валенсийское солнце в моем кармане

Следующие несколько дней превратились в бесконечный цикл из архивной пыли, остывшего кофе и строчек, которые к вечеру начинали плыть перед глазами. Если бы министерская макулатура была хоть немного обтекаемой, я бы в ней уже ебаным топором ко дну пошел. В архивах пахло плесенью и целлюлозой. Я сидел там до последнего, покидая Министерство только на ночь, чтобы немного поспать (и когда я говорю немного, я имею в виду действительно немного). Руки, слава Мерлину, заживали быстро — спасибо мазям Кикимера и наследственной способности организма заживлять раны как на собаке, — но розовые пятна на пальцах каждое утро напоминали о том, какой я идиот. Сегодня я психанул. Читать сухие отчеты больше не было сил. Я вытребовал у перепуганного стажера огромный чертеж здания Министерства — со всеми его уровнями, подсобками и даже вентиляционными шахтами. Левитировав этот рулон к стене, я прилепил его Коллопортусом и достал коробку с разноцветными кнопками, которые свистнул у Гермионы из кабинета. Она бы, конечно, предпочла, чтобы я для начала спросил, но ее ведь не расстроит то, о чем она не знает, так? Я начал отмечать на схеме места, где пострадавшие были в момент пульсации. Артур — атриум, уровень первый. Кларк из драконьего отдела — лифтовой холл, уровень четыре. Боунс из департамента транспорта — женский туалет, уровень шесть. Кнопка за кнопкой. Синие, красные, желтые. Я вбивал их в стену с таким остервенением, будто надеялся, что они проткнут того, кто всё это заварил. Закончив, я отошел на пару шагов назад, вытирая вспотевший лоб тыльной стороной ладони. В глазах рябило от россыпи цветных точек, но общая картинка проступила мгновенно. Они не были разбросаны хаотично. Они прочерчивали почти идеально ровную вертикальную линию, проходящую сквозь всё здание — сверху донизу. Настолько много людей попало под удар именно в этой зоне, что на чертеже это выглядело как след от гигантского шампура. И уже от этой четкой линии в стороны расходились другие точки, но их было гораздо меньше. Будто источник находился где-то прямо на этой оси — либо в самом низу, либо на самой вершине, а его действие просто рассеивалось по этажам, как круги по воде, будто постепенно затухая. В самом низу, рядом с архивом, был Отдел тайн – тут всегда все не слава богу. Прямо над ними — Отдел транспорта и Департамент спорта. Здесь был настоящий эпицентр: кнопок натыкано столько, что самого чертежа почти не видно. Пострадавших — тьма. Видимо, те, кто ближе к земле, огребают первыми. Я повел пальцем выше. Отдел магического образования и Департамент регулировки катастроф. Тут потери уже чуть меньше, но всё равно прилично. Линия уверенно ползла вверх, прошивая этаж за этажом. Департамент международного сотрудничества, Департамент правопорядка — а вот и мой гадюшник… Дальше шел Визенгамот. Там потери были минимальными. Старые хрычи в мантиях, видимо, обладали либо слишком паршивой магией, чтобы ее было интересно высасывать, либо их защищали какие-то древние протоколы. А над ними уже располагалась самая верхушка. Министр, его замы, элита. Я отстранился, скрестив руки на груди, и криво усмехнулся. — Что ж. Верхушка у нас, как обычно, в шоколаде. За исключением Яксли и Бута с его секретаршей, конечно, которые сейчас полировали койки в Мунго, в главных кабинетах царило удивительное спокойствие. Они там и так в полном порядке, можно даже не лезть — сытые, довольные и, судя по всему, неприкасаемые. Картина вырисовывалась паршивая. Источник либо зарыт в недрах Отдела тайн, либо это какой-то ебаный вертикальный стержень, который работает избирательно, выкашивая среднее звено и работяг, но не трогая