Опасность в лапах.

Волны лениво накатывали на берег, шурша мокрым песком. Ветер мягко треплет прибрежные травы. Шаги по песку — быстрые, неосторожные — принадлежали молодому парню, который с явным упрямством мчался вдоль линии воды. Его простая, чуть великоватая майка развевалась от бега, а шорты уже испачкались песком и солью. — Мир’ши! Аккуратней, пожалуйста! Голос донёсся сзади — уверенный, тёплый, но с явной ноткой строгости. — Не называй меня этой кличкой, Мира’Ла! Я уже взрослый! Парень резко остановился, развернулся, сердито сжимая кулаки. — Нет, ты ещё не можешь. Ты… Фраза оборвалась. Оба силуэта замерли. Высокая женщина стояла чуть поодаль, её фигура отчётливо выделялась на фоне светлого песка. Ростом она значительно превосходила юношу — почти вдвое. Волосы цвета сливочного карамели были заплетены в длинную, плотную косу, перекинутую через плечо. На солнце они отливали тёплыми бордовыми и медными оттенками. На ней было белое облегающее платье, простое по крою, но изящное: ткань прикрывала грудь и спину, оставляя бока открытыми — так, как принято у Феларисов, без стеснения и вызова, лишь с естественной уверенностью. Подол слегка колыхался от ветра, а длинный хвост с пушистым тёмным кончиком лениво двигался за её спиной, выдавая скрытое волнение. Её взгляд был внимательным и заботливым, но в нём читалась тревога. Это не гнев и не запрет ради запрета. Это был страх потерять. — Ты мой племянник, — мягче продолжила она. — И я не хочу, чтобы ты ушёл раньше времени. Мир за пределами острова не такой, каким ты его себе представляешь. Она сделала шаг вперёд, оставив на песке глубокий след — тяжёлый, уверенный. Для неё Рома всё ещё был ребёнком, каким бы взрослым он себя ни считал. Единственный любимец. Единственный, кого она действительно боялась отпустить. — Нет, я взрослый, и я намерен уйти! Я! Парень снова заговорил. Он выглядел на девять-десять лет. Его молочно-шоколадные кудрявые волосы колыхались на ветру. Уши, то ли кошачьи, то ли оленьи, плотно прижимались к голове, а длинный хвост с пушистым кончиком дёргался от возбуждения. Голубые глаза смотрели с гордой обидой на женщину. Его задние лапы пружинили на песке, пятки так и не касались земли. Когти на широких подушечках оставляли неглубокие борозды, а напряжённые суставы выдавали готовность сорваться с места в любой момент. — Мира’Ла, я взрослый Феларис! Мне десять лет, я хочу уйти отсюда! — Тебе всего девять. Десять исполнится через пару месяцев. Пожалуйста, не уходи. Они смотрели друг на друга долго, пока Рома не попытался развернуться и снова бежать. Но Мира’Ла резко, с нечеловеческой скоростью, оттолкнулась своими мощными лапами от песка, за доли секунды оказалась рядом и, взяв парнишку подмышки, легко подняла его в воздух. Сам Рома был ростом всего метр десять... Очень редко таких юных Феларисов можно было встретить, обычно в его возрасте они были уже под метр шестьдесят. При этом сама Мира’Ла возвышалась на три метра пять сантиметров, и теперь он болтался в её могучих лапах, как непослушный котёнок. Рома, зависнув в воздухе, издал резкий выдох — «Пффф!» — тот самый звук, который издают дети, когда недовольны до глубины души, но слов уже не хватает. Он забился в её могучих лапах, пытаясь вырваться. Его длинный хвост дёргался и извивался, как пойманная змейка, выдавая буйство беспомощной ярости. Мира’Ла же лишь слегка подкорректировала хватку, не прилагая почти никаких усилий. Для неё Рома был слишком лёгок и слаб, чтобы представлять хоть какую-то проблему. Его попытки высвободиться напоминали трепет пойманной птицы — энергичный, но совершенно тщетный. Она держала его так же легко и естественно, как держала бы связку сладких прибрежных трав или особенно красивую раковину. — Успокойся, птенчик мой, — её голос прозвучал прямо над его головой, глубокий и бархатистый, как отдалённый раскат грома. В нём не было злорадства, только усталая нежность и твёрдость. — Ты только сотрёшь себе подушечки в кровь. Или хочешь упасть с высоты? Она в три раза больше твоего роста. Она медленно перехватила его так, чтобы одной лапой прижать его спину к своей груди, а другой надежно, но бережно обхватить его ноги, лишая возможности дрыгаться. Её большой палец с аккуратно подстриженным, но всё равно внушительным когтем непроизвольно начал водить по его голове, успокаивающе расправляя взъерошенные шоколадные кудри. Этот жест был древним, инстинктивным — так взрослые феларисы ухаживали за шёрсткой детёнышей. — Отпусти! — выдохнул Рома, но в его голосе уже послышалась беспомощность, пробивающаяся сквозь обиду. Он замолчал, только его уши нервно подрагивали, прижимаясь и оттопыриваясь поочерёдно. От близости родного, знакомого запаха — тёплого песка, морской соли и чего-то сладковато-пряного, что было сущностью самой Мира’Ла — его собственный гнев начал таять, превращаясь в досадливое, детское уныние. Он был в ловушке. В самой надёжной и самой мягкой ловушке на свете — в лапах той, кто любил его больше всего. И от этого становилось ещё обиднее. — Я хочу уйти. Мне здесь не