смотрели на Чернилку. Страх передался и им, словно заразная болезнь. Поодаль у стены лежал Точка, погруженный в свои мысли, однако его немигающий был упёрт в спину Черты.       — Опять ему это снится, — прошипел Точка, будто обращаясь именно к Черте. — Долго это будет продолжаться?       — А что ты предлагаешь? — огрызнулся Узор. — Выкинуть его отсюда? Наверх, под пули?       — Ничего не предлагаю, — пробурчал Точка, отворачиваясь к сырой стене. — Просто не могу больше его слушать.       Запятая покачал головой. Он понимал раздражение Точки, вытравленное бессилием, и понимал боль Чернилы, которая не знала выхода. Война оставляет шрамы не только на теле, но и на душе. И эти шрамы не заживали. В сырости и темноте, они лишь воспалялись.       — Чернилка нуждается в нас. Мы все нуждаемся друг в друге, — тихо сказал Спираль. — Если мы начнём грызться между собой, то мы не выживем.       Закорючка кивнул, подтверждая слова юноши.       Что им нужно делать, чтобы выбраться отсюда? Запятая посмотрел на ребят, на их грязные, измученные лица. Он не знал ответа. Его сила и уверенность таяли под гнетом отчаяния. Запятая сам был сломлен, потерян и напуган.       Подземная река продолжала течь, неся в своих грязных водах мусор и ошмётки их прежней жизни. И казалось, что вместе с ней в пучину отчаяния погружаются и они.

***

      Узор, Чернилка ушли разведать обстановку на поверхности. Следом, не произнеся ни слова, Черта и Спираль скользнули тенью в полумрак коллектора – проверить туннели за пределами условной границы, за которой начиналась неизвестность, воняющая сыростью и ржавчиной.       Стоило всевидящему оку Черты отвернуться, Закорючка проскользнул в запретную зону. Его манило нечто, звавшее его в глубины коллектора. Он словно лунатик, идущий на зов неведомого светила.       Запятая и Точка, оставшиеся в лагере, копошились в кучи припасов. Их руки скользили по грязным банкам, заплесневелым сухарям и другим остаткам былого изобилия.       — Инвентаризация, значит? — глухо проговорил Запятая, чтобы хоть как-то завязать разговор.       — Ага, — ответил Точка, протирая засаленным рукавом банку с тушёнкой. — Черта сказал, нужно знать, сколько у нас осталось.        — И как, много осталось? — поинтересовался Запятая.       Точка вздохнул.       — Хватит, чтобы не сдохнуть сразу. Если экономить, то пару недель протянем. А потом… — он замолчал, не желая произносить вслух слово «голод».       — Черта говорит, что скоро всё закончится, — с наигранной лёгкостью заметил Запятая. — Что война не может длиться вечно.       — Черта говорит то, что хотят услышать другие, — язвительно усмехнулся Точка. — Но война уже стала вечностью. Она въелась в наши сердца, головы, конечности, кровь, как эта грязь. — усмехнулся Точка. — Ты видел Закорючку? Опять ушёл в запретную зону.       — Видел.       — Он ищет там то, чего не существует, — проворчал Точка. — Вибрации, гармонию…. Чушь собачья.       — Но он верит, — неуверенно возразил юноша.       — Верить можно и в то, что луна – это сыр небесный! — зло ответил Точка. — Главное, чтобы это помогало выжить. А его вера может нас погубить. Закорючка слеп, не видит, что мир – это выгребная яма, в которой мы тонем. Он живёт в своём иллюзорном мире. И когда реальность схлопнется с его выдумками, он сломается и потянет за собой всех нас. Конечно, если к тому времени мы не сгниём здесь, — Точка устало вздохнул, проводя рукой по своей короткостриженой голове. — Черта-то понимает это. Потому и запрещает мелкому ходить в запретную зону. Не чтобы наказать, как думает Закорючка, а чтобы оградить его от опасности. И нас заодно.        — Но Закорючка всё равно идёт туда.       — Значит, он сам себе враг, — отрезал Точка.       — Схожу за ним.       В ответ Точка безразлично махнул рукой, словно говоря: «Делай, что вздумается. Всё равно уже ничего не изменить». Запятая подхватил импровизированный костыль и неторопливо двинулся вслед за мальчиком. Он нашёл Закорючку сидящим в позе эмбриона у стены. Мальчик негромко бормотал, а пальцы выстукивали прерывистый ритм по бетону.       — Что ты делаешь? — спросил Запятая, пытаясь сесть рядом. Однако парень смог только неуклюже плюхнуться, больно ударившись копчиком о камень.       Закорючка вздрогнул, будто его вырвали из глубокого транса. Он нахмурился, пытаясь осмыслить чужое присутствие.       — Слушаю, — наконец ответил мальчик. — Чувствую вибрации. Здесь они очень сильные. Живые.       Запятая непонимающе посмотрел на него.       — Вибрации?       Закорючка закрыл глаза и протянул руку, пытаясь ухватить нечто в воздухе.       — Земли, воды, камней, войны, — прошептал он. — Они все здесь. Я чувствую их боль, их страх… их ярость.       Запятая слушал его с потрясением. Он слышал о людях, о тех, кто верит в большее, чем то, что можно увидеть и потрогать. Костюха считал их чокнутыми.       — Здесь… в тоннелях?       Мальчишка хихикнул и постучал по своей голове, вытряхивая лишние мысли.       — Здесь, — чётко повторил Закорючка, закрыв глаза. — В астральном плане. Царстве душ. Духовном мире. Они кричат. Постоянно. Нужно лишь… настроиться на их частоту… Да, это как радио…. 90,3… 106,2… Нет, слишком много… Ниже… 01,5… 32,4… 17,8… Или может быть, даже отрицательные значения?.. – 08,9…       — И ты… веришь в это? – спросил Запятая, стараясь скрыть скепсис.       Закорючка открыл глаза и взглянул на юношу с грустью и обидой.       — Верить? Это не просто вопрос веры. Я знаю. Я чувствую. Это моя сила. Дар!       — Черта говорит, что нужно полагаться на то, что можно увидеть и потрогать, — заметил Запятая. — На явственные знаки.       Мальчик кивнул и продолжил:       — Черта силён. Я уважаю его. Он защищает нас. Он видит мир таким, какой есть. Голым и жестоким. Все его слова сбывались. Но у него свой путь. А у меня – свой.       — И в чём твой путь?       — Услышать и понять. Найти гармонию. Может тогда, мы сможем… изменить мир. Сделать добрее. И тише.       Запятая хотел усмехнуться – остановить войну вибрациями? Звучало наивно. Но в глазах напротив он видел такую непоколебимую веру и тоску, что заставили его замолчать.       — Ты думаешь, это возможно?       — Я должен верить, — пожал плечами Закорючка. — Иначе… зачем тогда жить?       В словах мальчика чувствовалась внутренняя сила, какое-то необъяснимое спокойствие. Запятая, уставший от войны, страха и отчаяния, почувствовал облегчение и укол зависти. Может быть, смысл в вере?       — Ты чувствуешь вибрации, Запятая? — воодушевленно спросил Закорючка, сначала приложив ладони к холодной и шершавой стене, затем с невообразимым рвение и щеку. — Вот они! Они повсюду! Послушай! Внемли им!       Запятая последовал примеру мальчишки и осторожно, готовый в любой момент боязливо отшатнуться, прикоснулся щекой к грубой поверхности. Парень ожидал обмана, но сквозь ледяной камень ему почудилось… Глухой, низкочастотный гул. Стон земли, придавленной руинами, отравленной кровью.       — Вибрации хотят поделиться мудростью! — голос Закорючки дрожал от благоговения с коим священник обращается к Богу во время молитвы.       Парень с трудом оторвался от стены, чувствуя, как этот гул намертво впивается в его кости.       — Спасибо, Закорючка, — с трудом выговорил он. — Мне было интересно поговорить с тобой. Но ты не задерживайся, возвращайся в лагерь.       Мальчик лишь кивнул, снова закрыл глаза и погрузился в свой волшебный мир. Запятая чувствовал себя странно. И Закорючка, и Черта искали ответ. Один – в жестокой реальности, другой – в тишине, полной голосов. Но можно ли найти правильный ответ в этом мрачном мире? Почему ребята считали Черту гениальным в своих убеждениях, а Закорючку – блаженным?       В лагерь ворвались запыхавшиеся Узор и Чернилка. Последний прижил к груди военную сумку с припасами, окропленную каплями грязи или кровь – отличить невозможно.        — Где Черта? — голос Узора был тонким, как надтреснутое стекло. Он кричал, заглушая панику.       — Ушёл вперёд по тоннелю вместе со Спиралью, — отозвался Точка, не поднимая глаз. — Что случилось?       — Опять! — взбесился Узор, хватаясь за короткие волосы на голове. — Ни слова! Ни звука! Просто исчезает, когда вздумается его богам!       Узор устало рухнул на землю и стал пересчитывать патроны, находя упокоение в незамысловатом занятии. Парень являлся самым метким стрелком в группе, и патроны для него означали шанс на выживание. Чернилка не зная, куда себя деть, остался стоять, с силой вцепившись в сумку.       Тишину разорвал пронзительный, полный ужаса вопль, идущий из глубин коллектора.       — Пощадите! Своего немощного слугу пощадите, о Великие! — рассудок Закорючки плясал на грани истерики, обретая жуткую, молитвенную размеренность. — Не гневайтесь! Я лишь хочу познать Вашу волю!       Ребята вздрогнули.       — Что это с ним? — выдавил Чернила.       — Кажется, его вибрации сошли с ума, — мрачно отозвался Узор, готовый в любой момент пустить оружие в ход. — Слышишь? Полный бред.       Малодушие обрушилось на Запятую. Он посчитал предостережения Точки бессмысленными, а самого мальчишку безобидным. Но сейчас, слушая его мольбы, выворачивающие внутренности наизнанку, Запятая ощущал опасность от мальчишки. Он способен по собственной глупости разрушить кокон безопасности.       И тут грянул удар. Это был не голос вибраций. Это был грохот взрыва, сотрясшего земную твердь. Он раздался сверху, с поверхности, где шла война. Обвалы грунта и камней обрушились в коллектор. Их маленький лагерь содрогнулся, осыпаемый дождём из праха и пыли.       — Что происходит?! — вскричал Чернилка, хватаясь за голову.       — Это не вибрации! – прокричал Запятая, перекрывая шум обвала. — Взрыв!       Узор сорвался с места, бросив остальным:       — Разведчики должны быть где-то рядом! Собирайте вещи! Вперёд к Черте!       Их жалкий небольшой отряд продвигался по тёмному коллектору с огромным трудом – двое калек, блаженный-мальчик и хрупкий Чернилка. Закорючка находился в приподнятом настроении, постоянно убегая вперед. Мальчишка кружился как счастливый щенок, его рассудок заволокло бредовым экстазом. Сверху гремела война. Земля содрогалась от взрывов, и даже здесь доносились глухие раскаты, напоминающие о том, что наверху кипит ад. Клубы пыли и падающие камни создавали дополнительные трудности, Запятая едва не сорвался в Сечевку.       Когда ребята наткнулись на Черту и Спираль, те стояли, облепленные грязью, мокрые и безразличные.       — Все целы? — невозмутимо спросил Черта, оглядывая ребят. Голос звучал плоско, как крышка гроба.       Чернила и Точка, отряхиваясь от пыли, кивнули. Закорючка кружил вокруг Спирали. Тревога сжала сердце Запятой, юноша шагнул к Черте.       — Вы слышали? Взрыв. Солдаты уже близко. Если мы ускоримся и пойдём вперед, то успеем выбраться, пока нас не завалило.       Черта посмотрел на него долгим, пристальным взглядом. В его глазах была лишь холодная уверенность.       — Там никого нет, — ответ прозвучал ровным и спокойным голосом. — Просто обвал грунта. Естественный процесс. Военных и близко нет. И не было.       Запятая нахмурился. Очевидно, что взрыв был слишком мощным, чтобы быть простым обвалом. Настолько наглое враньё сбивало с толку.       — Но… мы слышали, — возразил Запятая, оглядываясь на ребят в поисках поддержки. Но те, лишь отвели взгляд в сторону. — Земля тряслась!       — Тебе показалось, — отрезал Черта. — Твои чувства обманывают тебя.       — Ты уверен? — встрял Спираль, не выдержав напряжения. — Может быть, стоит проверить?       — Я уверен, — раздраженно повторил Черта. — Там никого нет.       Спираль опустил голову, не собираясь спорить с Чертой. Его авторитет был непререкаем. Он собрал их всех, был лидером, пророком, их светом и надеждой. Но одновременно с этим Черта являлся их тюремщиком в подземном аду.       — Зачем ты врёшь? — выдохнул Запятая, не осознавая, что собственный вопрос прозвучал для него как приговор.       — Я не вру, — ответил Черта, улыбаясь. — А говорю то, что знаю.       По спине пробежался холодок, в произнесенных словах сквозило нечто зловещее.       — Что ты имеешь в виду? — спросил Запятая, стараясь сохранить спокойствие.       Черта вздохнул и опустился на камень, дав ребятам команды для привала.       — Садись, Запятая. Поделюсь с тобой мудростью, что сокрыта от тебя.       Вновь Черта начал говорить, и его слова гипнотизировали. Он красочно описывал жестокости мира, недоверие к глупцам, не постигших истины. Рассказывал о том, что война – это воля богов, битва за выживание, великое очищение. О том, что страх – это грех и самый сильный враг, и единственный способ победить – игнорировать его, слепо верить в божью волю.       Черта звучал максимально вежливо и чертовски набожно, ссылаясь на необъяснимых богов, чем раздражал невероятно. Он рассказывал о судном дне, которое снилось парню каждую ночь, о том, как везде витали божьи знаки. Запятая нетерпеливо кусал губы, сдерживая желание врезать ему.       Черта ослеп от своего фанатизма ещё задолго до коллекторов. Он жил в собственном царстве, в котором было жёсткое деление на врагов и последователей, на божью истину и человеческую искаженную ложь. В своём мире он – луч света, направляющий заплутавших в неведении. Черта – новый Ной, спасающий обреченные души для грядущего судного дня.       Что же делали его боги, чтобы остановить войну? Почему допускали массовые смерти детей и добродетелей, взирали на бойню и молчали?       На встречные вопросы Черта заигрывался словами, туманя ясность ума парня.       — Это же безумие! — воскликнул Запятая, не выдержав.       Черта холодно посмотрел на него, болезненно сжав плечо.       — Это реальность. И если ты хочешь выжить, прими её.       — Жить в коллекторах – это не жизнь, а прозябание!       — Какая разница? — пожал плечами парень. — Я выведу вас на правильный путь. Только это важно.       Запятая покачал головой. Он понял, что Черту не переубедить, тот глубоко завяз в своём фанатизме.       — Я не хочу твоей правды.       — Ты ещё молод и слаб, — усмехнулся Черта, с мнимой нежностью потрепав юношу по щеке. — Со временем ты поймешь. Я воспитаю тебя, помогу познать истину.       Следующие несколько дней Черта не отходил от Запятой ни на шаг. Безостановочным потоком вливая юноше сладкие речи, подкрепляя их ласковыми почти отеческими жестами. Однако улыбка отпугивала, касания жгли. Запятая медленно сходил с ума от настырности Черты, криков Чернилы, рёва Сечевки, губительной тряски земли.       Запятая знал, что Черта ошибается. Он не позволит фанатизму овладеть его душой. Он будет держаться за свою человечность. Каждую ночь юноша обращался к себе настоящим именем, вспоминал в мельчайших деталях знакомые места, маму и Костю. Даже прокручивал в голове образы Сереньки, Светки, Рожи, Васича и деда Тихона.       Парень глядел на ребят в полумраке коллектора. Чернила и Спираль покорно молчали. Закорючка пребывал в компании вибраций. Точке было безразлично происходящее. А Узор… Узор пытался. Он не расставался с оружием, вечно пропадая на разведке, подскакивая на любой шорох. Периодически предпринимал попытки образумить Черту, убедить идти дальше, выйти из коллекторов.       — Ты запутался, — приторно нежно ворковал Черта. — Я помогу тебе обрести ясность, брат.       Он взял камень. Медленно вытянул руку Узора, фиксируя на месте. Затем, Черта с силой размахнулся и обрушил камень на указательный палец. Раз. Ещё. Ещё. Ещё. Узор давился криками и умывался слезами.       — Я отбиваю отравляющие мысли и сомнения. Ясность достигается через муки. Душевные. Телесные. Пусть тебя настигнет облегчение.       В тот миг Запятая узрел истину, как говорил Черта, они – заложники безумия одного человека. Черта пытался накинуть на каждого из них новые путы, выкованные из безумия и извращенной преданности.

