Am I really worthy of this?

Дом Миньярдов прятался в тени старых кленов, одной из двух десятков одинаковых двухэтажных «близнецов», выстроившихся вдоль тихой улицы. Улица пахла мокрой листвой, бензином редких машин и уютом — здесь знали друг друга в лицо, здоровались с соседями и не запирали двери на ночь. В доме пахло иначе: корицей, жареным луком и мамиными духами, которые напоминали о ее постоянных отъездах. Тильда Миньярд, женщина с глубокими, как осенняя ночь, карими глазами и копной пепельных волос, ловко управлялась с ножом, нарезая помидоры. Она была главным двигателем этой семьи, человеком, который умел держать спину ровно даже после десятичасового перелета. Рядом с ней, хмурясь так, что светлые брови почти сходились на переносице, стоял Эндрю. Он сосредоточенно шинковал капусту, но каждое его движение выдавало глухое раздражение. — Мам! Серьезно! — его голос звучал приглушенно, но настойчиво. — Эмма меняет этих парней быстрее, чем я струны на скрипке! Сегодня один, через три недели другой... Ты уверена, что разрешать приводить его на ужин — хорошая идея? Тильда вздохнула, отправив в салатник горсть нарезанной зелени. Она устала, но голос ее оставался мягким, с той особой интонацией, которая всегда заставляла Эндрю чувствовать себя нашкодившим котенком, даже когда он был прав. — Энди. Милый. — Она повернулась к нему, вытирая руки о полотенце. — Если Эмма так настойчиво хочет нас познакомить, значит, для нее это серьезно. — Мне кажется, это плохая идея, — упрямо повторил он, кромсая салат с большей агрессией, чем того требовал рецепт. — Ты этого парня в глаза не видела. Вообще. А тут спокойно приглашаешь его в наш дом, за наш стол... — А как мне еще с ним познакомиться, если не за ужином? — парировала Тильда, но в ее глазах мелькнула тень усталости. Она понимала сына. — При этом, — Эндрю повысил голос, но тут же сбавил тон, заметив мамин взгляд. — Когда я просил разрешения позвать Кевина, ты мне отказала! Сказала, что он плохо влияет на мою учебу и вообще мешает сестре заниматься. Ты знаешь Кевина с пеленок! А ему можно прийти раз в три месяца, и то под присмотром. Он замолчал, чувствуя, как в груди закипает знакомая, детская обида на несправедливость мира, где желания старшей сестры всегда стояли на пьедестале. Их спор прервал резкий, требовательный стук в дверь. Эхо разнеслось по дому. Эмма, которая до этого момента делала вид, что поглощена учебой в гостиной, сорвалась с места с такой скоростью, будто за дверью стоял ее личный приз. Ее длинные светлые волосы мелькнули в прихожей. — Я так рада, что ты пришел! — донесся до кухни ее звонкий, немного наигранный голос. — Раздевайся и проходи, мама на кухне. Эндрю замер, вцепившись в нож, и уставился в дверной проем. Они вошли вместе. Эмма, сияющая, с зелеными глазами, в которых плясали бесенята, и он. Первое, что отметил Эндрю — качество. Не кричащая дороговизна, а именно добротность вещей: мягкий хлопок темно-синей рубашки, идеально сидящие джинсы, кожаные ботинки без единого пятнышка. Рыжие волосы парня были аккуратно уложены, но не залиты лаком — создавалось впечатление легкой, естественной небрежности. Глаза... глаза были небесно-голубые, чистые, и в них читалось не самодовольство, а легкое, едва уловимое волнение. Черты лица — острые, но не хищные, скорее, точеные. Он шагнул вперед и протянул Тильде букет. Не вычурные розы в целлофане, а нежные, пышные пионы, от которых по кухне тут же разлился тонкий, сладковатый аромат. — Миссис Миньярд, — его голос оказался тише, чем ожидал Эндрю. Спокойный, приятный баритон. — Очень рад познакомиться с вами лично. Спасибо, что пригласили. — О, какие красивые! — Тильда просияла уже искренней улыбкой. — Зови меня просто Тильда, пожалуйста. Проходи к столу. Эндрю, закусив губу, молча поставил пионы в керамическую вазу, стараясь не смотреть на троицу, усаживающуюся за стол. Он чувствовал себя лишним. — Ма, я к себе. — буркнул он, направляясь к лестнице. — Позови, когда посуду убирать. — Энди, — голос матери прозвучал тихо, но весомо. — За стол. Эндрю замер на первой ступеньке. Короткая внутренняя борьба закончилась, как всегда, поражением. Мама была его