валенсийское солнце в моем кармане

Миссис Уизли налетела на меня как цунами. Я даже охнуть не успел, как оказался зажат в этих в тисках. Она была везде: ее руки обнимали, гладили мои волосы — наверняка на ощупь они сейчас как солома после испанского солнца и морской соли, — потом она снова меня встряхивала, тягала за щеки и опять прижимала к себе. Я стоял, растянув рот в дурацкой улыбке, и просто дышал ее духами и запахом выпечки. Просто стоял и не мог перестать улыбаться, потому что вернулся домой. Не в том смысле, что вернулся в почтовый индекс Лондона, а в том, что я снова дома. — Ох, Гарри, — она чуть отстранилась, тяжело дыша. — Как же ты окреп. Совсем заматерел там, плечи-то какие... Сильный стал, настоящий мужчина. Я виновато улыбнулся и чуть ослабил хватку. Похоже, я действительно переборщил, когда обнял ее в ответ. Откровенно говоря, я к женщине в последний раз прикасался, когда прощался с Гермионой и Джинни – тупо разучился рассчитывать силу. Придется заново учиться быть нежным, а то переломаю тут всем ребра на радостях. Меня тут же, без лишних церемоний, затолкнули на кухню. Стул привычно скрипнул под моим весом, а перед глазами замелькали тарелки. Столько еды я не видел со дня святой Аны в Испании. Пироги, котлеты, запеченная курица, рагу, какие-то булочки... У меня даже в глазах зарябило. — Ешь-ешь, — распорядилась миссис Уизли, выставляя передо мной кружку с чаем с молоком (такого размера, что в ней можно было утопить сову), — Смотреть тошно, одни кости. Что это за загар такой? Ты там вообще в помещении бывал? Или только на солнце валялся? Я послушно вгрызся в пирожок с почками; с таким энтузиазмом, будто меня и правда не кормили. Боже, как вкусно. Куда там их эмпанаде... Хотя, стоп. Если я сейчас съем всё это, я просто не смогу встать. А мне еще вещи разбирать и читать тонну нудной литературы... Интересно, Рон специально оставил меня на растерзание своей маме? Знал ведь, что она меня из-за стола не выпустит, пока я не стану размером с Хагрида. Я оглядел кухню. В Норе всё было по-старому: часы со стрелками-членами семьи, гора посуды в раковине, которая мылась сама собой. Но за этим привычным уютом я кожей чувствовал какое-то напряжение. Молли улыбалась, но глаза у нее были опухшие. Я медленно жевал, глядя на стрелку Артура. Она замерла на «смертельной опасности», и это мне совершенно не понравилось. Желудок уже намекал, что пора бы и честь знать, но как тут остановишься, когда миссис Уизли смотрит на тебя такими глазами? Ей явно нужно было на что-то отвлечься, и я очень удачно подвернулся под руку. Или под противень – тут как посмотреть. Пришлось выкладывать всё. Вообще всё. Конечно, я писал ей письма — ответственно раз в две недели исправно гонял почтовых сов через Ла-Манш, — и мы иногда созванивались через зачарованные зеркала (боже, купите этой женщине мобилку!), но это совсем не то. Молли нужно было видеть мои жесты, слышать интонации и, кажется, лично убедиться, что я не пропил совесть в испанских барах. Я честно отработал за троих: съел целых три пирожка, куриную ножку, половину тарелки рагу и полирнул все это четырьмя кружками чая — после него, наверное, буду видеть сквозь стены. О, ну и в красках расписал свою жизнь в Валенсии. Некоторые моменты, особенно про задержание придурков-контрабандистов на побережье, пришлось рассказывать дважды. Она ахала, прижимала руки к щекам, и на мгновение тень от болезни Артура в ее глазах становилась чуть светлее. Интересно, она заметила, что про Хави я говорю как-то обтекаемо? Я вроде и не скрывал ничего – справедливости ради, все-таки некоторые моменты решил упустить, – но дома рассказывать про наши взаимоотношения было как-то странно. Как будто я пытаюсь объяснить вкус апельсина человеку, который всю жизнь ел только яблочные пироги. — И что, прямо на пляже? Среди бела дня? — переспросила она, подкладывая мне четвертый пирожок, который я уже физически не знал, куда девать. — Прямо там, миссис Уизли. Они думали, что если нацепят магловские панамки, их никто не узнает. Я заставил себя откусить еще кусочек. В голове немного шумело от избытка кофеина и бесконечных разговоров. Я ловил себя на мысли, что уже автоматически подстраиваюсь под ритм этого дома. Испанская расслабленность выветривалась, уступая место этому суетливому, родному и немного давящему теплу. Но чем больше я болтал, тем сильнее росло внутреннее беспокойство. Я заполнял тишину словами, как будто строил баррикаду, чтобы не спрашивать о главном.  