Бессмертные собеседники

Казнь апостола Петра при Нероне в 64 г. н. э., по преданию, стала одной из первых мученических смертей христиан в Риме. Гонения на последователей новой веры начались не как систематическая имперская политика, а как вспышки насилия, спровоцированные трагическими событиями. В июле 64 года в Риме вспыхнул Великий пожар, бушевавший шесть дней и семь ночей. Из четырнадцати районов города уцелели лишь четыре. Поползли слухи о том, что сам император Нерон, мечтавший перестроить столицу, приказал поджечь город. Чтобы отвести от себя подозрения, император искал виновных. Его выбор пал на христиан — уже заметную, но закрытую и потому непонятную большинству общину. Их обвинили в «ненависти к роду человеческому» и поджоге. Последовали массовые аресты. Христиан, признанных виновными, казнили с особой жестокостью, превращая казнь в публичное зрелище. Их распинали на крестах, обрекали на растерзание дикими зверями в амфитеатрах или, обернув в смоляные ткани, поджигали, используя как живые факелы для ночных представлений в садах Нерона. Эти казни не преследовали цели искоренить веру системно; это была демонстрация силы и умиротворение толпы через жестокое наказание чуждой группы. Воздух был густым от запаха влажной глины, масляных светильников и страха — сладковатого, приторного, витающего под низкими сводами. Гарри, в простом тунике раба-водоноса, осторожно пробирался по узкому коридору, неся не кувшин, а свёрток с хлебом и сыром для спрятавшейся семьи новообращённых. Его крылья были плотно прижаты, невидимы, но каждое нервное окончание в них звенело от сгустившейся здесь, липкой ненависти. — Вот он, ангел-даритель, снова несет дары нашим смертным пастве. Не устаешь от этой роли, мой светоносный благотворитель? — раздался шёпот прямо у уха ангела. Голос возник не сзади, а справа, из самой стены, будто влажный камень ожил и заговорил с ним томным шёпотом. Том Реддл просто материализовался рядом, небрежно облокотившись о сырую кладку. Он был в тоге, но так ловко драпированной, что она напоминала скорее одеяние греческого философа-гедониста. В его руке он лениво вертел восковую табличку. Гарри не вздрогнул, лишь слегка замедлил шаг, позволяя демону встроиться в свой путь. — А ты, господин искуситель, сменил роскошные палаты на наши скромные подземные апартаменты. Неужели высший свет Рима наскучил? Или пришёл поставить галочку в отчёте? «Смутил троих, натравил одного на другого»? — парировал Гарри, не останавливаясь. Том ловко встроился в его шаг, идя рядом так близко, что их плечи почти касались в тесноте коридора. Реддл рассмеялся — низко, тихо, и этот звук казался в подземелье чем-то неприлично роскошным. — Высший свет — это суета. А здесь… здесь пахнет подлинным. Страхом, верой, отчаянием. И тобой. — Марволо намеренно глубоко вдохнул, прикрыв глаза. — Ты всегда пахнешь… озоном перед грозой и чем-то неуловимо сладким. Мёдом, что ли? Или просто добротой, у которой, оказывается, есть вкус? — Это запах сырости и плесени, — сухо парировал Гарри, но почувствовал, как по его спине пробежал необъяснимый трепет. — О, отрицай, отрицай. Это тебе идет. Заставляет глаза блестеть, — томно протянул Том, и его взгляд скользнул по лицу Гарри, задерживаясь на губах. — А еще ты сегодня немного… перепачкан. У тебя тут сажа, — он легким, почти неощутимым движением кончика пальца провел по скуле Гарри, не касаясь кожи, но оставив ледяной след в воздухе. — Совсем чуть-чуть. Очень живописно. Как будто свет пытается пробиться сквозь прах этого мира. Метафорично, не находишь? Гарри замер, пойманный этим призрачным касанием. Он должен