тех, кто сидит на самом верху. Я поправил очки, чувствуя, как в затылке начинает привычно ныть. В архиве было душно, а этот чертеж на стене теперь выглядел не как план здания, а как прицел. Я уже хотел отвернуться, как вдруг по затылку будто молоточком ударило. Легко так, но до тошноты четко. Вместо Яксли сейчас Том. Вместо Кингсли, технически, — тоже он. И еще вместо десятка людей, которые уже не сидят в кабинетах прямо над эпицентром этой пульсирующей хрени. — Сука работящая, — выдохнул я, и сердце пропустило удар. Если эта вертикаль высасывает магию, то Реддл сидит на самом острие. И плевать, что он сильный, плевать, что он темный маг в завязке — эта дрянь не выбирает жертв по чистоте крови или количеству проклятых врагов. Я сорвался с места прежде, чем успел оформить эту мысль в полноценное «нахера». Бежал по коридорам архива, распугивая пыль, а в голове стучало: «С ним всё хорошо. Что ему сделается?». Он же наполовину состоит из наглости, а на вторую — из чистого высокомерия. Такую броню ни одна пульсация не пробьет. — Ну помрет и помрет, чего бубнить-то, — прохрипел я себе под нос, врываясь на лестничную клетку. — Не велика потеря для магической Британии. Одним Дятлом меньше. Но ноги продолжали нести меня наверх. Я игнорировал лифты — эти консервные банки ползали слишком медленно, — и перескакивал ступеньки одну за одной. Второй этаж, третий, четвертый... Легкие сжимались, в горле разлился привкус металла. С каждым пролетом я с нарастающим неудовольствием думал, что бросить курить всё-таки стоит. Выкуренные сигареты на пляже выходили мне боком прямо сейчас, когда нужно было взлететь на самый верх этого министерского ада. Я не понимал, почему я бегу. Я вроде как должен был радоваться, что Реддл под ударом. Это решило бы половину моих проблем. Но перед глазами стояли и пальцы, и Кикимер, скрипящий про лунный свет. Вылетев на нужный этаж, я едва не выломал дверь плечом. Легкие горели так, будто я наглотался битого стекла, а перед глазами плясали серые пятна. Я ввалился в – боже, а какого хрена он такой большой? я тоже такой хочу! – кабинет Яксли и чуть не споткнулся о край ковра. В нос ударил запах бергамота и грозы. Знакомый до зуда, блять. Хавьер пах апельсинами и морем, и это было здорово, понятно и правильно. Но стоило этому запаху ударить в нос, как все четыре с половиной года нормальной жизни просто нахер ластиком стерло. Обидно? Нет, сука, это было по-настоящему унизительно. Том сидел за массивным столом, идеально прямой, словно и не было никакой пульсации, высасывающей жизнь из этого здания. Он медленно поднял взгляд от документов и выгнул бровь. Ни тени усталости, ни намека на то, что он сейчас упадет в обморок, как половина отдела транспорта. Я замер, одной рукой вцепившись в дверной косяк, а вторую беспомощно выставив перед собой. Хотел что-то сказать, но из горла вырвался только сиплый, свистящий звук. Я махал в сторону коридора, пытаясь жестами объяснить, что нам обоим — а особенно ему, блядскому самоуверенному Дятлу — нужно валить отсюда прямо сейчас. Это всё от бега. Исключительно от того, что я пролетел семь пролетов за пару минут, а вовсе не от того, что у меня сердце едва не выпрыгнуло из груди от страха за это высокомерное чудовище. Том терпеливо ждал. Даже не дернулся обратно к своим бумажкам — просто сверлил меня взглядом. И было в этом прищуре что-то такое... мягкое, что ли? Тошнотворное. Эта нежность выглядит как издевательство, честное слово. Раньше я в ней тонул, пока не обнаружил, что Том вполне успешно распределяет ее между мной и Малфоем. Очень удобно, наверное, было иметь под рукой и меня, и белобрысого какаду — по расписанию, как отчеты в архиве. По