совестью, его якорем и его главным аргументом. Он тяжело вздохнул, вернулся и плюхнулся на свободный стул, уставившись в тарелку с салатом. — Мисс... Тильда, — Нил поправил сам себя, и на его щеках проступил легкий румянец. Он аккуратно положил салфетку на колени. — Мне, правда, очень интересно послушать ваши истории. Я уверен, работа стюардессы — это не просто перелеты, а целая жизнь, полная неожиданностей. Расскажете что-нибудь? Эндрю мысленно закатил глаза. «Льстец». Но в голосе парня не было подобострастия, только искренний, почти детский интерес. Он ковырял вилкой в тарелке, слушая вполуха мамин рассказ о посадке в шторм и экстренной помощи пассажиру. Нил слушал, затаив дыхание, задавал уточняющие вопросы и даже рассмеялся, когда Тильда рассказала забавный случай с попугаем в салоне бизнес-класса. Эндрю думал, что этот «цирк» закончится к девяти вечера. Каково же было его удивление, когда через три дня Нил снова оказался за их столом, а после ужина, когда часы пробили одиннадцать, Тильда сама предложила: — Нил, уже поздно, дорога обратно неблизкая. Оставайся, у нас есть гостевой диван в гостиной. Эндрю поперхнулся чаем. Нил заметно смутился, его щеки снова порозовели. Он бросил быстрый взгляд на Эмму, та ободряюще улыбнулась. — Если я не доставлю хлопот... — начал он неуверенно. — Никаких хлопот, — отрезала Тильда тоном, не терпящим возражений. Сейчас, сидя в своей комнате, Эндрю ненавидел весь мир. Из-за стены, отделяющей его спальню от комнаты Эммы, доносились приглушенные голоса и тихие смешки. «Хихиканья», как он их называл. Он сидел на полу, скрестив ноги, сжимая в одной руке смычок, в другой — скрипку. Ноты для этюда Паганини валялись под ногами, забытые. Он не мог сосредоточиться. Каждая нота, которую он пытался извлечь, звучала фальшиво, перебиваемая тихим счастьем за стеной. Его комната была полной противоположностью светлому, стерильному порядку, который любила Эмма. Темные стены, заваленный книгами и тетрадями письменный стол, на полках — ровные ряды книг вперемешку с коллекционными фигурками персонажей любимых вселенных. На кровати — горой наваленный плед ручной вязки, кривоватый, но безумно теплый. Спицы торчали из-под подушки, из-под кровати выглядывал клубок синей пряжи и пара носков, которые он так и не доносил до стирки. На тумбочке, помимо лампы с приглушенным светом, высилась стопка нот высотой с небольшой небоскреб — все, что он разучил за последний год. Здесь был его хаос, его личный, понятный только ему мир. И сейчас в этот мир врывалось чужое счастье. Эндрю отложил скрипку, потянулся за телефоном и открыл чат с Роландом. Мать запрещала это общение. «Ему тридцать, Энди. У него работа в ночном клубе. Это не та компания, которая тебе нужна». Но Роланд был его отдушиной. Владелец старого пикапа, с легкой улыбкой и полным отсутствием обязательств, он научил Эндрю гораздо большему, чем просто школьные предметы. Он научил его чувствовать себя желанным и свободным. Пальцы быстро застучали по экрану: «Роланд. Можно я приду? Я устал от всего этого дерьма. Пожалуйста». Он не имел ничего против самого Нила. Парень казался тихим и воспитанным, с манерами, которые были скорее приятны, чем навязчивы. Но сам факт, что этот рыжий незнакомец так легко вошел в их дом, в их жизнь, бесил Эндрю до скрежета зубов. Телефон завибрировал: «Привет, малыш. Конечно, заходи. Ты же знаешь, мои двери для тебя всегда открыты :)». Эндрю бесшумно, как тень, выскользнул из комнаты, накинул толстовку и ушел в ночь. До дома Роланда было двадцать минут быстрым шагом — обычная панельная девятиэтажка, обшарпанный подъезд, лифт с запахом сырости, четвертый этаж. Дверь открылась сразу, будто Роланд ждал. Эндрю шагнул внутрь и уткнулся лицом в его широкое плечо, вдыхая знакомый запах кофе, бензина и табака. — Привет, — выдохнул он, чувствуя, как напряжение начинает отпускать. — Привет, — Роланд мягко потрепал его по светлым вихрам. — Иди в душ, я там футболку оставил. Привычный ритуал. Горячая вода, чистая, пахнущая чужим порошком одежда, старый диван перед телевизором. Эндрю плюхнулся рядом с Роландом, поджав ноги, и достал телефон. Нашел чат с братом. Аарон, его