маленькое безумие

От набережной Аннесберга несло и коптило. Город изнывает по свободе, мрачнеет с каждым днем сильней и неисправимей. Только они, — думает Датч, — вдвоем с Майкой, выбиваются из ряда улиц. В истертых выживанием больше жизни, чем в местных шахтерах: совсем скоро натянутые мышцы одряхлеют, а позвоночники забьются грыжами. Такая судьба зовется порядочной, верной жизнью послушного американца. Датч не готов прятаться в гражданском деле. Несомненно, преступная дорога приведет к неминуемой гибели. О ней говорить привычно, но принимать — непосильно. – Ненавижу набережные, — как раз говорит Майка, шмыгая в сторону причала. — Или шумно, или людей куча. Грязное… Продажное место. Майка ненавидит все: как благое, так и дурное. Несправедливый, омерзительный мир — источник желчного презрения. Его исповедь скользит перед Датчем без лишней ужимки. Аннесберг взаимно не нравится. — Они могли быть гораздо лучше, если не принадлежали магнатам. Посмотри вокруг: тут люди для фабрик, а не фабрики для людей. Вода отравлена, небо насквозь пропитано химией. Людям запретили дышать. Их лёгкие выкуплены Левитом Корнуоллом. — Ну мы-то преподадим этому зажравшемуся Корнуоллу урок, а? Незатейливый вопрос убийцы вызвал смешок. На него не нужно отвечать. Только усмехнуться под нос, покачать тяжелой, точно могильная плита, головой. — Не забывай, это акт дипломатии, Майка, — Датч откровенно насмехается. Они решили, что поставят Корнуоллу невозможное условие без шанса на компромисс. Точнее, решил Датч, а Майка, увлеченный риском, поддержал. Позже Морган выразит подозрение, не Белл ли надоумил их лидера на рискованный поступок. Этого даже не требовалось — все, что делал Датч, само по себе очень шло и нравилось его дурной крови. Датч пророчит, что Корнуолл — последний, кто умрет. Безжалостное колесо смерти встанет поперек Америки и сойдет с пути банды. Смерть неизбежно захватит на прощанье Артура — об этом думается уже спокойней, чем раньше, когда только узналось о его болезни. Кажется, Датч предчувствует, в какой день его сын задохнется. Он не раз слышал песнь увядания: она драла глотку Хозеи, умиравшем при каждом выдохе. Артур увлекся тлетворным упадком. Так же, как Хозея. Из-за слов и жестокого отношения сына тоже хочется кашлять. В конце 1899 года есть только Датч Ван дер Линде. Стало быть, Майка Белл тоже. Новый век ждет их налегке. Датч наполняет легкие вдохом, чтобы избавиться от давящей неминуемости. — Не переживай, босс, — твердая ладонь зажимает плечо. — Худшие дни позади. Осталось еще немного. Мы справимся. Датч встретился глазами с Майкой, возвращаясь к окружению. Звуки постепенно наросли, дав о себе знать гомоном и надрывом морских птиц. В серых зрачках Майки — настоящее и готовность за него биться. — Спасибо… Спасибо, ты так стараешься для меня, — они наконец-то без лишних ушей. Майка смеется, отступает назад и соглашается с благодарностями. Комплименты приносят ему особое удовольствие: вероломное нахождение под самой кожей принято за благо. В самом деле, Майка считает, что не совершал ничего более доброго, чем разделение с Датчем его маленького безумия. — Я готов постараться для тебя еще, если мы уйдем отсюда. Не дожидаясь указа, Майка призывающе и однозначно развернулся к городу. Они и впрямь могут занять время иначе, нежели предаваясь печалям — уже — прошлого. Их выезд из лагеря случился не только ради разведки. Майкой заметилось, что пещеры и частые ссоры действуют на босса удручающе. Он перестал читать книги. Он не подходит к оставшимся членам банды и все чаще занавешивает палатку. Граммофон давно стих, а воодушевляющие речи дрожат у самой гортани. Нервозность, бывшая с ним всегда, взошла на вершину, поставив под сомнение сам концепт лидерства, которому он так