был отшатнуться, возмутиться. Но вместо этого он просто смотрел в темные, насмешливые и до странности внимательные глаза демона. — Что тебе нужно, Том? — В данный конкретный момент? — Демон приоткрыл губы в улыбке, обнажив идеально ровные, чуть слишком острые зубы. — Наблюдать. Наслаждаться… контрастом. Ты — ходячая надежда в этом царстве тлена. А я — его законный владыка. Мы создаем вместе такую восхитительную композицию. Но, увы, наше искусство под угрозой. Тем более моя работа здесь уже сделана. И с блеском. Весь город смакует слухи о поджигателях-христианах. Нерон просто… воспользовался атмосферой. Но я, признаться, наблюдаю сейчас за куда более интересным спектаклем. — За мной? — За тобой. — Том повернул голову, и в тусклом свете его глаза блестели, как у кошки. — За этой… трогательной, саморазрушительной преданностью песчинкам в пустыне. Ты же знаешь, они всё равно умрут. Раньше или позже. Зачем тратить на них свою вечность? Гарри резко остановился и повернулся к нему. — Потому что «раньше» и «позже» — это и есть вся разница. Потому что сегодня они живы, а их дети смеются. А завтра… Завтра будет видно. Том засмеялся тихо и восхищённо. — «Завтра будет видно». Какая прелестная, ангельская форма отрицания. Я обожаю твой оптимизм. Он такой… беспомощный. И от этого невероятно привлекательный. — Марволо сделал шаг вперёд, вынудив Гарри отступить к сырой стене. — Знаешь, в чём твоя проблема? Ты слишком хорошо пахнешь для этого места. Чистотой. Надеждой. Это маяк не только для них, — демон кивнул вглубь катакомб, — но и для… охотников. Из темноты впереди донёсся приглушённый, но яростный шёпот. Мужской голос, полный фанатичной убеждённости: «…и только кровью отступников и лжепророков мы очистим веру! Увидите, когда я представлю их префекту…истинная вера требует жертв! Я выведу на свет этих змеев, кроющихся в норе…» Гарри нахмурился. Он знал этого человека. Марк, бывший солдат, чья ревность к вере переросла в паранойю и жажду крови. Он уже успел донести на двух человек. — Видишь? — прошептал Том, его губы снова оказались опасно близко к уху Гарри. — Охотник. И он учуял твой запах. Не буквально, конечно. Но твоё присутствие здесь, твоя… аура защиты, — Том с наслаждением растянул слово, — как магнит для таких вот фанатиков. Они чувствуют, что здесь есть что охранять. — Это твоих рук дело? — спросил Гарри, глядя прямо в тёмные глаза демона. Том приложил руку к груди с преувеличенным оскорблением. — Я? Дорогой мой, я искуситель, а не мясник. Моё зло — это шёпот на пиру, намёк в постели, сомнение в молитве. А это… — он брезгливо махнул рукой в сторону голоса, — это дешёвый пафос, кровавое шоу для толпы. Слышишь? Это звук плохого вкуса. Такой крикливый, такой… лишенный изящества. Он превращает тонкий процесс разложения души в дешевую мясную лавку. Мне это претит. Гарри почувствовал странный импульс — почти улыбнуться. Демон был возмущён не жестокостью, а её неэлегантностью. — И ты, конечно, не при чем? — Гарри повернулся к нему, и в этот раз между ними оставалось меньше дюйма. — Я сеял сомнение, дорогой. Сомнение — это интеллектуальный процесс. Это игра в шахматы с совестью. А этот… этот человек играет в дубину черепами. — Том вздохнул с преувеличенной скорбью. — Он портит тебе твой святой порыв. И, что куда важнее, портит мне мое поле для игр. Этого я допустить не могу. — И что ты предлагаешь? Позволить ему сдать этих людей префекту? Чтобы они стали факелами в садах Нерона? — Боги, нет! — Том скривился. — Это создаст мучеников. А мученики только укрепляют веру. Нет, этого… энтузиаста нужно дискредитировать. Аккуратно. И я