вторая половина, его близнец, который сейчас был за сотни километров, в Германии, строил свою новую жизнь. Одно единственное предложение, полное усталости и горькой иронии, улетело в ночь: «Теперь и я хочу съебаться в Германию». Роланд не настаивал. Он вообще редко настаивал на разговорах, за что Эндрю его особенно ценил. Вместо этого он поднялся с дивана, прошел на крохотную кухоньку и через минуту вернулся с двумя кружками — себе черный кофе без сахара, Эндрю какао с маршмеллоу, которое тот обожал, но никогда не просил. Роланд просто запоминал такие вещи. Он опустился обратно на диван, поставил кружки на журнальный столик со следами от многочисленных чашек, и только тогда повернулся к Эндрю. В полумраке квартиры, освещенной лишь торшером в углу, его лицо казалось вырезанным из теплого камня. Внешность у Роланда была... цепляющей. Не правильной, не классически красивой, а именно запоминающейся, той, что остается под веками. Пепельно-русые волосы — результат работы мастера, а не подарок природы, как у Миньярдов — падали на лоб небрежной волной. Но главным были не они. Главным был рисунок на его лице. Четыре точки, образующие почти идеальный квадрат вокруг губ. Два пирсинга над верхней губой — «укус ангела», и два под нижней — «укус змеи». Металл мягко поблескивал, когда он говорил или просто двигал губами. В кругах проколов уже не было красноты, они зажили давно и прочно, став частью его образа. Называлось это сочетание «укус собаки» — и название подходило идеально, придавая лицу легкую дерзость, почти вызов. К этому добавлялись еще несколько проколов в ушах: от классических тоннелей-«пятерок» до крошечных лабретов вдоль хряща. А руки... руки Роланда были настоящим полотном. Татуировки разной степени завершенности покрывали предплечья, запястья, пальцы. Черно-белые эскизы, надписи, какие-то символы — Эндрю так и не научился читать этот узор, но любил водить по нему пальцами, изучая фактуру. — Эндрю, — голос Роланда выдернул его из рассматривания привычных, но таких завораживающих деталей. — Может, расскажешь, что произошло? Вопрос был задан мягко, без нажима. Роланд не давал им, не требовал исповеди. Ему действительно было интересно, почему блондин сбежал к нему посреди пятничного вечера, когда обычно семья собиралась вместе. Просто интересно, как человеку может быть интересно самочувствие друга. Эндрю отхлебнул какао. Горячо, сладко, по-детски уютно. Он вздохнул и откинул голову на спинку дивана, глядя в потолок с одной перегоревшей лампочкой в люстре. — У сестры новый парень, — сказал он в потолок. — Рыжий. Вежливый. С манерами. Маме пионы подарил и слушал её истории про полеты с таким видом, будто это Шекспир в её исполнении. Роланд хмыкнул, помешивая кофе. — Звучит как приличный молодой человек. Тебе чем не угодил? — Тем, что он теперь будет приходить к нам каждый день, — Эндрю повернул голову к Роланду. В ореховых глазах плескалась усталость. — Эмма не умеет иначе. Сначала это "просто познакомиться", потом "он останется на ночь", а через месяц он будет жить в гостиной и я не смогу даже на кухню выйти без того, чтобы наткнуться на их воркование. Она никогда не считалась с моим пространством. Никогда. Роланд слушал молча, и это было лучше любых слов. Он просто кивнул, давая понять, что слышит. — А мама? — спросил он, когда пауза затянулась. — Мама сказала, что раз Эмма настаивает на знакомстве, значит, у них серьезно. — Эндрю скривился, будто лимон разжевал. — Я просил Кевина позвать — она отказала. Потому что он "мешает сестре учиться". Кевина, с которым мы дружим с первого класса! А этот рыжий, Нил, появился три недели назад и уже член семьи. — Братан, — Роланд поставил кружку и чуть повернулся к нему, опираясь локтем о спинку дивана. — Ты злишься на Нила или на то, что мама с Эммой опять решают за тебя? Эндрю дернулся, как от удара. Роланд умел видеть корень, даже когда сам Эндрю упорно цеплялся за верхушки сорняков. — На ситуацию, — буркнул он после паузы. — На то, что меня никто не спрашивает. На этот грёбаный... цирк. А Нил... — он запнулся, вспоминая голубые глаза и легкий румянец на щеках парня за ужином. — Нил нормальный, наверное. Стеснительный