рьяно служит. Даже когда Майка рухнул рядом и весело спросил, как дела, Датч выдавил из себя зубастое, но слабое: «Оставь меня одного». «Нет, приятель. Так дело не пойдет, тебе надо развеяться. Давай, проводи меня в город, есть дельце. Можешь даже под ручку». Они вызнали, к какой дате Корнуолл приедет решать проблемы бунтующего завода, а теперь полностью свободны. Именно Майка указывает, куда им идти. Датч позволил; добровольно привелся в жилой квартал. Город строился под нужды бизнеса: на весь Аннесберг — один постоялый двор, рядом с оружейной лавкой. Датч пошутил, что такое расположение как раз под их вкус. Он занялся оформлением комнаты и заказом двух ванн прежде, чем Майка успел понять обстановку и оглядеться. Можно подниматься наверх. — Мистер Белл, — голос настигает сзади. Никто, кроме Датча, не подступился бы к нему со спины, никто не принялся с дружеским спокойствием. Однако он не пользуется своей особенностью, а сразу тормозит, как только завладевает вниманием. Майка оглядывается и видит улыбку, не оставляющую места былому напряжению. То, как быстро босс меняет горе на задор — неуследимое истинное чудо. Поведение Датча сравнимо с прибрежной погодой: штиль сменяется ветром, прохлада — теплотой. Между ними одна ступенька. Расстояние делает Майку выше. Море всегда пугало его. — Изволите подняться со мной, как если бы я сопровождал вас? Под руку, — смешок залег в складках рта. Ну конечно. Босс припоминает лагерную шутку, пользуясь слепой зоной лестничного крыла. Переход от серьезности к насмешке быстр и заманчив. Уже не раз Майка выглядит перед Датчем сопляком, когда подпускает его к плечу. Выровняться и зацепиться за локоть — мелочь по сравнению с треснувшим принципом не ждать и не привязываться. Майка ждет. Майка привязался. Пускай он держит в голове, что должен оставаться настороже, чтобы выжить, в играх с Датчем не так уж много обмана. Он бы хотел цинично просчитать исход авантюры с законом и бандой Ван дер Линде, но сгиб руки Датча, их дурацкий парный подъем по лестнице под такую же дурацкую перекличку смехом — часть чего-то неуправляемого. Бесконтрольное доверие и бесконтрольная жажда убивать. Они убегали от этих зол все время, чтобы увидеть их переливы в лицах друг друга. Датч постулирует одним видом: «будь открыт для меня, как книга, что храню в своих руках, даже когда не читаю ее». Майка возвещает одним видом: «будь для меня сподручным и острым ножом, которым можно проткнуть и стол, и плоть». Они зашли в комнату, все еще посмеиваясь и паясничая. Майка никогда не разделял со своими подельниками кров, выбирая открытое небо, даже если те брали комнаты. Так надежнее. Но и Датч ведь не просто какой-то вор-попутчик. Места для ночлежки у Майки серые, тусклые, лишенные жизни и чужого присутствия. Кроме этого. Они зачастили приходить в Аннесберг, покуда Датч возненавидел Сен-Дени. Когда Майка приходит после ванны, то застает Датча дремлющим. Он успел приставить односпальные кровати в подобии двухместной, а потом, закончив, завалился у шва самодельной постели. Майка хмыкнул. Пока он закрывал дверь и подпирал ее стулом, как настоящий стрелок, шорох одеяла выдал чужое пробуждение. Датч суетливо огляделся, прежде чем приподняться с подушек. — Ох, что, еще не утро? — Я не решился бы откисать до утра в корыте, — Майка завел ладонь в волосы и потрепал себя за мокрый затылок, точно собака, оттряхивающаяся от воды. Нелепое зрелище смогло развеселить. Датч стал живее, отойдя от краткого сна без тяги к нему вернуться. — …Так ведь делаешь только ты, старина, — докончив фразу, Майка подкинул флягу в чужую сторону. — Что там? — словив ее, Датч повертел в руках, прежде чем отвинтить крышку. — Пробуй. — Даже если это яд, я приму его с достоинством, — после этих высокопарных