идее, я должен был этим переболеть. Перерасти, в конце концов. Но стою вот, машу руками как идиот. — Уходи... — наконец прохрипел я, с трудом выталкивая слово из сжавшегося горла. — Ты ко мне пришел, — его голос прозвучал издевательски спокойно; у меня от этой интонации кулаки чесаться начинали. — Нет, ты не понял, — я задыхался, пытаясь выпрямиться, но спина не слушалась. — Надо... уйти. Отсюда. Я сделал шаг вперед, чувствуя, как в ушах начинает шуметь кровь. Эта вертикальная линия на чертеже стояла перед глазами как смертный приговор. Том хмыкнул. Коротко, сухо, почти снисходительно. Он перевел взгляд на мои пальцы, задержался на них на секунду, а потом, словно потеряв интерес к моему выступлению, снова вернулся к бумагам. — Я занят, Поттер. Если ты пришел по работе, запишись через секретаря. Злость вспыхнула мгновенно, немного вытесняя остатки одышки. Что, блять, непонятного в слове «уходи»? Я тут легкие выплевываю на лестнице, прибегаю спасать его высокомерную задницу, а он мне про секретаря говорит? — Да ты… — я не договорил, потому что слова застряли в горле от ярости. Я решительно шагнул к столу, обходя массивную дубовую столешницу. Реддл даже не шелохнулся, только кончики его пальцев чуть крепче сжали перо. Но мне было плевать, я просто протянул руку, сцапал его за шкирку — прямо за воротник этой его идеально выглаженного, (дорогущего, наверное) пиджака, — и дернул на себя. Том издал короткий, сдавленный звук, похожий на «кря». На периферии сознания мазнула мысль, что это было очень забавно. Великий и ужасный мистер Дятел только что крякнул, как подстреленная утка. К моему глубочайшему удивлению, он не достал палочку и даже не начал мне угрожать. Реддл послушно, хоть и с крайне озадаченным видом, поднялся и поплелся за мной. Тянуть его было то еще удовольствие — за те пять лет, что я пропадал в Испании, этот гад вымахал еще на голову. Боже, он что, до самой смерти расти будет? В какой-то момент мне стало крайне неудобно тащить эту каланчу, но Том проявил неожиданную тактичность: он чуть пригнулся, подстраиваясь под мой рывок, и всё-таки дошел со мной до двери. Я буквально вытолкнул его в пустой коридор и захлопнул за нами дверь кабинета Яксли. Привалился к ней спиной, всё еще тяжело дыша — пробежать полторы сотни ступеней вверх это вам не на метле летать, — но способность связно материться ко мне уже вернулась. — Блять... — я вытер пот со лба забинтованной ладонью и посмотрел ему прямо в эти невозможные темные глаза. — Если я говорю «уходить» — значит, надо, блять, уходить! Без вопросов, блять, понял? — Так, завязывай блятькать. Том выпрямился во весь свой вызывающий рост, поправил воротник мантии и посмотрел на меня сверху вниз. На его лице не было ни капли гнева — только какое-то странное любопытство. — И куда же ты предлагаешь мне уйти, Гарри? — тихо спросил он. — Может, проведешь меня? Злость внутри меня бурлила, как перегретое зелье. Я сам не до конца понимал, какого хрена меня так кроет, но Том со своим ледяным спокойствием и полным игнорированием моих слов был идеальной мишенью для выплескивания эмоций. — Твой кабинет, — я ткнул пальцем в сторону другого конца коридора, едва не задев его идеально выбритый подбородок, — находится вон там. В ебучем северном крыле! Что ты забыл в центральном? Меня бесило всё. Бесило, что он сидит в кабинете Яксли, бесило, что он вечно лезет в самое пекло, бесило, что он, блять, самый ответственный волшебник Британии. Кто, если не великий Том Реддл, будет всё контролировать, пока остальные пускают слюни в Мунго? Герой труда, сука. Том молчал. Он просто стоял в этом пустом коридоре, возвышаясь надо мной, и смотрел. Внимательно, не