нравится. Услышав это, Мира’Ла лишь тихо вздохнула, и этот звук прокатился в её груди, как отголосок далёкой бури. Она мягко, но неумолимо развернулась и пошла в сторону деревни, легко неся его в лапах, словно бесценную ношу. Её тяжёлые шаги были теперь неспешными и убаюкивающими. — Мир’ши... то есть, Рома, — поправилась она, и в голосе её появилась та особая мягкость, которая бывает перед самой болью. — Не говори так. На этом острове ты родился. Ты здесь живёшь. Почему тебе здесь не нравится? Рома на этот раз лишь фыркнул, но не зарычал. Рычать у него как раз не получалось — ещё одно отличие, отделявшее его от остальных феларисов, чьё ворчание могло переходить в устрашающий рокот. — Тётя... — его голос стал тише, уткнулся он лицом в складки её платья. — Ты же знаешь. Они ведь не признают меня. Считают, что я... Не успел он договорить, как его прервал лёгкий, но очень выразительный выдох Мира’Ла. Это был не вздох раздражения. Скорее — сдержанная боль и предупреждение: «Не иди туда. Не говори эти слова вслух». — Рома, не думай о таком, — сказала она, и её ладонь на его спине стала чуть тяжелее, удерживая, успокаивая. — Я знаю, тебе тяжело среди сверстников. Может, даже и с другими взрослыми. Но ты не один. Ты... — Меня если даже отец не замечает! — вырвалось у Ромы сдавленно, прорываясь сквозь барьер молчания. Он задржал в её руках. — А мама? Она погибла! Из-за болезни! Последние слова сорвались с рыданием, которое он отчаянно пытался подавить, отчего голос стал надтреснутым и беспомощным. Он замолчал, всем своим маленьким телом вжавшись в неё, будто пытаясь спрятаться от собственных слов и от той холодной пустоты, которую они обозначали. Шаги Мира’Ла замедлились, почти остановились. На миг её дыхание сперлось, и та самая дрожь, которую она всегда так тщательно скрывала, пробежала по её могучим рукам, сжимавшим племянника. Тишина между ними стала густой, как смола, наполненной всем тем, о чём они никогда не говорили. — Отец... — начала она наконец, и её голос звучал приглушённо, будто через пелену воспоминаний, — он не замечает многих вещей. Он видит только то, что хочет видеть. А мама... — она на миг замолчала, собираясь с силами. — Она не погибла из-за болезни, Рома. Она отдала всё, чтобы ты выжил. Каждая клеточка её была направлена на то, чтобы ты появился на этот свет здоровым и сильным. Даже ценой... своей слабости потом. Она любила тебя больше всего на свете. Так же, как и я. И уйти — это не значит убежать от них. Это значит убежать от неё. От её жертвы. И от меня. Рома, услышав это, снова фыркнул. Но на этот раз его руки сжались и впились в её платье с такой силой, что ткань натянулась. Сила была такова, что могла бы сломать кости представителям других рас, но для их собственной — это была лишь детская, отчаянная хватка. — Ты манипулируешь! Давишь! Не даёшь мне права выбора! — выкрикнул он, и в его голосе звенела не только обида, но и какая-то горькая, преждевременная проницательность. — Почему ты не даёшь мне выбор?! Почему?! От этих слов Мира’Ла замерла на месте, будто в неё ударили молнией. Её пушистый хвост резко, как плеть, хлестнул воздух с громким свистом. Уши, только что навострённые, мгновенно и плотно прижались к голове, пригибая пряди бордовых волос. А сама она издала короткое, резкое шипение — не угрозы, а чистейшего страха, того самого, о котором говорила раньше. Страха потерять. Она резко остановилась и, осторожно, будто Рома был сделан из хрупкого стекла, опустила его на песок. Затем сама присела на корточки рядом с ним, став с ним почти на один уровень, хотя её фигура всё равно возвышалась, как утес. Глаза её, огромные и яркие, смотрели на него не сверху вниз, а прямо, и в них бушевала буря из боли, вины и безграничной любви. — Не говори такого, — её голос дрогнул, потеряв всю свою уверенную бархатистость, став почти шёпотом. — Я желаю тебе только лучшего! Прости, если такое ощущение даю тебе. Клянусь хвостом и когтями, у тебя всегда будет выбор! Она протянула к нему ладонь, но не чтобы схватить, а просто раскрыла её перед ним, подушками вверх — жест доверия и беззащитности. — Просто... этот мир, Рома. Он может быть жестоким к тем, кто отличается. К тем, кто не может рычать, чей рост не дотягивает до отметки, чья мать... — она на миг сглотнула комок в горле. — Я не запрещаю. Я умоляю. Дай себе время. Стань сильнее. Узнай сначала, кто ты здесь, на берегу, где тебя любят. А потом... потом, если захочешь, мы вместе подумаем о твоём пути. Но сейчас, отпустить тебя одного — всё равно что выпустить птенца из гнезда, когда у него ещё не выросли перья для полёта. Это не выбор. Это гибель. А я... я не переживу её во второй раз. --- После этих слов наступила тишина. Не мирная, а звонкая, гнетущая, натянутая, как струна перед обрывом. Рома медленно прижал уши. Его хвост, только что напряженный, обмяк и опустился на теплый песок. Он смотрел на тётю, и в его голубых глазах боролись упрямство, обида и какая-то новая, тревожная решимость. — ... Нет. Я не хочу здесь оставаться. От этих слов Мира’Ла окончательно