Мы просидели внизу еще пару часов, пока сверху не донесся какой-то шорох. Молли тут же сорвалась с места, взметнув подолом юбки, и через минуту вернулась с робкой улыбкой:  — Проснулся, но не думаю, что это надолго… Спальню заливало закатным солнцем. Шторы были раздвинуты настежь, а в воздухе висел тяжелый, сладковатый запах благовоний. Артур лежал под толстым шерстяным одеялом, и на фоне этих ярких лоскутков он казался совсем крошечным. Я подошел к кровати, на каком-то подсознательном уровне пытаясь не тупотеть ногами по деревянному полу. Положил руку ему на плечо. Под пальцами была только тонкая ткань пижамы и кости. Черт, он выглядел старше не на пять и даже не на десять лет. Смертельно бледная кожа, волосы, потерявшие свой рыжий блеск и ставшие какими-то тусклыми. — Гарри... — голос у него был тихий, надтреснутый, но в глазах сразу вспыхнули знакомые искорки. — Ты посмотри на него, Рон. Он же стал... шире в два раза. Боже, а почему ты такой темный? Рон, ты уверен, что это мой мальчик, а не какой-нибудь испанский самозванец?  Он попытался приподняться на локтях, и я тут же осторожно надавил ему на плечо, заставляя лечь обратно. — Лежите уже, «самозванец», — я заставил себя улыбнуться, хотя в горле встал колючий ком. — Как вы? Молли говорит, вы решили отдохнуть от Министерства и свалить всю работу на Перси? — Если бы, — Артур слабо усмехнулся, стараясь звучать уверенно. Он явно видел, как я на него смотрю, и всеми силами пытался казаться бодрее, чтобы я не начал нервничать еще больше. — Просто небольшая слабость, Гарри. Старость — штука такая, знаешь ли. Сегодня полежу, а завтра, глядишь, уже буду разбирать тот магловский тостер, который мне принес Диггл. — Пап, врачи сказали — никаких тостеров, — встрял Рон. Он стоял у изножья кровати, сцепив пальцы в замок. — И никакого тебе Министерства, понял? Артур махнул рукой, но движение вышло коротким и слабым. Он снова перевел взгляд на меня. — Рассказывай. Как там Испания? Ты правда ловил преступников на летающих лодках, или Рон меня обманул? Я присел на край кровати. Видел, как дрожат его пальцы на одеяле, и как тяжело ему дается каждое слово, но он упрямо продолжал улыбаться. Мой не-отец до последнего собирался играть роль для восьмого не-сына, даже если у него не хватало сил просто держать голову прямо. — Почти правда, Артур. Правда лодки были обычные, а вот заклинания у них — сплошная экзотика. Я начал рассказывать какую-то ерунду про климат и смешные привычки испанских коллег, а сам лихорадочно соображал: что же с ним на самом деле происходит? Магическое истощение не превращает сильного волшебника в тень за один месяц.  Артур слушал, но я видел, что его больше занимает мой загар, чем мои байки. Он слабо улыбнулся и чуть сжал мое плечо. — Рон сказал, ты два месяца пороги обивал, чтобы перевод получить, — тихо произнес он, и в его голосе промелькнула тень вины. — Не стоило тебе так мучиться из-за старика, Гарри. Испания тебе к лицу. Я почувствовал, как внутри шевельнулось раздражение — не на него, а на всю эту ситуацию. Если бы он знал, скольких чиновников в Мадриде и Лондоне мне пришлось убедить, чтобы они зашевелились. Два месяца бюрократического ада, бесконечных созвонов через камин (господи, как я ненавижу созвоны через камин, и вы купите себе уже мобилки!) и взяток в виде хереса, лишь бы оказаться здесь. — Стоило, Артур. Если в моем родном городе люди начинают впадать в кому, я не буду сидеть под пальмой и ждать, пока само рассосется. Я замолчал, подбирая слова.  — Тебе стало плохо прямо на работе или дома? — спросил я, глядя ему в глаза. — Что-то изменилось? Артур тяжело вздохнул и отвел взгляд к окну. — В том-то и дело, Гарри, что в Министерстве ничего не поменялось, — Артур чуть пошевелился под одеялом, устраиваясь поудобнее. — Все как раньше. Те же лифты, те же отчеты, те же рожи в коридорах. Поэтому и странно, что люди слегают пачками, как по расписанию. Я придвинул стул поближе. Мозг уже привычно начал раскладывать информацию по полочкам. — Погибших пока нет, — вставил Рон, ковыряя заусенец на пальце. — Но те, что слегли одними из первых, – в коме. Целители называют это «стабильным состоянием», но это просто красивое слово для тупика. — И сценарий всегда один и тот же, — Артур вздохнул, глядя в потолок. — Сначала просто наваливается слабость. Списываешь на погоду, или на возраст, или еще на что. Потом замечаешь, что магия будто барахлит. Потом замечаешь, что самые простые чары срабатывают через раз. Люмос горит тускло, палочка в руке кажется тяжелее. Магия будто истончается, что ли. Ты начинаешь спать всё больше. Сначала по десять часов, потом по пятнадцать. А потом просто не открываешь глаза. Я слушал его и крутил в голове одну и ту же мысль. Если отбросить всю мистику, картинка вырисовывалась довольно техническая. Это не было похоже на яд или проклятие — те действуют грубее. Скорее уж это «нечто» – вещество, ритуал, паразит? – влияло напрямую на магическое ядро. Как будто кто-то нашел способ прикрутить фитиль у лампы. Оно не выжигало магию, оно ее просто подавляло, заставляя ядро медленно затухать. Нет энергии — нет бодрости. Нет бодрости — тело уходит в спящий режим, чтобы не погибнуть. — Как будто что-то высасывает жизнь, но делает это так осторожно, что ты даже не успеваешь испугаться, — прошептал Артур. Я раздраженно повел плечом Внутри закипало привычное нетерпение. Понятно, что в Министерстве не идиоты. Наверняка и Кингсли, и авроры, и — уж точно — Дятел давно поняли, по какому механизму идет удар. Очевидно же, что магия гаснет.  — Артур, вспоминайте, — я подался вперед, положив локти на колени. — Любая мелочь. Что-то, что показалось странным, неважным, глупым. За день, может два, до того, как стало плохо. Может, запах? Или звук? Брали ли кого-то новенького перед первым случаем болезни? Артур нахмурился, его немного взгляд затуманился. Он долго молчал, и я уже подумал, что он сейчас просто уснет, не выдержав напряжения. — Знаешь... — он вдруг сфокусировался на мне. — Перед тем как я почувствовал себя нехорошо, я почувствовал, как пульсирует пол. Странное такое ощущение, будто под ногами бьется огромное сердце. А потом запульсировал и воздух. Я замер, даже дышать перестал. — Пульсировал? — переспросил я. — Да. Быстро так, ритмично. Будто волна прошла сквозь стены. И почти сразу всё закончилось. Я еще подумал, что, может, в Отделе Тайн опять что-то взорвали. А на следующий день у меня началось это головокружение. Я откинулся на спинку стула, чувствуя, как в голове со щелчком встает на место первый фрагмент пазла. Хорошо. Это уже что-то реальное. С этим хотя бы можно работать. Магия никогда не пульсирует просто так. Сколько я себя помню, магия течет. Она может переливаться, может затапливать, может ударить как таран, но она — поток. Жидкая энергия. Пульсация — это признак чего-то искусственного. Это ритм механизма. Какого-то огромного, невероятно мощного магического устройства, которое дает залп. — Мы разберемся, Артур, — я заставил свой голос звучать максимально уверенно, хотя в груди всё сжалось от вида его белых, почти прозрачных пальцев на одеяле. — Я уже понял, куда копать. Считайте, что я уже на хвосте у этой дряни. Я накрыл его ладонь своей, стараясь улыбаться как можно увереннее. Она была пугающе прохладной. — Вам еще внуков воспитывать, в конце-то концов! Так что как представитель аврората я запрещаю вам впадать в эту свою кому, вы меня поняли? Артур хрипло, дребезжаще рассмеялся, и этот звук полоснул по нервам, как Диффиндо. Он смеялся, искренне радуясь моей шутке, а мне в этот момент хотелось просто позорно разрыдаться, уткнувшись в это старое одеяло. Потому что передо мной лежал человек, который заменил мне отца, и он буквально исчезал, превращался в прозрачный набросок самого себя.