мигая, изучая движение моих губ и капли пота на висках. Я не понимал этот взгляд. Раньше, в школе, я бы до посинения выискивал в нем двойное дно, скрытую угрозу или издевку. Но валенсийское солнышко, кажется, выжгло во мне эту дурацкую необходимость копаться в чужих мотивах. С Хавьером было проще: если он на меня смотрит — он просто смотрит. И я даже порадовался этой своей новой тупости. Мне было восхитительнейшим образзом плевать, что он там себе думает. — Если ты сейчас вернешься за стол, я тебя привяжу к этому косяку, клянусь, — добавил я, глядя ему в глаза. — И чихать я хотел на твое мнение об импульсивности, понял? Я снова привалился к стене, чувствуя, как понемногу возвращается нормальный ритм дыхания. Подушечки пальцев ныли. — Ты находишься прямо над ней, — я выплюнул эти слова. — Прямо над линией разлома. Весь импульс, который высасывает магию, проходит через кабинет Яксли. Ты понимаешь? Том не вздрогнул. Он смотрел на меня так, будто я сообщил ему прогноз погоды, который он сам же и составил. — Я знаю, — спокойно ответил он. И вот тут я позорно замер. Ярость, которая до этого начала уже тлеть, полыхнула с новой силой. Если он знает... Если этот придурок в курсе, что сидит в самом центре магической мясорубки, то какого хрена он продолжает там рассиживаться? — Ты знаешь? — я сделал шаг вперед, почти утыкаясь носом в его пиджак. — Знаешь и продолжаешь там сидеть? Решил проверить, насколько хватит твоих сил? Я был готов его встряхнуть. Но Том только чуть наклонил голову и сложил руки за спиной. — Это ядро, львёнок, — мягко произнес он, и в его голосе прорезались поучительные нотки, от которых у меня опять зачесались кулаки. — Мы оба знаем, что оно питается энергией души. А моя душа... — он сделал паузу, и его губы растянулись в ласковой, почти нежной улыбке. — Моя душа в безопасности. Ей ничего не грозит, пока она находится там, где я ее оставил. Я смотрел на него и едва не зарычал от досады. Опять он за свое. «Душа», «безопасность»… Конечно, он намекал на его блядский дневник. Видимо, Том считал, что если он влил в ту тетрадку порцию своей магии и назвал это «половиной души», то я должен был растрогаться и начать носиться с ней как с писаной торбой. Хрена с два. Заколдовал книжку, привязал к ней свои жизненные показатели и теперь стоит, светится от собственного величия. Чисто реддловская манера — предать тебя, а потом всучить в руки «самое ценное», чтобы ты до конца дней чувствовал себя с ним связанным. Эта его улыбка бесила неимоверно. Мне снова захотелось сломать ему нос — просто чтобы стереть с лица эту снисходительную ласку. Чтобы он перестал смотреть на меня так, вроде и не прошло почти пять лет. — Ты ебанутый, Реддл, — прохрипел я, отступая на шаг. — Ты сидишь на пороховой бочке и думаешь, что если ты спрятал спички в другой комнате, то она не взорвется. Это так не работает. Другими словами, я сдержался от удара. С трудом, до боли в челюсти, но сдержался. Валенсия научила меня не бить людей сразу, но она не научила, как не сходить с ума от одного вида этого самодовольного лица. — Ты уже вытащил меня из кабинета, можешь расслабиться, — Том выпрямился, и улыбка стала чуть шире. — Ты дрожишь. Неужели испанское солнышко не смогло вылечить твою главную слабость?