слов они оба рассмеялись. Когда-то Датч шутил так с мисс О'Ши, делясь страстью к театральщине. Она, воодушевленная, ответила такой же театральной смертью с разлетом девичьих рук. Яд настиг ее. Без достоинства. Датч сунул к узкому горлышку нос и — еле заметно улыбнулся таинственной, ностальгической улыбкой. В лице прорезалось умиление. — Но ты ведь не любишь вино. — Да мне как-то… — наотмашь начинает Майка, а потом запинается; делает наигранно неловкий шаг и плюхается на кровать. — Кхм-кхм... Ну, тебе же нравится. Вот и взял. Датч не стал задаваться вопросом, когда он успел купить или украсть маленький подарок. Принесенное вино прошло проверку и возвратилось обратно. — Хороший вкус. В меру сладкий, все еще терпкий. Приятно жется на языке. Майка изобразил реверанс рукой. — Все для вас! Сейчас тоже заценим. Он выпрямил ноги и, слегка поддев половик, закинул голову назад, чтобы щедро отхлебнуть. И вздрогнул. Теплые пальцы обдали жаром его шею. Они не сжимались и не вредили, только грели и отсчитывали пульс. Датч примкнул к светлому затылку, совершая этим еще один непозволительный трюк. Но… вечно напряженный Майка даже не дернулся. Датч слышит, как чужое дыхание затихло в груди, а взгляд, сщуренный мгновение раннее, слегка скосился на него. Пульс у Майки спокойный, как всегда — это замечено давно и кажется примечательным до сих пор. На его крепкой шее хорошо сидят платки, будь они из хлопка или шелка. Больше всего нравится заменять их своими руками. Как сейчас. Датч не напрягает ладонь, только держит, отдаваясь чужому ритму крови и жизни. Он не опасен, скорее наоборот: умилительно-смешон в своей тяге изображать любовника. Пускай уткнется носом в горбящую спину, поелозит щекой поперек шва красной рубахи, не забыв придерживать руку у артерии. Это заводит. Майка, считав желание близости, продолжил пить, как ни в чем не бывало. Его кадык дернулся и встал на место — пальцы улавливали каждое движение, измеряли число глотков и выпуклую форму кости. Он опустил голову, утирая рот рукавом. — Тебе правда нравится? — усмехается он. — Что именно, мой мальчик? — Возиться со мной в роли галантного кавалера? — Для тебя слишком слащаво? Да. В любой другой день Майка бы сказал, что так вести себя не по-мужски. Да и незачем, когда вопрос похоти решается рукой между ног. Видеть лицо избранного тела вообще-то тоже необязательно, главное, чтоб было за что уцепиться, прежде чем оказаться внутри. Болтать Майка любил, но только чтобы шепнуть: «посмотри на себя. Посмотри, в каком ты положении. Валяешься подо мной, как шлюха». Но вскоре это совсем надоело и больше не повторялось. Однажды он довел проститутку до слез словами про ее семью и загубленную, бедную жизнь. Это был его лучший оргазм, не потребовавший обнажения. Второй — когда с виду порядочная женщина отвесила ему пощечину со всей дури и убежала, дрожа в руках. Он рассмеялся ей в след и ощутил себя по-настоящему удовлетворенным. Да, слишком слащаво. Но почему-то не противно, а даже… Любопытно? Интересно. Интригующе. Не скучно. Как-то по-новому, так, как не бывало никогда. Майке с Датчем в общем-то никогда не скучно. С первой перестрелки при знакомстве до настоящего дня, в котором они планируют убийство Левита Корнуолла. До минуты, когда Датч прижимается к его спине и просит взаимности. — Я хочу, чтобы ты остался доволен, босс, — Майка разворачивается, освобождаясь от руки на горле, и кладет свою ладонь на чужое колено. Голос намеренно томен, как если бы он был готов беспрекословно отдаться приказу. Но почему-то маневр, работающий всегда, не удался. Датч поник. Он осмотрел свое колено и руку на ней, а потом отвел лицо в сторону. Так бывало, когда его тревожила какая-то мысль. Промах заставил быть бдительнее. — Датч, хэй… О чем ты