***

Я вернулся на Гриммо почти ночью. В доме было так тихо, что я слышал собственное дыхание, и это бесило. В Валенсии за окном всегда кто-то орал, сигналил, курил или пел, а тут — только пыль и скрежет старых половиц. Разбирать вещи оказалось тошно. Я вывалил на кровать льняные рубашки, которые еще пахли кондиционером для белья Хавьера и соленым морем, и на мгновение просто замер, тупо глядя на них. Они выглядели дико в этой серой комнате. Закончив, я просто рухнул на кровать и достал телефон. Магловская трубка казалась тяжелой. Просто нажать на кнопку и услышать его голос. Услышать, как он скажет «Hola, mi corazón», и на секунду представить, что я всё еще там, на террасе, а не здесь, в окружении паутины и умирающих друзей.  Я смотрел на темный экран и прикидывал: если позвонить Хавьеру сейчас, что я скажу? «Привет, я тут как в старом склепе, Артур умирает, а мой не-бывший подкинул мне тетрадку, с помощью которой мы в школе трахались»? Хреновый план. Мы договорились не держать друг друга, не ныть и не страдать. Но страдать хотелось, причем громко и надрывно. Если я сейчас нажму «вызов» – просто не смогу положить трубку. Буду звонить завтра, послезавтра, и это превратится в пытку для нас обоих. Я ведь понятия не имею, когда выберусь из этого лондонского болота. И выберусь ли вообще. — Блять, — я отбросил телефон в сторону. Сходил в душ, смыл с себя дорожную грязь и переоделся в старые треники и футболку – стало чуть легче, но дом всё равно давил. Я подошел к кровати, постоял пару минут, бездумно разглядывая пустую стену, а потом вспомнил про фото в кармане куртки. Достал палочку, прицелился и коротким взмахом приклеил снимок над изголовьем. Заклинание легло мягко, фото присосалось к обоям намертво. Я посмотрел на Хавьера. Ну вот. Теперь в этой комнате хотя бы на один процент меньше шансов сдохнуть от тоски. Потом вернулся в гостиную и зажег лампы. Разгребать отчеты после гастрономической атаки Молли и перелета было такой себе идеей, конечно, но мысли о Хави и звенящая тишина Гриммо заставляли меня искать хоть какое-то занятие. Я выудил из стопки пачку бумаг, но сосредоточиться не получалось. Взгляд то и дело соскальзывал в сторону. Черный дневник лежал на самом верху, как граната с выдернутой чекой. Бесил одним своим видом. Том явно рассчитывал, что я ему напишу или – прости господи, – потрогаю. — Перебьешься, — я сжал переносицу под очками. Терпеть не могу, когда мной пытаются манипулировать. Тем более через вещи, с которыми связано слишком много лишнего. — Кикимер! — позвал я. Эльф появился мгновенно, с тихим хлопком. Он всё еще выглядел обиженным из-за похлебки, но уши преданно дернулись. — Возьми это, — я указал на дневник, стараясь к нему больше не прикасаться. — Отнеси мистеру Дятлу. Прямо сейчас. Верни лично в руки и скажи, что у меня достаточно макулатуры. Кикимер напряженно моргнул, но спорить не решился. Он аккуратно – почти благоговейно? – прижал тетрадку к своей костлявой груди и с таким же тихим хлопком исчез. Воздух в комнате будто сразу стал чище, когда блядский дневник наконец-то перестал мельтешить перед глазами. Я наконец вытянул первый отчет из папки и углубился в чтение. Сумбурные показания, протоколы допросов, выписки из медицинских карт. Через час меня начало подташнивать. И дело было не в переедании. На бумаге всё выглядело сухо: «объект А потерял сознание в 14:37», «объект Б жаловался на головокружение». Но за этими буквами стояли живые люди. Я видел фамилии людей, с которыми учился, которые когда-то улыбались мне в Хогсмиде, с которыми я соревновался в квиддиче. Теперь все они превратились