***

Спуск в лифте прошел в каком-то душном, ватном молчании. Мы стояли в этой железной коробке, и я пялился на медленно ползущую стрелку этажей, чувствуя себя законченным дебилом. Мы спускались ровно туда, откуда я только что прилетел. Отдел тайн и архивы находились на одном уровне — буквально через стенку. Я мог бы просто пройти тридцать метров по коридору, проверить свою теорию и не выплевывать легкие на лестнице. Но нет, в ту секунду, когда я увидел на чертеже эту ебаную вертикаль, мой мозг выдал только одну приоритетную задачу: взлететь на седьмой этаж и лично убедиться, что Реддл еще не помер. Тягать его за шкирку оказалось важнее, чем здравый смысл. Я бы сам себя за такое уволил, это какой-то кошмар. Лифт звякнул, открывая двери в темный, бесконечный коридор Отдела тайн. Здесь воняло озоном, воском и застоявшимися чарами. Реддл шел впереди, небрежно засунув руки в карманы брюк. Я плелся следом, и, честно говоря, это было пыткой. Я не видел его так близко целую вечность. Пять лет я убеждал себя, что Хавьер с его предсказуемым «todo bien» и запахом морской соли — это и есть предел мечтаний. А сейчас я шел сзади и против воли сканировал затылок Тома, разворот его плеч, то, как уверенно он впечатывает шаги в бетон. Бесило. Бесило, что за пять лет он ни капли не изменился, только стал еще... монументальнее, что ли. И то, что он позволил себе тогда, в школе — сделать меня запасным аэродромом, пока Малфой не видел, — горело во мне до сих пор. Это было даже не разбитое сердце, а унижение. Словно меня купили на распродаже, попользовали и вернули на полку. И вот я здесь, смотрю ему в спину и соскучился так, что сводит зубы, но скорее сдохну прямо в этом коридоре, чем дам ему это понять. В какой-то момент я просто затормозил. Мне нужно было заземлиться, перебить этот запах бергамота чем-то более приземленным. Я достал из кармана пачку, выудил сигарету и сунул в зубы. Вытащил дешевую маггловскую зажигалку, которую купил в Толедо на сдачу от кофе. Чирк. Ничего. Я зажал ее в кулаке, пытаясь согреть кремень. Руки слегка подрагивали, и это злило еще больше.  Чирк. Чирк. Дохлый номер. Эта пластмассовая дрянь выдавала только искры. Я уже хотел было рявкнуть какое-нибудь «Инсендио», когда прямо перед моим лицом возник огонек. Том даже не обернулся. Он всё так же стоял ко мне спиной, осматривая в темноту коридора, но его правая рука была вытянута назад. На кончике его палочки дрожал ровный огонек. Мастерская подачка, чтоб он подавился. Я на секунду завис, глядя на его пальцы. Длинные, изящные, всегда холодные, но теплеющие, когда он обнимал. Хотелось сплюнуть от этой памяти. Я замер на секунду, глядя на его пальцы. Изящные, блять. Длинные. Я помнил, как они ощущались на моей коже, и от этого воспоминания захотелось сплюнуть. Не глядя на него, я наклонился к огню, подкурил и сделал первую затяжку. Дым приятно обжег горло, хоть немного приводя мозги в порядок. Я уже готов был идти дальше, но тут почувствовал, как сигарету просто вынимают у меня изо рта. Двумя пальцами. Том просто забрал ее, так и не повернув головы, и ушел вперед, пуская сигаретный дым через плечо. Мой дым. — Придурок, — негромко пробормотал я, чувствуя, как внутри всё закипает от этой его привычки брать то, что ему не принадлежит. Он всегда так делал. Брал мои чувства, мое время, мою преданность, а теперь вот — сигарету. И делал это с таким видом, словно оказывает мне услугу. Выругавшись про себя, я достал вторую. На этот раз я не стал унижаться перед маггловским механизмом — просто чиркнул своей палочкой и затянулся так, что кончик полыхнул ярким рубином. Мы шли по коридору, и два облака дыма мешались в воздухе. Я смотрел на его ровную спину и понимал, что ни хрена я не перерос. Ни Валенсия, ни пляжи, ни нормальные, здоровые отношения не вытравили из меня эту болезненную потребность быть рядом с этим конкретным ублюдком. И от осознания собственной слабости хотелось кусаться. Я шел и думал о том, что он наверняка это чувствует. Мой гнев, мой взгляд, прилипший к его пиджаку. Он всегда его чувствовал, даже в толпе школьников А потом