знаю как. Но для этого мне понадобится… отвлечь стражу у выхода из катакомб. Ненадолго. Минут на десять. А тебе, моя чистая, трепетная совесть, нужно лишь немного… довериться моим методам. Они смотрели друг на друга в полумраке. Гул голоса Марка приближался. Том снова приблизился. Теперь Гарри чувствовал прохладу, исходящую от его тела, и улавливал тонкий, пряный аромат мирры и чего-то горького — как полынь. — Почему я должен тебе доверять? — прошептал Гарри, и его собственный голос прозвучал хрипло. — Почему ты мне помогаешь? Том наклонился так близко, что их лбы почти соприкоснулись. Его дыхание было прохладным, пахло вином и миндалём. — Потому что я терпеть не могу дилетантов. И потому что… — Том сделал паузу, и его взгляд смягчился на какую-то долю секунды, — потому что я не хочу, чтобы твой прекрасный, глупый героизм сегодня закончился на столбе. Потому что я единственный, кто видит тебя настоящим. Не символ, не функцию. А того, кто пачкает руки в пыли, чтобы накормить чужих детей. Кто дрожит от гнева, но не от страха. — Том медленно, давая время отпрянуть, поднес руку к лицу Гарри и кончиком большого пальца стер воображаемую пылинку с его нижней губы. Прикосновение было таким легким, что его можно было принять за дуновение, но оно обожгло, как лед. — И потому что… я бы предпочел, чтобы твой свет гас от медленного, сладостного искушения, а не от тупого меча какого-то солдафона. Это вопрос профессиональной гордости. Гарри задохнулся. Воздух между ними стал густым, словно сироп. — Десять минут. Что ты сделаешь? Том отстранился, и на его лице расцвела та самая, опасная и очаровательная улыбка. — О, я подготовлю для нашего Марка… очень убедительное письмо. С печатью одного определённого чиновника, который очень не любит, когда его имя всплывает в делах о доносах без его ведома. И несколько свидетелей, которые «случайно» услышат, как Марк хвастается своими связями. Военный трибунал за клевету и самозванство куда скучнее мученического венца, не правда ли? Он уже повернулся, чтобы уйти, но затем обернулся. Его взгляд скользнул по Гарри с ног до головы, медленно и оценивающе. — Восхитительно, — прошептал Том, и его улыбка стала теплее, почти искренней. Он сделал шаг назад, и пространство между ними снова наполнилось холодом катакомб. — Жди моего сигнала. А пока… постарайся не светиться так ярко. Ты сводишь с ума не только меня, но и всех этих религиозных фанатиков. Он отступил в тень, растворяясь в ней, но его последний взгляд, полный обещания и тайны, повис в воздухе, как невидимый поцелуй. Гарри, оставшись один, прижал свёрток с едой к груди. Голос фанатика стих, отвлечённый, должно быть, на что-то другое. Внезапно он понял, что улыбается. Нервно, нелепо. Демон только что предложил ему сделку, почти партнёрство. И он, ангел, согласился. Не из-за долга, а потому что доверял его вкусу больше, чем фанатизму того солдата, чувствуя, как по его губам ползет ледяная полоска — след того, чего не было. Он должен был чувствовать отвращение. Панику. Что угодно. Но вместо этого в нем разгоралось странное, виноватое любопытство. Когда через некоторое время в конце коридора мелькнул и погас синеватый огонек — условный знак — Гарри уже был готов. Он вывел семью через пустой проход, а на камне у выхода лежала та самая восковая табличка. На ней было нацарапано изящным почерком: «Время: 10 минут. Долг: один неспешный ужин. Место: назначу позже. Не забывай дышать. — Т.Р.» Гарри поднял табличку. Воск был еще теплым. Он сунул ее за пазуху, и это тепло, чуждое и притягательное, прижалось к его коже, как печать новой, опасной и желанной тайны.