замерла. Она смотрела на него: на его сжатые кулачки, на твёрдый взгляд, на всю эту хрупкую, несгибаемую волю. Она видела в нём не просто каприз, а своё собственное, давно забытое отражение — то же самое гордое убеждение, которое когда-то гнало и её за горизонт. И в этот миг она поняла. Поняла, что удержать силой — значит потерять навсегда. Что её страх может стать той самой клеткой, из которой он будет вырываться, ломая и себя, и её. Она выдохнула длинной струёй через нос. В этом выдохе не было капитуляции. Было горькое, бесконечно усталое принятие. Согласие с неизбежным. — Хорошо... — прошептала она, и голос её звучал приглушённо, будто из глубины колодца. — Хорошо. Ты сможешь уйти, если так хочешь. Рома замер, не веря своим ушам. Его уши дёрнулись, навострившись. — Я... помогу тебе подготовить вещи. На завтра. Соберу припасы, проверю лодку, дам карту... — она говорила монотонно, как заученный ритуал, глядя куда-то мимо него, на линию горизонта, где, как она знала, и начинался его опасный путь. Рома, услышав это, несколько раз переступил с лапы на лапу, как будто песок внезапно стал раскалённым. Недоверие и дикая, щемящая радость боролись в нём. — П-правда? Не врёшь? Честно? — его голос сорвался на высокую, детскую ноту. Мира лишь с бесконечной, немой грустью смотрела на него и молча, медленно кивнула. Это был не кивок обмана. Это было тяжелое, но честное слово. Затем она поднялась с песка, её тень снова накрыла его целиком. Почти на автомате, движимая привычкой заботы, она снова наклонилась и подняла Рому. Но на этот раз он не сопротивлялся. Он повис у неё на руках, и его хвост, не ведая о тени в глазах тёти, принялся радостно и быстро вилять, хлеща её по боку пушистым кончиком. Он смотрел уже не на неё, а поверх её плеча, в сторону деревни и дальше — в сторону своего завтрашнего освобождения, не видя, как её собственный хвост бессильно волочится по песку, а во взгляде, устремлённом в ту же сторону, плещется бездонная, леденящая тоска. --- По пути к дому, утопая в мягком вечернем песке под багряным небом, Мира'Ла молчала. Её мысли были тяжелее, чем тело племянника в её руках. Она понимала. Если удержит силой — её возненавидит. И не просто возненавидит. Эта обида прорастет в его сердце колючками, и однажды, став сильнее, он всё равно уйдет. Уйдет яростно, сломя голову, не слушая никаких доводов, сжигая все мосты. Такой уход будет в тысячу раз опаснее. «Может, это и к лучшему?» — слабая, отчаянная надежда шевельнулась в груди. «Он узнает мир. Понюхает его, поцарапает. И... вернётся. Умнее, взрослее». Но следом, холодной волной, накатывали другие мысли: «Какое знание? Ценой каких ран? И насколько? На день? На год? Или... не умрёт ли?» Этот вопрос, последний и самый страшный, терзал её, как острый коготь под ребром. Он мучил её с каждым шагом, с каждым взмахом её собственного опущенного хвоста, пока они не дошли до её жилища — не пещеры, а просторного, уютного дома, сплетенного из прибрежных древних лоз и выбеленного ракушечником. Переступив порог, она, к своему удивлению и его, повела Рому не в его маленькую комнатку с видом на залив, а к себе, в главное помещение, где пахло сушеными травами, воском и её родным, успокаивающим запахом. Рома, не понимая, позволил вести себя. Он смотрел на неё с немым вопросом: уши слегка приподнялись и повернулись вперёд, головка наклонилась набок, а хвост, только что вилявший, замер в нерешительности, лишь изредка медленно покачиваясь, словно маятник. Мира'Ла увидела этот взгляд — не упрямый, а сбитый с толку, детский — и снова всё поняла. Поняла, что даже если завтра он шагнёт за горизонт, то сегодняшняя ночь принадлежит ей. Только ей и ему. Не говоря ни слова, она опустилась на широкое лежбище у окна, застеленное мягкими шкурами, и просто раскрыла объятия. Это был не захват, а приглашение. Предложение последнего пристанища детства. Рома на мгновение задумался, но усталость, эмоциональная буря дня и древнее, непреодолимое тяготение к теплу и безопасности взяли верх. Он прижался к ней, уткнувшись носом в её плечо. И она не отпускала. Всю ночь. Держала его так крепко и так бережно, будто могла впитать в себя через это прикосновение все будущие опасности, все шишки и ссадины, все горечи, которые ждали его впереди. Её ладонь медленно гладила его по спине, её дыхание было глубоким и ровным, намеренно убаюкивающим. Она не спала. Она запоминала: вес его головы на своей руке, ритм его дыхания, шелковистость его детских волос под своим подбородком. Она хранила эту ночь, зная, что с рассветом её сокровище придётся выпустить из рук. И пока он спал, безмятежно и доверчиво, её глаза, широко открытые в темноте, были полы невысказанной мольбы и бесконечной, тихой тревоги. --- Уже расцветало. Первые розоватые лучи коснулись оконного проема, окрасив пылинки в воздухе в золото. Мира'Ла, не сомкнувшая глаз, лишь на миг сильнее прижала спящее тельце к себе, как будто могла вдохнуть в него часть своей силы, своей жизненной энергии на дорогу. Потом, с тихим, почти неслышным выдохом, она разжала