использовал, чтобы посмеяться над «благородным львенком». Мы свернули в один из боковых проходов, где стеллажи уходили в бесконечную темноту. Здесь было еще тише, и только звук наших шагов нарушал это пыльное безмолвие. Я развернул чертеж прямо на ходу, пытаясь сопоставить линии на пергаменте с реальными рядами полок. — Мы с Абраксасом летели в Грецию, — вдруг негромко произнес Том. Его голос в этой тишине прозвучал слишком интимно. Он шел чуть впереди, касаясь пальцами корешков каких-то архивных папок, и начал рассказывать. Про раскопки, про ритуалы, про то, как Малфой умудрился разругаться с местными магами из-за вина. Он говорил так спокойно, будто мы просто встретились в пабе, а не стояли в подвале, который высасывал жизнь из людей. Я затянулся второй сигаретой, чувствуя, как внутри всё сворачивается в тугой узел. Блять, как же это бесило. Перед глазами всплыл выпускной, когда я увидел их выходящими из толчка на третьем этаже — взъерошенных, помятых и явно не обсуждавших там школьную программу. И сейчас он стоит тут и втирает мне про «раскопки»? — А мне казалось, ты не любишь покидать Королевство, — перебил я его, криво усмехнувшись. — Ты мне втирал, что любое твое движение — это потенциальный удар по карьере. Я остановился у очередного стеллажа, делая вид, что очень внимательно изучаю чертеж, хотя перед глазами стоял тот чертов терминал аэропорта, профиль Малфоя и остатки моего самоуважения. — Но с Малфоем, я смотрю, карьера не пострадала. Видимо, Греция лечит все политические риски, да? Или с ним быть замеченным — это статусная необходимость, а со мной — позорный факт биографии? Том остановился и медленно повернулся ко мне. — Я тебя не понимаю, — прозвучало даже как-то искренне. Не будь он тем, кто он есть. — Не беси меня, Реддл, — я наконец поднял на него взгляд, в котором, надеюсь, было достаточно презрения. — Ты блядский год мною вытирал пыль в заброшенных классах, а сам просто ждал момента, когда можно будет выгулять кого-то более... подходящего по крови и манерам. Таким быть не так уж и позорно, если рядом правильный человек, да? Том замер и на его лице промелькнуло чистое, незамутненное возмущение. — Ты... ты действительно думаешь, что у меня с Абраксасом что-то было? — Он сделал шаг ко мне. — С Малфоем? Поттер, он мне как брат. Это просто... мерзко. Это физически невозможно. — Расскажи это кому-нибудь другому, — фыркнул я. — Я видел, как вы смотрели друг на друга. Ты пиздел мне целый год, Том. Про чувства, про безопасность. А сам просто… Сука, я даже хуй знает, зачем это было! Ты блядский лицемер, понял? Том резко сократил расстояние и схватил меня за локоть. Его пальцы сжались почти до боли. — Я никогда тебе не врал, — прочеканил он.  — Ага, конечно, — я попытался вырваться. — Поэтому ты отказался лететь со мной, а через пару месяцев укатил с ним?  — Я писал тебе! — почти выкрикнул он. — Я пришел к тебе, а ты меня трижды послал на глазах у своих придурковатых друзей и всей зоны ожидания! Он глубоко вздохнул, видимо пытаясь взять эмоции под контроль. Желваки на его лице ходили — Том едва сдерживался, чтобы не встряхнуть меня. — Я пытался... Гарри, я пытался быть с тобой таким, каким я ни с кем не был. Нежным, блять. Ты хоть представляешь, как это было сложно? А ты просто сломал мне нос, перестал отвечать, а потом укатил в Испанию. И ладно бы просто отдыхать — ты жить там остался. И, блять, не в скорбящем одиночестве! Пять лет, Поттер! Почти пять лет с каким-то идиотом, будто всё, что было между нами, — это недоразумение. Мы стояли в узком проходе, тяжело дыша. Ему было больно, это было видно. И мне было больно — так, что хотелось вырвать себе сердце прямо здесь. Пять лет в Валенсии, Хавьер, солнце, работа — всё это вдруг снова показалось длинным, бессмысленным сном. Потому что реальность сейчас стояла передо мной и держала меня за локоть. — Ты предал меня первым, — прошептал я. Это прозвучало жалко. Даже для моих собственных ушей это было похоже на детское «я не плачу, это просто дождь». Я стоял рядом, сжимая в пальцах сигарету так, что она едва не переломилась, и упорно пытался вытащить из себя хотя бы немного пофигизма. — Я никогда не предавал тебя, — так же тихо ответил он, и его хватка смягчилась.  