думаешь? Датч отстранился, отсел подальше. Устроился поудобнее и, наконец, сдался. — Вряд ли ты захочешь узнать. Это ни к чему. Многое отдалось бы им за возможность услышать заботливое «о чем же ты думаешь, Ван дер Линде, когда не находишь слов?». Но начать говорить, привыкнув оставаться сильным, тяжело. — О, нет, я хочу, — видеть насквозь; приобщаться к секретам и быть особенным. — Ты заботишься обо всех, но кто-то ведь должен узнать, как дела у старого-доброго Датча, м? — Твоя форма слов, она… Я спросил, чего хочешь ты. Но я услышал о себе. Раньше я видел в этом умысел, который Артур видит до сих пор. На упоминание Моргана захотелось закатить глаза и фыркнуть. — Да, да, — мимо Датча жест не прошел. — Я вспомнил о нем, пускай не хотел. Не с тобой, когда ты так уступаешь мне во всем. — Я-ясно, — Майка фыркнул и подтянулся к подушке, бросив быть рядом. — Давай, муженек, расскажи мне, как плохо вел себя наш сын. Датч взглянул на него то ли с неловкостью, то ли мягким упреком. Слишком неожиданно, кощунственно. Но… не плохо. А потом вздохнул. Он долго решался, стоит ли говорить. — …Меня пугает его отношение. Кажется, он не видит ни меня, ни интересов банды. Он презирает мой выбор и мои решения, но никогда не предлагает своих. Ведь сам не знает, как поступать. Осуждает, ищет во мне причину своих недугов… Артур слушался все эти двадцать лет. Но стоило нам попасть в трудности, стоило мне… Оступиться… Как он потерял в меня веру. Я не научил его главному: самостоятельности. Я хожу с ним по кругу. Ради чего мне стараться, если я не вижу в его глазах уверенности? Трудности отдалили нас. Мы должны были стать ещё ближе, как настоящая семья. Но вместо этого… Он умирает. Я… Мне горько, что меня поддержал ты, а не люди, которых я спас. Мне кажется, что у меня нет никого, кроме тебя, свободного и необремененного человека. Я вложил в них все самое лучшее, я полагался на их доброту и преданность. Но они не верят даже в мою искренность. Они не могут поверить, что я честен. Они думают, что я ненормален. Датч не выдержал внутреннего напряжения и лег на бок, ближе к Майке. Его измотанный вид обострился и стал жестким: — Что мы с тобой — ненормальны. Майка скривил губы и взаимно обрел проворность, свойственную хищникам. — Да хоть дважды безумцы. Тебя это обижает? Наша «ненормальность» спасает их задницы! Я уважаю твой выбор, Датч, всегда, но… Ты спасаешь тех, кто не хочет быть спасен. Артур обречен. Он смотрит на все по-больному. Мы здо-ро-вы, Датч. Мы должны смотреть здраво и практично, как полагается бодрствующим. — Банда… Эти люди… Это мой смысл, Майка. Я — ничто без моих людей. — Ты — это все! Ты — это все, что у тебя есть и будет, Датчи! Заметь себя, ты должен видеть себя. Ты совершаешь большие, великие дела… Ты бросил вызов крупному магнату. Ты обезглавил о'дрисколлов. Ты разнес Фуссара. Ты убил сраного Бронте. Скоро ты избавишь Аннесберг от Корнуолла. Даже я, черт возьми, вижу это. Разве не это твой настоящий смысл, в котором ты боишься признаться? Я не понимаю, что ты находишь во всем этом, но я вижу, насколько ты в этом силен. Ты первый, чью силу я хочу признать. Майка помогал себе говорить руками, усердствуя в чудаковатых жестах. Последний из них привел его лицо ближе к Датчу. — Мне не нужно понимать твои речи. Нужно чувствовать. Просто слышать их. Я восхищаюсь тобой, — шепот касается кожи. Рука с кольцами медленно накрывает щеку. Заросшая скула сминается в особом признании. — Я завидую тебе, мистер Белл. Ты думаешь только о себе, — серьезная задумчивость звучит тоской по истинной свободе. Майка громко хохотнул, потянувшись к запретной близости. — Никогда не поздно учиться! Я готов дать парочку уроков. Тебе — не бесплатно. — Вымогательство очень в твоем духе, — Датч наигранно