объятия, бережно уложила его поглубже в мягкие шкуры и бесшумно поднялась. На улице воздух был чистым и прохладным. Она остановилась на пороге, осматривая просыпающуюся деревню. Другие феларисы уже начинали свой день — величественные, спокойные, с той врожденной грацией, что была свойственна их расе. Она видела, как взрослые неторопливо шли по своим делам, обмениваясь тихими, воркующими фразами. Дети — уже почти ее роста — резвились у воды, их смех был звонким, а движения полны природной, кокетливой игривости, которой Рома был так обделен. Картина гармонии, от которой у нее в груди заныла старая рана. Тяжело вздохнув, она направилась прочь от берега, вглубь острова, к общинным садам «Эллариона», где под ласковым солнцем и заботливыми лапами выращивали всё, что нужно для жизни: сладкие корнеплоды, сочные ягоды, пряные травы и упругие, питательные грибы, растущие на специальных древних пнях. По пути она взяла плетеную корзину. И хотя на душе было тяжело, она заставляла себя кивать встречным, здороваться, и даже пыталась вложить в свой низкий голос тень обычной, «веселой» интонации. «Утро, Села’рин». «Урожай хороший, Май’ро». Отвечали ей так же спокойно, с легким удивлением — она редко появлялась здесь так рано. Сбор припасов занял время. Мысли работали с холодной, четкой логикой, заглушая панику. Остров Элларис — осколок древнего мира, самый удаленный от всех материков. Даже на легкой, быстрой лодке с попутным ветром... путь займет месяц. Минимум. Она считала не дни, а порции. Столько еды, чтобы хватило с запасом. Столько пресной воды в запечатанных пузырях из водорослей. Лечебные мхи, смолы для защиты дерева от древоточцев, прочный тканый парус, запасные веревки из лиан. Набрав несколько корзин, она вернулась в тишину своего дома. Рома еще спал, свернувшись калачиком. Лицо было безмятежным. На миг ее охватило дикое желание разбудить его и сказать, что все отменяется, что это был лишь страшный сон. Но вместо этого она, движимая железной волей, принялась готовить завтрак. Не простой, а праздничный — его любимые лепешки с медовой пастой, томленые на углях яйца морской птицы, ароматный чай из душистых трав. Пока еда готовилась, она упаковала припасы в прочный, непромокаемый кожаный мешок, аккуратно завязала пузыри с водой. Затем, оставив еду остывать, она отправилась к дальнему краю залива, где в скрытой от глаз бухточке хранилась ее старая, но надежная лодка-однодревка. Она проверила каждый шов, просмоленный десятилетия назад, каждое крепление, протерла дерево маслом. Это был последний рубеж, последняя возможность что-то остановить. Но она лишь кивнула сама себе — лодка в порядке. Вернувшись, она застала ту самую картину, которую и надеялась, и боялась увидеть. Рома уже проснулся. Он сидел на краю лежбища, сонно потирая кулачком глаза, но как только увидел ее, по его лицу расплылось сияние чистой, безудержной радости. Его хвост задвигался, забил по шкурам быстрым, вибрирующим движением. Он переступал с лапы на лапу, словно уже бежал в мыслях по волнам, не в силах усидеть на месте. В его синих глазах не было и тени сомнения или грусти прощания — только предвкушение великого приключения. «Тетя! Ты всё подготовила? Лодка готова? Мы сейчас идем?» — казалось, кричало все его существо, даже прежде чем он открыл рот. Мира'Ла стояла в дверном проеме, заслоняя собой утреннее солнце, и смотрела на это сияние. И в этот миг она поняла, что ее ночные кошмары были правы. Удержать его теперь было невозможно. Осталось только отпустить. --- — Всё готово, Мир... Рома, — поправилась она, заставляя голос звучать ровно. — Всё есть. Пойдём, но перед уходом поедим. После этого она легонько, ласково подтолкнула его пушистым кончиком своего хвоста в сторону стола, ломящегося от еды. Рома радостно, хоть и тихо, заурчал — тот самый редкий, счастливый звук, который она слышала так мало в последнее время. Они принялись есть. Мира'Ла молчала, лишь изредка поглядывая на него, впитывая каждый миг: как он с удовольствием уплетает лепёшки, как его уши подрагивают от удовольствия, как он, увлечённый, тихо урчит себе под нос. Этот простой, домашний урчащий звук разрывал ей сердце сильнее любых слов. Когда они поели, Рома буквально вскочил со стола. Он стоял, переминаясь с лапы на лапу, и смотрел на неё горящим, полным ожидания взглядом. — Ну? Теперь я пойду? — ... Да, — её голос прозвучал чуть хрипло. Она откашлялась. — Но давай я тебе кое-что дам перед этим? Рома насторожил уши, любопытство на миг затмило нетерпение. Он молча кивнул и пошёл за ней следом, его хвост нервно подрагивал. Она остановилась не у выхода, а возле его комнаты. Дотянувшись до высокой полки, она сняла оттуда небольшую, но тяжёлую шкатулку из тёмного, полированного дерева с инкрустацией из перламутра. — Обычно их дарят, когда феларису исполняется десять лет, — тихо сказала она, проводя подушечкой большого пальца по крышке. — Но так как ты уходишь пораньше... вот. Мира'Ла открыла шкатулку. Внутри, на бархатной подкладке, лежали украшения. Не просто безделушки, а изделия тонкой, древней