***

      Череда дней ощущалась как кромешный ад. Запятая страшился, что рассудок стремительно мутнел. Его вечным спутником стал хриплый призрачный шёпот бывшего друга, задающий один и тот же вопрос: «И что же, это стоило того?». Парень не отвечал, пребывая в поиске ответа. От чего-то ему казалось, что стоит перетерпеть нынешние тяготы и жизнь сразу наладится. Вот точно, там в конце тоннеля его наверняка ожидает солнечная и счастливая жизнь… Нужно лишь избавится от Черты.       Удачный момент наступил, когда небо разверзлось. На землю обрушился ливень, и потоки воды, словно голодные звери, ринулись в коллекторы. Сечевка взбесилась, выходя из берегов. Уровень воды поднимался всё выше и выше, затапливая лагерь. Влага проникала так глубоко, что превращала тоннели в склеп.       Паника подступала к горлу. Запятая понимал, что оставаться здесь – верная смерть.       — Мы должны уйти, — сказал он Узору, едва Черта скрылся во тьме тоннеля. — Здесь небезопасно, скоро нас затопит.       Спираль и Закорючка сидели, прижавшись к стене. Они тоже понимали, что Запятая прав, но уйти значило столкнуться с войной, с неизвестностью. Всё-таки время, проведенное с Чертой, давало о себе знать. Даже если всё тело кричало бежать, срабатывал ограничитель, возведённый кропотливым трудом тюремщика.       — Куда? — пробормотал Узор, с силой сжимая челюсть. — Наверху война. Там ещё хуже.       — Хуже не будет, — непреклонное ответил Запятая. — Здесь мы просто утонем, как крысы. Там – шанс.       Спираль посмотрел на Закорючку, который сидел, свернувшись калачиком, в самом тёмном углу. Он что-то тихо напевал себе под нос, не замечая происходящего.       — Нельзя бросать Закорючку, — вымолвил Спираль. — Малец совсем загнётся. Никто и не вспомнит. Черте не нужен он со своими вибрациями. Я сам с ним обговорю, не то вы спугнёте его. Мальчишка то боязливый.       — Спираль, не время для сантиментов, — возразил Запятая.       — Не брошу мальчика, — уверено отрезал Спираль, плотнее притягивая к себе Закорючку. — Иначе я остаюсь здесь.       Запятая вздохнул, Спираль не переубедить.       — Хорошо, но поторопись. Времени мало.       — Я с вами, — наконец сказал Узор. — Но если поймают…       — Не поймают, — перебил Запятая. — Мы будем осторожны.       Точка, несмотря на уговоры бывшего сослуживца, уже давно себя похоронил. Он предпочел медленную смерть в знакомом аду быстрой – в незнакомом. Чернила нашёл утешение в учениях Черты, оставшись преданным ему до самого конца.       Река продолжала прибывать, затапливая ноги. Черта стоял посреди лагеря, возвышаясь над потопом, словно безумный пророк. Его глаза горели фанатичным пламенем помешательства, голос звучал как погребальный звон.       — Не бойтесь, братья! — провозглашал Черта на бесконечные попытки Узора достучаться до него. — Нас ждёт очищение! Воды смоют скверну. Мы достигнем истинной гармонии и возродимся подобно Богам. Я видел это во снах! Верьте мне!       Запятая, Спираль и Узор переглянулись. Они понимали, что Черта окончательно потерял рассудок. Он приветствовал смерть от природной стихии как величайший дар, как избавление, как милость.       — Идёмте, — сказал Запятая, обращаясь к Спирали и Узору.       Спираль начал тихо говорить с Закорючкой. Узор подхватил Запятую, удерживая оружие наготове. Запятая. Нет, вновь Ива. Ива не отрывал взгляда от Черты. Парень казалось не замечал их, продолжая выплескивать в течение пророчества.       — Ну, что? — спросил Ива. — Готовы?       Спираль держал Закорючку на руках, мальчик тихонька всхлипывал. Юноши кивнули, направляясь к выходу.       — Будем надеяться, что нам повезёт.       Черта проводил их взглядом, полным безумной любви.       — Вы дети мои, — шептал он, беспорядочно взмахивая руками словно дирижёр. — Мы всегда будем вместе. Вам не уйти. Такова их воля. Мы встретимся в мире гармонии и покоя.       Они пробирались по затопленным коридорам коллектора. Эхо разносило обрывки фраз Черты, напоминая, что даже в самом мрачном месте есть вера, пусть даже и безумная.       Они не знали, что их ждёт наверху. Но были уверены в одном: смерть в другом обличии проникла и в их подземное убежище. Теперь им придётся бороться за свою жизнь ещё отчаяннее.       Поверхность встретила ребят серым, промозглым днём. Дождь продолжал лить, словно оплакивая их судьбу. Воздух был густым и горьким от гари. Ива вдохнул полной грудью, сырой воздух пронзил его лёгкие, наполняя жизнью. Его охватило забытое чувство, имя которому счастье. Натянутый смех вырвался откуда-то из самых глубин его естества. Парень огляделся. Кругом ни души.       Под ухом от усилий пыхтел Узор, осматриваясь по сторонам. Он что-то буркнул и потянул Иву вперёд. Они бросились бежать, спотыкаясь на неровной местности.       — Стой! — прокричал солдат с сильным незнакомым акцентом.       Из-за груды развалин вынырнули силуэты в касках. Длинные стволы автоматов нацелились прямо на беглецов.       «Конец», — подумал Ива. И тут же, иррационально промелькнуло: «Как во сне… Может, Черта и не был сумасшедшим?»       Неожиданно Закорючка закричал и забился в руках Спирали. Военные прокричали что-то на иностранном языке, открывая огонь. Пули засвистели вокруг. Узор заслонил собой ребят, успев сделать пару выстрелов мимо, прежде чем очередь прошила ему грудь. Он рухнул на землю, раскинув руки, но не выпустив пистолет.       — Нет! — закричал Спираль, крепче прижимая Закорючку. — Не надо, пожалуйста, не надо! Он всего лишь ребёнок!       Солдаты приблизились, окружив беглецов.       — Мы просто хотели жить свободно! — закричал Ива, смело глядя в безликое стекло чужого прицела. — Не как убивцы или скот! Свободно!       — Пощадите! — взмолился Спираль, падая на колени.       — Простите меня, ребята, — прошептал Ива, закрыв глаза.       Военные открыли огонь. Очередь была короткой и меткой. Пули впились в тела, повалив их в грязь. Кровь тут же растеклась, смешиваясь дождевой водой. Серое небо непоколебимо нависло над ними. Ивушка так и не увидел солнца в своей новой и свободной жизни, как мечтал.       — Черта был прав… — хрипло выдавил Ива, захлебываясь собственной кровью. — Мы встретимся…       Последние мысли Ивы были не о матери, доме, ребятах или детстве. Он вдруг вспомнил о Сладковской чушке. Тогда он своими руками перерезал хрупкую нить чужого существования. Он был палачом, причиной и следствием.       Теперь же, лёжа в холодной грязи, Ива понял, что сам стал той свиньей. Он ощутил её эмоции. На самом деле, страха не было – лишь то же самое недоумение в глазах и чья-то чужая, неотвратимая воля, выносящая приговор. Кто-то другой слышал предсмертную мелодию. Ива был лишь никчемным звеном, точкой перехода. Жизнь, которую он забрал тогда, и жизнь, которую забирали сейчас, сливались в единый бессмысленный и совершенный цикл.       Сознание гасло. Не стало ни Ивушки, ни чушки, ни солдата. Осталась только тишина, в которой не было различий между визгом новорождённого и умирающего.       Их тела остались лежать на развороченной земле – ненужный мусор, забытый войной. Дождь продолжал лить, унося последние надежды. Бегство не спасло от смерти. Они искали свободу, но нашли лишь забвение.