вздохнул, прежде чем их тела соприкоснулись. Сталось по-приятному тесно. Эта самая теснота разлилась по суставам, сковав всякую волю. В добровольном бездействии Майка ощущал себя непривычно и странно. Но даже его несведущего отношения хватало, чтобы понять, как Датч бережен. Несмотря на свою пылкость, он сохраняет чуткость: следит за любым несогласием, косым взглядом. Майка не знает, куда девать свои руки: унизит ли это Датча, если он схватит его за зад? Не будет ли он сам выглядеть размазней, если начнет гладить мужские плечи, точно влюбленная девка? В любом из положений таится страх. Обычно они не начинали настолько издалека, сводя себя к желанию скорейшей разрядки. Но вдруг в Датче выявилась неспешность, под которую приходится подстраиваться. Она подходит его характеру не меньше, чем грубый поиск самоудовлетворения. — Что скажешь о поцелуях? Не возражаешь? — в том же тоне спрашивает Датч. Он заправил чужие мокрые волосы за ухо, чтобы те не мешали рассматривать лицо. — Не спрашивай, — Майка попытался изобразить уверенную усмешку, но вышло недостаточно дерзко. Его голос немного задрожал. — П-поцелуй меня, босс. Датч глянул на него с поволокой. Задержался на губах. Датч берег каждое касание, каждое чувство — мягкое или слегка колкое из-за усов. В нем преобладал опыт, пока Майка случайно стукался зубами, а потом, отстранившись, ворчал. Кто бы мог подумать: тот самый Майка Белл, попадающий в живую мишень верхом — дурно целуется и фырчит, когда у него ничего не выходит. Об этом вкупе знает только Датч. Масштаб мысли скручивает внутренности в узел. Извечно наигранный, неприступный и злой человек тянет свои руки, чтобы уложить их на Датча. Наконец. Более-менее смекнув, как поступать, Майка не побоялся взять инициативу на себя. Он сделал их поцелуи мокрыми и резкими, почти болезненными — без такта, стихийно. Перемена тут же вовлекла Датча. Вдоволь насладившись ей, он поддался и принял новые условия. В них Майка чувствовал себя преуспевшим: теперь он думал, как ответить крепче и побольней, а не искусней и правильней. Но Датч не дал продолжать в том же духе слишком долго. Он отвел свое лицо в сторону, сохраняя легкую улыбку с прежним оттенком главенства. — Не так жестко. Ворчание оборвалось, когда Датч повторил их поцелуй на своих условиях. Медлительность выводила из себя, но теперь Майка обязывался быть хорошим мальчиком. В награду за смирение — мужественная хватка на бедрах, нагруженных ремнями стрелка. В отличие от Майки, Датч не задался вопросом, достойно это мужчины или нет. Ему захотелось. Он посчитал нужным. У него приятные касания. Майка проделал то же самое. Датч усмехнулся. — Так вы все-таки поэт, мистер Белл. — Хах, очень смешно… Из-за плотных брюк соприкосновение получилось бесчувственным. Оно не могло оформиться в трение, хотя Датч узнал, что оба настроены на большее. Однако он не торопился. В нем проснулась та часть, что не требовала спешки и боли. Отчаяние, злость и ненависть осели в нем на самое дно, уступив тем качествам, что так нравились окружающим. Для Майки он открылся с укрощенной, ласковой стороны. Обычно ему удавалось оседлать нрав босса и его желания, но теперь трудно быть уверенным, в каком русле продолжится их уединение. Это пробуждало приятную нервозность. Майка не понимал, что от него требовалось, и потому смотрел, чем дальше займется Датч. Тот же предпочел нависнуть сверху и вновь прижаться к шее, но на этот раз губами — томительней и тщательней. Начав от кадыка, он остановился у ключиц, хотя красная рубашка открывала гораздо бо́льший обзор. Но Датч не хотел все и сразу. Тот редкий миг, когда нет. — Скажи… делал ли кто-нибудь с тобой так? — касался с искренним желанием сделать приятно. Имеет значение лишь то, что: — Мне не нравилось. — А