работы. Пара массивных, но изящных золотых анклетов — браслетов для щиколоток, с выгравированным узором, напоминающим бегущие волны и стебли прибрежных трав. Два широких браслета на предплечья. И тонкое, гибкое кольцо, предназначенное для основания хвоста, чтобы не стеснять его движений. Металл был тёплого, медового оттенка и при свете тихо, мелодично звякнул. — Давай я тебе их надену, — не спросила, а мягко предложила она, уже доставая одно из украшений. В её голосе звучала не просьба, а необходимость последнего ритуала, последней частички защиты, которую она могла ему дать. --- Рома, увидев сокровища в шкатулке, замер от изумления. Его хвост, ранее просто вилявший, резко и громко хлестнул по воздуху от восторга. — Давай! — выдохнул он. — А у меня на шее будет как у тебя? От такого прямого вопроса он склонил голову набок, любопытство сияло в его голубых глазах. Мира'Ла, несмотря на тяжесть на сердце, не удержалась и тихо, с теплотой фыркнула. — Будет. Только давай сначала эти наденем, а потом я поищу для тебя подходящее ожерелье, раз уж ты так хочешь. После этого она опустилась перед ним на одно колено, чтобы быть с ним на одном уровне. Взяв первый массивный, но изящный анклет, она аккуратно обхватила его лапой. Её движения были уверенными и бережными. Она приподняла его ногу, ощутив под пальцами плотные, упругие подушечки. Лёгкий щелчок — и золото обвило его щиколотку, идеально подойдя по размеру, будто было сделано именно для него. Затем второй. Потом она взяла его руки в свои и надела широкие браслеты на предплечья. Металл, тёплый от её прикосновения, мягко блестел на его молочно-шоколадной коже. Осталось последнее. — Повернись, — мягко попросила Мира'Ла. Рома послушно развернулся, подставив ей спину и свой длинный, подвижный хвост с пушистым тёмным кончиком. Она взяла несколько тонких, гибких колец из шкатулки и, задержав дыхание, очень аккуратно надела самое широкое на основание его хвоста. Перед этим её взгляд на мгновение задержался на трёх естественных, идеальных полосках у основания — трёх разных оттенках коричневого: светлого, среднего и более тёмного, будто нарисованных самой природой. Затем, с ещё большей осторожностью, она надела меньшее, изящное кольцо чуть ниже, и, наконец, совсем тонкое, но прочное — на самый кончик, чуть выше пушистой кисточки, так, чтобы не мешать ей. — Ну, посмотри на себя, — её голос звучал с гордостью и грустью. — Ты знаешь, что у каждого фелариса свои узоры? Они никогда не повторяются, даже у родственников. У тебя вот эти завитки похожи на маленькие звёздочки, и эти три полоски... А на твоих... на этих лапах, — она ласково провела когтем по его предплечью, — проступают светло-коричневые узоры, едва заметные. — Знаю! И лапы мои! Посмотри! — он с энтузиазмом растопырил пальцы, показывая сложные узоры на тёмных подушечках. — Вижу, — она улыбнулась, и в уголках её глаз собрались лучики морщинок. — Может, тебе когти накрасить? Золотого цвета? Чтобы всё сочеталось. Рома широко раскрыл глаза, и его уши задрожали от нового витка возбуждения. —Правда?! Можно золотые? Как у вожаков на старых фресках? —Для тебя — можно, — кивнула Мира’Ла, и в её голосе прозвучала твёрдая, почти ритуальная серьёзность. Она поднялась и направилась к дальнему сундуку у стены, извлекла оттуда маленький глиняный горшочек и тонкую кисть из щетины морской виверны. Вернувшись,она снова опустилась перед ним, приняв его руку в свою ладонь. Её движения были сосредоточенными и нежными. Она обмакивала кисть в густую, блестящую пасту цвета тёплого солнечного света и аккуратно, с хирургической точностью, наносила её на каждый из его небольших, но острых коготков. Сначала на передних лапах, потом, по его просьбе, на задних. —Это не просто краска, — тихо говорила она, пока работала. — Это смола священного древа, смешанная с золотым песком наших берегов. Она держится долго. Она… будет напоминать тебе о доме. О том, что ты не просто сбежавший детёныш. Ты — феларис Эллариса, и у тебя есть корни, которые тянутся сквозь песок к самому сердцу острова. Рома слушал,заворожённо наблюдая, как его когти преображаются, начиная мягко светиться в утренних лучах. В этот миг он выглядел не просто мальчишкой, собравшимся в побег, а… наследником. Маленьким принцем, которого готовят к долгому путешествию. Когда последний коготь был окрашен,Мира’Ла отложила кисть и, к его удивлению, не отпустила его лапу, а прижала её на мгновение к своей щеке, чувствуя под кожей тепло металла и лёгкую шершавость свежей смолы. —Теперь ожерелье, — выдохнула она, отпуская его. Она вернулась к сундуку и достала оттуда не готовое украшение,а небольшую кожаную сумочку на шнурке. Внутри что-то мягко звякнуло. —Это не моё, — сказала она, и голос её снова стал тихим и хрипловатым. — Это было… твоей матери. Она не успела его тебе дать. Это звенья. Каждое — с частью нашей истории. Ты сам соберёшь его в дороге, когда найдёшь для каждого звена своё место и свою историю. А пока… Она вынула из сумочки одно-единственное звено— плоское, из того же тёплого золота, с выгравированным крошечным, но отчётливым символом: спиралью, из которой рождается звезда. —…Это первое. От меня. Оно будет напоминать, что начало любого пути — здесь. Она протянула шнурок с этим единственным звеном.