в список спящих красавиц. Когда читаешь такое про каких-то там человеков — это работа. А когда понимаешь, что завтра можешь увидеть в этом списке Рона или Гермиону — это выбивает из колеи. Я откинулся на спинку дивана и уставился в потолок. В голове всё еще стояло Артурово «Пол пульсирует». Если это механизм, то он должен где-то находиться. И кто-то должен его включать. В Министерстве, набитом аврорами, провернуть такое под носом у всех — это надо быть либо гением, либо... Реддлом. — Только попробуй, блять, — вышло больше похоже на шипение. Я продолжал вчитываться в сумбурные показания какого-то клерка из департамента регулирования популяций драконов, когда за спиной раздался знакомый хлопок. — Хозяин Гарри, — проскрипел Кикимер; я даже не обернулся. — Мистер Дятел, которого-хозяин-Гарри-считает-невероятно-милым-когда-он-хмурится, сказал, что хочет, чтобы дневник остался у хозяина Гарри. Я подавился кофе так сильно, что остывшая жидкость пошла через нос. Кашляя и вытирая глаза, я медленно развернулся к домовику. — Что он сказал? И кем я его считаю? Кикимер стоял посреди гостиной, прижимая тетрадку к груди так, словно это был святой Грааль. На его морщинистом лице застыло выражение глубочайшей серьезности. — Мистер Дятел, которого-хозяин-Гарри-считает-невероятно-милым-по-утр... — послушно повторил эльф. — Не всрался мне этот дневник! — рявкнул я, вскакивая. — Я тебе что приказал? Отдать! Вернуть! Избавиться! Давай живо обратно. Кикимер ворчливо поджал губы и посмотрел на меня как на умалишенного. — Мистер Дятел, чьи-пальцы-хозяин-Гарри-считает-очень-сексуальными, сказал, что не примет его назад. Хозяин Гарри теперь владеет половиной души мистера Дятла, которого-хозяин-Гарри-находит-очень-привлекательным-в-лунном-свете. Я замер, чувствуя, как лицо заливает пунцовая краска. У меня даже зубы заскрипели. Он не просто внушил что-то эльфу, он явно заставил его выучить список самых идиотских и смущающих фраз, которые только мог придумать его извращенный мозг.  — Заткнись! — процедил я сквозь зубы. — Никаких пальцев. Никакого лунного света. Просто пойди и швырни тетрадку ему в лицо! — Мистер Дятел, — продолжал Кикимер, игнорируя мою истерику, — чьи-губы-хозяин-Гарри-считает-верхом-совершенства, предупредил, что если Кричер оставит дневник без присмотра, мистер Дятел, который-очень-нравится-хозяину-Гарри, очень огорчится. А хозяин Гарри, как известно Кричеру, очень не любит, когда мистер Дятел огорчен, ведь-тогда-тот-перестает-так-обворожительно-улыбаться. — Я сейчас сам его огорчу! — взревел я, хватаясь за подушку, чтобы не запустить в эльфа чем-нибудь потяжелее. — Кикимер, это приказ! Вернись и оставь там эту блядскую тетрадку! На столе, под столом, в жопу ему ее трансгрессируй — мне плевать! — Мистер Дятел, который-по-словам-хозяина-Гарри-пахнет-как-сама-магия-и-немножко-дорогим-пергаментом, сказал, что накажет Кричера, если Кричер попробует оставить дневник, — выдал эльф со скорбным вздохом. — Мистер Дятел, который-соскучился-по-своему-львенку сказал, что хозяин Гарри слишком импульсивен, но это именно то, что делает хозяина Гарри таким… — Кикимер побледнел (хотя куда уж больше), — аппетитным. Аппетитным. У меня в глазах потемнело. Я представил, как Том сидит в своем кабинете, попивает свой чай и с наслаждением представляет, как я тут сейчас бьюсь в конвульсиях от ярости. — А-а-а-а-а-а-а-а! — я просто заорал в потолок, чувствуя, как во мне просыпается всё безумие рода Блэков сразу. Я был готов кусать ковер. — Уйди! Скройся! Вон! Кикимер, решив не дожидаться, пока я перейду к рукоприкладству, мгновенно исчез с громким