сейчас? — О-о, Датчи, — Майке снова тяжело дается вдох. Кажется, не из-за дурных бронхов. — Ты можешь узнать сам. В самом деле: он берет руку Датча и указывает на то, как от его усилий стало тесно и твердо. Взгляд Датча и его поглаживания служат одобрением. Маленьким жестом доброты и снисхождения. — Я ценю твою отзывчивость, — шепчет довольным, приторным тоном, прямо на ухо. Он убирает ладонь от ширинки белых штанов, как если бы это совсем не интересовало. Огибает кончиком носа силуэт челюсти и берется касаться ниже, груди и мягкого живота. Рубашка множится от складок, и Майка хмурится от непривычного удовольствия. В надломе бровей много слабости, которую Датч распрямляет поцелуем в переносицу. — Не будь таким смурным, прошу. Майка перестает дышать. Самая, казалось бы, ничтожная просьба, такая же ласка нашли в нем такой сильный отклик, что он заерзал на спине, не зная, как справляться с неугасимым возбуждением. Легче не становилось. Казалось, Датч здесь не для хорошей ночи, а самой что ни на есть пытки. Он делает все, целует по-разному, но не спускает напряжения. Когда Майка пробует обнять ногами и зашуметь чужим ремнем, Датч смотрит на это, как на акт предательства. — Ты куда-то торопишься? — Ну... Нет… Не первая и не последняя ложь. За время их объятий Майка уже успел представить, как Датч и берет его, и отдается ему — сложно выбрать. Все одинаково наливается исступлением, нравится и хочется. Но он быстро отвлекся, когда Датч отстегнул его кобуру. Хотя в этом нет ничего особенного, Майка не отрывал взгляда, пререкаясь со своей недоверчивостью. Его воля у другого человека. Он аккуратен с ней. Не вредит. Бережет. Такое с Майкой… невозможно. Так? — Я посмотрю? — любезничает Датч. — Ах, да, самое время любоваться моими крутыми пушками, — это звучит не грубо, но с очевидной ревностью. — Восприму как «да». Майка откидывает голову на подушку и смотрит в потолок. Долго оставлять револьверы без присмотра — не в его стиле. Он моргает на каждую вынутую пулю. Раз, два, три, — холодные и звонкие, тонут в складках разогретой постели. Барабан остается без вооружения. Любого уважающего стрелка эта пустота делает беззащитным. — …Второй тоже, босс, — на кончиках пальцев колит от кощунства. Он ничего не понимает. Ему нравится. — Конечно, дорогой. На этот раз Датч подводит второй револьвер ближе, чтобы металл падал на грудь Майки. Грязное золото ударяется об алую ткань. Никто не трогает пули, пока число не доходит до шести. Двенадцать смертей разбросаны по одежде и одеялу. Майка кривит рот в недоулыбке и нервно ищет пальцами хотя бы одну из них. — Зачем они тебе? Гляди сюда. Датч приводит револьвер к лицу, давая не только рассмотреть его, но и ощутить холод на губах. Теперь железо выступает заслоном между их желаниями. Датч прижимается с другой стороны. Майка придумывает разомкнуть губы и обнять ими ствол. Касается кончиком языка тонкой спусковой скобы, гладит им полумесяц спускового крючка. Сколько раз он стискивал его в неистовой ярости. На нем до сих пор остался вкус ненависти. Он не уверен, но что-то в Датче преображается. Стремится к подобию. Полуприкрыв глаза, он зеркалит поступок гораздо скромнее, но чувственно — целует обратную сторону револьвера. Вкладывает в свою руку, направляя безвредное дуло к щеке Майки. Наклоняет, гладит. — Под челюстью надежнее, босс, — тайна убийства раскрывается, смакуясь. — Так я попорчу твое лицо. Давай найдем место получше. — Ха-ха… Ну, тогда в са-амое сердце. Оно задохнется в крови, а я и пискнуть не успею. Если правильно попадешь. — Сюда? — Чуть ниже. Так гарантированней. — Ты точно не охотник, Майка? Он заскалился. — Такие туши мы не едим…

Но, трижды безбожник, Майка готов был поклясться: Датч выглядел как человек, готовый оспорить это.