Оно выглядело скромно, но значимо, как обет. --- Рома с неожиданной для его нетерпения осторожностью, почти благоговением, взял в руки золотое звено. Оно лежало на его ладони, тёплое и невесомое, но ощущавшееся невероятно значимым. Его глаза сверкнули, отразив блеск металла и что-то глубже — первое осознание связи с тем, кого он почти не помнил. Молча, стараясь не дрогнуть, он надел шнурок на шею. Звено упало на грудь, легонько стукнув об новые браслеты. — Спасибо большое, Мира'Ла! — его голос прозвучал не по-детски серьёзно, без прежней обиды или каприза. — Спасибо большое... это... это очень значимо для меня. От этих простых, но искренних слов Мира'Ла замерла. В её горле встал ком, а мир на миг поплыл перед глазами. Она быстро моргнула, отгоняя предательскую влагу. — Рома... — её голос с трудом выдавил из себя слова. — Давай пойдём быстрее. А то... скоро день в разгаре, а тебе месяц плыть до ближайшего материка. Она отвернулась, делая вид, что проверяет узел на мешке с припасами, просто чтобы он не видел её лица. — Хорошо! — отозвался он, уже полный новой решимости, подкреплённой драгоценными дарами. --- Они уже были у лодки, аккуратно вытащенной на самый край влажного песка. Припасы были уложены, парус свёрнут, весло на месте. Всё было готово к отплытию, как к казни. Мира'Ла вздохнула, последний раз развернула перед ним просмолённую кожаную карту, показывая маршрут от острова Элларис к зубчатым очертаниям материка. — Вот смотри, держи курс на эту звезду, пока не увидишь скалы-близнецы, потом повернёшь... — Мира'Ла! — Рома перебил её, но на этот раз не со злостью, а с лёгким, уже почти взрослым терпением. — Ты мне уже раз двадцать показала! Я запомнил. Я не маленький! Она подняла на него взгляд. Солнце освещало его фигурку, отчего новые золотые украшения вспыхивали, а выкрашенные когти казались каплями света. Он и правда в этот миг не выглядел маленьким. Выглядел... как тот, кто уходит. — Да... Конечно, — прошептала она, сматывая карту и протягивая её ему. — Просто я... беспокоюсь. Ладно. — Она сделала глубокий вдох, словно набираясь сил. — Садись уже. И, прежде чем он успел двинуться, она мягко, но решительно подтолкнула его пушистым боком своего хвоста к борту лодки. Это был не толчок, а последнее, ласковое подталкивание из гнезда. --- Лодка, подхваченная отходящей волной, оказалась уже чуть дальше от берега. Рома, почувствовав лёгкое движение, развернулся и увидел удаляющуюся песчаную полосу. И тогда на его лице расцвела улыбка — яркая, сияющая, полная безудержной радости свободы и предвкушения. Он взмахнул рукой, его хвост радостно забил по борту, и он прокричал что-то, но ветер унёс слова. Потом он повернулся лицом к волнам, к своему горизонту, и больше не оглядывался. --- Мира’Ла сидела на песку, поджав под себя могучие лапы, и смотрела, как маленькое судёнышко превращается в тёмную точку, а потом и вовсе растворяется в солнечном мареве на стыке моря и неба. Она видела, как он улыбался. Видела, как вилял хвостом. — Наверное, я сделала правильный выбор, — прошептала она в пустоту, и её собственный хвост бессильно упал на песок. — Дальше уже за ним всё... Дальше я буду тебя ждать. Она не сдвинулась с места. Часы текли, солнце катилось по небу, окрашивая воду в медные, а потом в багровые тона. Она сидела, будто вкопанная, её глаза были устремлены в ту точку, где он исчез. Её отчаянье нарушили только тяжёлые шаги, от которых дрожал песок. К ней подошёл отец Ромы, Нар’Ши. Он был величественен, как и подобало одному из старших рода. Его рост, чуть превышающий три метра пятнадцать сантиметров, казалось, отбрасывал тень на всю её тоску. Волосы цвета тёмного шоколада были собраны в строгий пучок. Мощные руки, покрытые густой шерстью тёмно-серого оттенка, такую же шерсть имел и его хвост от основания, лишь кончик украшала пышная чёрная кисть. Его глаза, голубые, как у Ромы, были другого оттенка — холодного, стального, лишённого детской яркости. — Ты отпустила Этого мальчика? — его голос был низким и ровным, без эмоций. Услышав, Мира’Ла не вздрогнула. Лишь едва уловимое, тихое рычание, полное скрытой ярости и презрения, вырвалось у неё из груди, прежде чем она обернулась. — Это твой сын, Нар’Ши. Ничей либо. Твой. Он промолчал, его взгляд скользнул туда, где скрылась лодка. Он сказал «этого мальчика» — не со злости. Не с пренебрежением. Просто потому, что слова «мой сын» так и не стали для него привычными за десять лет. Они застряли где-то глубоко, вместе с памятью о жене, которую он потерял, и с непониманием ребёнка, который остался — слишком тихого, слишком странного, слишком напоминающего о боли. — ...