хлопком. Дневник при этом аккуратно приземлился на диванную подушку прямо рядом со мной. Я рухнул обратно, закрыв лицо руками. В ушах всё еще стояло это «аппетитный» и «пальцы». — Сука ты, — простонал я в ладони, а потом всё-таки убрал их от лица. — Клянусь, я вырву тебе твой обворожительный язык. Я сидел, буравя взглядом эту блядскую черную книжку. Реддл всегда был мастером выводить меня из себя, но использовать для этого моего собственного домовика — это уже за гранью. — Ну все, блять. Посмотри, как я соскучился, — процедил я сквозь зубы. Я схватил дневник с подушки. Кожа переплета была до омерзения гладкой, почти живой на ощупь. В голове всплыли картинки из школы, когда я ее гладил и пальцами... Тьфу, блять! Я рывком поднялся и подошел к камину. Угли ярко горели, обдавая лицо сухим жаром. Без лишних раздумий я швырнул тетрадку в самый центр костра. — Ух, блять, — бросил я, хватая кочергу. Я с силой прижал дневник к углям, наблюдая, как пламя начинает лизать края. Кожа зашипела, по комнате поплыл едкий запах гари. Внутри ворохнулось какое-то дикое, злое удовлетворение. Четыре с половиной года я пытался вытравить его из своей головы, а он возвращается и первым же делом лезет мне в трусы через эльфа? Ну уж нет.  Прошла секунда, две, пять, а потом меня как дернуло. В груди внезапно стало тесно, а по позвоночнику пробежал холод. Я замер, не отрывая взгляда от плавящегося переплета. В голове сама собой выстроилась логическая цепочка. Эта вещь — не просто тетрадка. Это часть его. Он влил в нее столько своей магии, что связь стала физической. Если он чувствует, когда я просто касаюсь обложки... то что он чувствует сейчас? Картинка возникла сама собой: Том, сидящий в своем идеальном кабинете, внезапно хватается за горло. Его легкие наполняются дымом, а кожа начинает гореть так, будто его засунули в духовку. — Да блять, — прошипел я. Я отбросил кочергу и, даже не подумав достать палочку, полез руками прямо в огонь. Рассудок просто отключился, остался только тупой инстинкт, что ему больно и это надо прекратить. Жар лизнул ладони мгновенно. Я выхватил дневник из каминного пекла, обжигая подушечки пальцев, и отшвырнул его на каменную кладку подальше от углей. — Поттер, ты конченый дебил, — прохрипел я, тряся обожженной рукой. Сердце колотилось в ребра, как бешеное. На кончиках пальцев кожа горела так, что хотелось ее содрать. Я растерянно смотрел на свои руки, потом на тетрадку. Она была обуглена с одного угла, обложка пошла пузырями, но в целом — выжила. Меня трясло от бешенства. Не на Тома, а на самого себя. Как я вообще до этого додумался? Почему я, опытный боец, засунул руки в камин ради человека, который ни в хуй меня не ставит? Ответ был очевидным и оттого — тошнотворным. Я просто не хотел делать ему больно. Даже такому Реддлу. Даже после тупых эпитетов, которые выдал Кикимер. Даже после блядского Малфоя в толчке на третьем этаже. Мое тело среагировало раньше, чем я успел вспомнить, что я на него злюсь. Эта невидимая цепь между нами никуда не делась, она просто растянулась на три тысячи километров, а теперь сжалась обратно и пизданула меня по руками. — Заебал! Как же ты меня з-а-е-б-а-л! — выкрикнул я, чувствуя, как лицо пылает то ли от жара камина, то ли от унижения. Я развернулся и быстрым шагом направился на кухню, на ходу вытирая уцелевшей рукой капли пота со лба; нужно было сунуть руки под ледяную воду. Испанское спокойствие сдохло и воскресать не собиралось. — Кикимер! — заорал я на весь дом, вваливаясь в кухню и включая кран. — Принеси мазь от ожогов! — я подумал секунду, а потом добавил чуть тише: — Пожалуйста.