Я отстранился, чувствуя, что еще секунда — и я либо ударю его, либо просто сдамся. — По чертежу мы должны быть где-то здесь, — буркнул я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Центральная опора. Если «шампур» существует, он проходит через этот сектор. Я растерянно оглянулся по сторонам. Пусто. Обычный коридор, такой же пыльный и серый, как и сотня предыдущих. Никаких зловещих артефактов, никаких парящих в воздухе сфер или темных пятен на полу. Просто пустой пролет между стеллажами. — Ничего, — выдохнул я, снова впиваясь глазами в пергамент. — Быть не может. По расчетам оно здесь. Прямо под ногами. Я завертелся на месте, чувствуя, как внутри нарастает раздражение. Пыль, макулатура, тупые разговоры о прошлом — и ради чего? Ради того, чтобы упереться в пустую стену? Тревога, которая до этого тонко свербила где-то под ребрами, теперь разрослась до размеров гребаного дракона. Если здесь ничего нет, значит, я ошибся, а если я ошибся — люди продолжат угасать по всей вертикали здания. Том, не говоря ни слова, прошел на пару шагов вперед, в самую гущу теней. Он двигался медленно, почти лениво, словно прислушиваясь к чему-то, чего я не улавливал. Его высокая фигура в безупречном костюме в этом полумраке казалась неестественно четкой, вырезанной из темного картона. А потом до меня донеслось негромкое и довольное: — О, пульсирует. Мне показалось, что на секунду, одну маленькую бесконечную секунду, я просто умер. Сердце споткнулось и забыло, как стучать. Том стоял именно там, где, судя по чертежу, находился эпицентр. Он замер, закинув голову, и на его губах играла почти блаженная улыбка. В свете Люмоса его кожа казалась фарфоровой, пугающе гладкой, а глаза — двумя провалами в бездну. Он подставлял лицо невидимым волнам магии, как будто это был не смертоносный поток, высасывающий души, а теплый прибой в его чертовой Греции. Я не думал. В голове не осталось ни Хавьера, ни обид, ни аврорских протоколов. Был только этот идиот, который решил поиграть в бессмертного прямо на электрическом стуле. Сделал резкий выпад вперед. Пальцы впились в край его дорогущей рубашки, заправленной в брюки. Я рванул его на себя с такой силой, что в ушах заложило от собственного рывка. Испания сделала меня крепче — ежедневные тренировки под палящим солнцем и работа в поле приучили тело реагировать раньше, чем проснется мозг. Я почти отшвырнул Реддла к тяжелым дубовым стеллажам, и звук удара его лопаток о дерево показался мне оглушительным. — Ты совсем, блять! Совсем ебанулся?! — заорал я, и мой голос сорвался на какой-то позорный хрип. Я не мог остановиться. Злость и страх перемешались в один горючий коктейль. Я подлетел к нему, ругаясь последними словами, какими только научился в валенсийских барах, и начал почти исступленно его ощупывать. Я хватал его за плечи, сжимал предплечья, проверяя, не рассыпаются ли они, хлопал по груди, по бедрам, даже опустился на корточки, проверяя лодыжки. Сам не знал, что ищу. Ожоги? Иней? Следы магического истощения? Мне просто жизненно необходимо было убедиться, что он цел. Том должен быть в порядке, он просто обязан быть в порядке, потому что