даже. Вежливый. Слушал маму про шторм и экстренную посадку так, будто это самое интересное, что он слышал в жизни. Не перебивал, не пытался умничать... Это бесит еще больше! Роланд рассмеялся — тихо, скорее выдохнул смешком. — То есть он не козел, и это проблема? — Проблема в том, — Эндрю сел ровно, уставившись в темный экран телевизора, — что он хороший. И теперь он точно застрянет в нашем доме. Мама таких любит. Эмма таких любит. А я... — А ты опять останешься один в своей темной комнате со скрипкой и вязанием, — закончил за него Роланд. Без насмешки. Скорее, констатируя факт. Эндрю промолчал. Пальцы сами потянулись к рукаву толстовки Роланда, к краю татуировки, выглядывающей из-под ткани. Черные линии, плавно переходящие в серые тени. Роланд позволил, даже чуть подвинулся, чтобы удобнее было. — Аарону написал, — тихо сказал Эндрю, не отрывая взгляда от татуировки. — Что тоже хочу в Германию съебаться. — И что он? — Пока молчит. У них там ночь, наверное. Или учится. Он же у меня умный, в медицинский собирается. А я... — А ты тоже умный, — перебил Роланд спокойно. — Просто пока не решил, куда приложить этот ум. Юридический, скрипка, вязание... Ты разный, Энди. Это не минус. Эндрю поднял глаза. В полумраке лицо Роланда с его пирсингом и татуировками казалось почти инопланетным, чужим. Но глаза — обычные, человеческие, чуть усталые — смотрели тепло. — Можно я сегодня останусь? — спросил Эндрю, хотя ответ знал заранее. — Ты же знаешь, — Роланд улыбнулся, и металл на губах блеснул. — Мои двери всегда открыты. Особенно для блондинов с кризисом семейной жизни. — Иди ты, — беззлобно огрызнулся Эндрю, но на губах против воли появилась улыбка. Он допил какао, поставил кружку на пол рядом с диваном и придвинулся ближе к Роланду, утыкаясь носом в его плечо. Пахло кофе, мятной жвачкой и чем-то родным, что Эндрю не мог объяснить словами. Роланд не спрашивал больше ничего, просто положил руку ему на затылок, перебирая светлые пряди. Где-то далеко, в его собственном доме, сестра ворковала с новым парнем, мама мыла посуду и радовалась, что дочь наконец нашла "серьезного" молодого человека. А здесь, в тесной двушке на четвертом этаже панельной девятиэтажки, Эндрю чувствовал себя в безопасности. Здесь его принимали любым — злым, усталым, несправедливым, обиженным. И не просили ничего взамен. Эндрю приподнял голову, встречаясь с Роландом взглядом. В полумраке квартиры пепельные волосы старшего парня отливали серебром, а пирсинг на губах поблескивал, притягивая внимание. Миньярд не стал сопротивляться этому притяжению — потянулся вперед, затягивая Роланда в мягкий, неторопливый поцелуй. Было приятно. Не пьяно-страстно, как иногда случалось между ними, а именно приятно — тепло, уютно, по-домашнему. Металл украшений холодил губы, но сам Роланд был горячим, живым, настоящим. Эндрю чувствовал под пальцами ткань его футболки, а под ней — расслабленные мышцы. Роланд не пытался углубить поцелуй, не торопил события. Просто отвечал, позволяя Эндрю вести. Когда лёгкое головокружение от нехватки воздуха стало слишком явным, Эндрю оторвался от чужих губ. Секунду помедлил, глядя в глаза напротив, а потом со вздохом полностью завалился на Роланда, укладывая голову ему на грудь. — Тяжелый, — беззлобно прокомментировал Роланд, но руки его легли на спину Эндрю, придерживая, не давая скатиться. — Молчи, — пробормотал Эндрю в ткань футболки. Глаза уже слипались. Сказывались и поздний час, и эмоциональные качели вечера, и это тепло, исходящее от Роланда, действующее лучше любого снотворного. Он чувствовал, как под щекой ровно бьется сердце старшего. Как пальцы Роланда продолжают машинально перебирать его волосы — успокаивающий, привычный жест. Где-то на периферии сознания мелькнула мысль, что надо бы почистить зубы, надо бы перебраться на кровать, а не засыпать на диване... Но тело уже не слушалось. — Отключаешься? — тихо спросил Роланд, голос его звучал откуда-то сверху, приглушенно. — Ага... — выдохнул Эндрю, проваливаясь в сон. Последнее, что он осознал — как Роланд осторожно поправил сползающий с дивана плед, укрывая его плечи. И тихий, едва слышный смешок: — Спи, блондинчик.