Не имеет значения, — наконец произнёс он, и это была не жестокость, а глухая, давно окаменевшая беспомощность. Мира’Ла взглянула на него, на этого великана, который был так же одинок, как и её племянник, только по-другому. Потом она снова повернулась к морю. Теперь их было двое, сидевших на берегу в наступающих сумерках: одна — в страхе за будущее, другой — в плену прошлого. А между ними, всё ширясь, лежало море, унесшее их общую, самую хрупкую надежду. --- Тем временем Рома уже отплыл достаточно далеко от родного берега. Достаточно, чтобы не видеть за спиной силуэты пальм и знакомые очертания скал. Достаточно, чтобы понимать — назад дороги нет, только вперёд. И достаточно, чтобы в груди, наконец, расправились крылья настоящей, ничем не омрачённой свободы. Он с удовольствием развернул перед собой кожаную карту, сверкающую новизной. Его глаза, ярко-голубые, перебегали с нарисованных линий на реальный горизонт, сверяя курс. Он ловил ветер, наполнявший парус, и казалось, сама стихия радостно помогала ему начинать это приключение. Анклеты на его ногах мягко позвякивали в такт покачиванию лодки, а золотое звено на груди грелось на солнце. Припасы, аккуратно упакованные тётей, лежали нетронутыми в носу лодки. Даже мех с водой он не решался открыть — бережливость и какая-то почти суеверная осторожность уже начинали говорить в нём тихими голосами, которых он раньше не слышал. «Этого должно хватить надолго. Не сейчас. Потом». Он ловил себя на мысли, что раньше бы просто схватил и откусил от лепёшки, не задумываясь. А теперь… теперь он был капитаном. И капитану положено думать о запасах. Он отложил карту, подставил лицо солёному ветру и глубоко вдохнул. Запах был новый — не тёплый, пряный аромат острова, а бескрайний, чистый, немного резкий запах открытого моря и чего-то незнакомого, манящего на краю обоняния. Он улыбнулся, и его хвост с золотым кольцом на кончике забил по днищу лодки от счастья. Он был совершенно один. И впервые в жизни это одиночество не пугало, а окрыляло. Впереди был целый месяц пути и целый неизведанный мир. И он был готов. По крайней мере, ему так казалось в этот сияющий, полный надежд момент, пока солнце было высоко, а запасы — целы. --- Время не просто прошло — оно выжгло пятнадцать лет. Рома вырос. Он стал высоким, хоть и не дотягивал до средних для феларисов двух с лишним метров, но его собственные 185 см были для него предметом тихой гордости. Ему 25 лет. Он приобрёл ту самую грацию, которая была в крови его расы, — каждое его движение было сбалансированным, плавным и экономичным, выверенным долгими годами выживания. В его внешности была сдержанная, зрелая красота, которой позавидовали бы представители многих других рас. Неудивительно: даже спустя пятнадцать лет его лицо почти не изменилось, сохранив юношеские черты, если не считать лёгких, едва заметных теней под глазами — отпечатков бессонных ночей и долгих вахт в море. Он казался слишком юным для своих сородичей и слишком взрослым, почти древним, для людей и эльфов. Рома поведал очень многое. Он встречал другие расы: открытых и хитрых людей, надменных эльфов, суровых дварфов, загадочных нага. Познал предательство, когда доверие оборачивалось ударом в спину. Пережил опасности, от штормов, способных разорвать парус, до нападений морских тварей и прибрежных разбойников. И всё это оставляло шрамы. Не только на теле — их было несколько, тонких и светлых, — но и в душе. Они закалили его, сделали тихим, как вода в глубине. От того вспыльчивого мальчика не осталось и следа. Теперь он был аккуратен в словах и спокойно-наблюдателен. Внешне на его лице часто лежала тень недовольства или легкой скуки, что отталкивало суетливых торговцев и назойливых попутчиков. На деле же он был глубоко удовлетворён и спокоен. Он построил свою жизнь, свою тихую независимость. И в этой независимости была его сила. --- Сцена. Рома проживал сейчас в Кенарийском Порту — огромном городе-государстве на самом большом континенте, месте, где в причудливом хороводе смешались все возможные расы. И ни одного фелариса, кроме него. Он был здесь диковинкой, но за пятнадцать лет к его виду привыкли, а его репутация человека (вернее, фелариса) слова и умелого морехода делала его желанным, хоть и немного странным, гостем. Сейчас он неспешно шёл по Главному базару, лавируя между шумными толпами. Его хвост с давно обтёршимися до матового блеска золотыми кольцами и анклетами лениво, но с явным любопытством хлестал по воздуху, описывая плавные дуги. Он разглядывал развалы: связки незнакомых ароматных кореньев, сверкающие безделушки из эльфийского стекла, прочные дварфийские клинки. На его лице, под маской привычной сдержанности, играла лёгкая, почти неуловимая весёлость — тихая радость от простора, от изобилия жизни, от того, что он может вот так просто идти, куда хочет. Он остановился у прилавка с морскими картами, взял одну, свернутую в трубку, и стал разворачивать, уже не замечая, как несколько человек обошли его чуть более широкой дугой, бросая на его величественную, чужеродную фигуру смесь страха и любопытства. Он был здесь один. И это его больше не пугало. Это было его состояние. Его мир. --- Рома был одет просто, но со свойственным ему врождённым чувством стиля, где практичность встречалась с элегантностью. На нём было светлое, почти бело-серое платье свободного кроя из плотного льна, отлично подходящее для жаркого портового дня. У платья были открытые плечи: тонкие лямки едва держались, а спущенные рукава создавали модный здесь эффект «холодных плеч», одновременно демонстрируя мощную мускулатуру его рук, покрытую тонкими, едва заметными завитками шерсти. Талию подчёркивал широкий пояс из синей, прочной ткани, завязанный простым, но надёжным узлом. Одежда была чистой и ухоженной, как и он сам — островок спокойной, уверенной чистоты посредь рыночной суеты. Он уже собирался отойти от карт, мысленно отметив, что никаких новых островов на них не нанесено, как его остановил голос — настойчивый, уверенный в своей силе, с лёгким просящим шипением на согласных, выдававшим его обладательницу. — Не подскажете, сколько стоят ваши браслеты? И всё это, что на вас. Заплачу большую сумму денег. Видно, что из золота, чистого сплава, работа хорошая. Рома, услышав это, даже не меняя выражения лица, лишь резко хлестнул хвостом по воздуху — коротко, отрывисто, как удар хлыста. Это был жест лёгкого, но уже знакомого раздражения. Он тихо фыркнул, едва слышно, скорее для себя, и медленно повернулся. Перед ним стояла девушка, явно из местной знати или очень богатой купеческой семьи. Её платье было из тончайшего шелка с вышивкой серебряными нитями, волосы убраны сложной причёской, а на шее сверкало нечто дорогое и совершенно бесполезное в морском походе. Её глаза, узкие и оценивающие, жадно скользили по его украшениям — по широким браслетам на предплечьях, по анклетам на щиколотках, по тому самому первому звену на шее. Рома посмотрел на неё сверху вниз (даже с её каблуками он был значительно выше) и произнёс ровным, лишённым эмоций голосом, в котором, однако, слышался лёд: — Они не продаются. Это моё. Не «мои», а «моё». Как часть тела. Как память. Как клятва. Он не стал добавлять ничего: ни угроз, ни объяснений. Просто констатировал факт, словно сказал, что небо голубое, и развернулся, чтобы уйти, дав понять, что разговор окончен. Его хвост, теперь застывший в напряжённой, высокой дуге, ясно говорил, что любые дальнейшие попытки торговли будут восприняты как агрессия. --- Тем временем, в переулке за рынком. Это был глухой закоулок, куда не доносился даже приглушённый гул рынка, только шорох крыс и шелест мусора на ветру. Воздух здесь был спёртым и пахлым. Идеальное место, чтобы не быть увиденным. Внезапно, беззвучно, в самой гуще теней заискрился золотистый свет. Не огонь, а скорее россыпь пылающих пылинок, собравшихся в мерцающий вихрь. За ним последовала резкая, беззвучная вспышка, которая на миг отбросила на стены резкие тени, не принадлежавшие ничему в переулке. — Охо-хо! Новый мир! В воздухе, ещё дрожащем от энергии перехода, появился звонкий, откровенно саркастичный голос. И из ниоткуда материализовались две фигуры. Один — эльф. Высокий, утончённый, с острыми, чуть тронутыми серебристой сединой ушами и уставшими, но не лишёнными насмешки глазами цвета старого мёда. На нём была простая, но явно не местная одежда из тканей, которые на свет переливались разными оттенками. Второй — человек. Или, по крайне мере, выглядел он как человек. Он был одет в безупречно сидящий белый костюм и такой же длинный белый халат, развевающийся при несуществующем здесь движении воздуха. На шее у него был повязан шарф в контрастную оранжево-чёрную клетку. Каштановые волосы, взъерошенные переходом, он небрежно поправил одной рукой, а другой поправил солнцезащитные очки в дерзкой оранжевой оправе, за которыми скрывался взгляд. Он обвёл переулок медленным, оценивающим взором, прежде чем остановить его на эльфе. — Это и есть твой родной мир, Ушастый? — спросил он голосом, в котором смешались лень, любопытство и бездонная уверенность. — Да, Джон, — эльф ответил с явным облегчением и усталостью. — Теперь могу уйти? — Конечно! Огромное спасибо, что ты… выплатил свой долг, — Джон широко улыбнулся, и в этой улыбке было что-то хищное. — А теперь иди, кыш, отсюда. Не мешай. Ты свой договор выполнил. Эльф лишь презрительно фыркнул, больше не скрывая облегчения. Он сделал резкий взмах рукой, и его фигура снова растворилась в вихре золотых искр, оставив после себя лишь запах озона и странной, увядающей магии. Джон остался один. Он выдохнул, и его выдох показался слишком долгим, слишком осознанным для простого человека. Он снял очки, повесив их на вырез халата. — Мир, который не могут найти случайные существа… Мироходцы не могут, боги — даже, — прошептал он сам себе, и его чёрные, как смоль, глаза при слабом свете, пробивавшемся с улицы, вспыхнули изнутри тусклым, но зловещим оранжевым свечением, как тлеющие угли. — Мир, который заперт. Сюда могут прийти и уйти только те, кто рождён в нём… и если они мироходцы. Интересно… что здесь можно найти? Его взгляд, теперь ничем не скрытый, скользнул по грязным стенам, будто видя сквозь них самую суть этого места, этого запертого мира. На его губах играла та же хищная, голодная улыбка. Охота, казалось, только начиналась.