если это «нечто» смогло пробить его защиту, то нам всем конец. Его тело под моими руками было твердым, живым и возмутительно спокойным. Он даже не пытался меня оттолкнуть, позволяя проверять, точно ли с ним все в порядке. — Ну же, скажи что-нибудь, дятел! — я снова вцепился в его лацканы, заставляя смотреть на меня. Но Том выглядел как обычно. Никакой бледности сверх меры, никакой дрожи. Он стоял, прислонившись к стеллажу, и только эта его ласковая, невыносимая улыбка цвела на губах. Она была слишком спокойной, слишком реддловской для человека, который только что поймал лицом заряд хуй пойми чего. Мне на секунду показалось, что пульсация выжгла ему рассудок, превратив величайшего мага поколения в блаженного идиота. — Поттер, ты слишком шумный, — прозвучало очень мягко; наверное, все таки не показалось и в идиота он превратился. Том медленно поднял руки и положил ладони мне на шею. Большие пальцы скользнули по челюсти, заставляя задрать голову, а остальные забрались глубоко под воротник курточки, вплотную притираясь к коже. Он зафиксировал меня на месте, заземляя весь мой хаос. Он смотрел своими невозможными темными глазами — глубокими и опасными. В этой темноте не было извинений, только жадное, давящее торжество, от которого захотелось не то врезать ему, не то вцепиться в ответ. А потом он меня поцеловал. Ну вот просто так. Без предупреждения и уж точно без разрешения. Спустя пять лет этого вымороженного молчания. Спустя тупую шалость на выпускном, его сломанный нос и тот блядский секс в туалете с Малфоем, о котором я узнал случайно и который выжег во мне всё живое. Внутри меня взорвалась маленькая вселенная. Время схлопнулось. Исчезли архивы, исчезла Испания, исчез запах апельсинов Хавьера — все это вдруг стало декорациями, которые просто завалились назад. Мне снова было семнадцать, я снова был по уши влюблен в этого заносчивого слизеринского долбаеба. Том целовал меня нагло, по-хозяйски. Его язык требовательно толкнулся в мои губы, и я, вместо того чтобы оттолкнуть его, раскрылся навстречу, впуская этот горьковатый привкус моей же украденной сигареты. Одна его рука переместилась мне на затылок, пальцы жестко запутались в волосах, притягивая еще плотнее. Другая ладонь тяжело легла на поясницу, сминая ткань рубашки и буквально вжимая меня в свое тело. Я ответил. Зло и с какой-то яростной безнадежностью. Мои руки, которыми я только что проверял его на предмет повреждений, теперь намертво вцепились в лацканы его дорогого пиджака, сминая безупречную ткань в кулаках. Я чувствовал, как он соскучился — это было в каждом его резком движении, в том, как он судорожно выдохнул мне в губы, когда я дернул его на себя. Мы оба дышали рвано, перехватывая воздух друг у друга, и этот звук в тишине Отдела тайн казался громче любой магической пульсации. Это было неправильно. Боже, это было катастрофически, фундаментально неправильно, но до одури приятно. Я ответил на этот поцелуй, вцепляясь в его пиджак, чувствуя себя совершенно невероятно — живым, нужным и одновременно окончательно уничтоженным. А потом я все-таки нашел в себе силы и мягко отстранился. Дыхание сбилось к чертям, в голове шумело, а перед глазами плыли пятна, и я пьяно улыбнулся ему прямо в лицо. Сделал шаг назад, пряча руки за спиной, чтобы он не видел, как их колотит, и в последний раз внимательно рассмотрел его лицо. Самое красивое в этом блядском мире. С влажными губами и потемневшим взглядом. И с размаху ударил подошвой тяжелого аврорского ботинка прямо ему под колено. Том вскрикнул — коротко, отрывисто — и, не удержавшись, упал на одно колено. Он смотрел на меня снизу вверх, и в его взгляде было только абсолютное, девственно-чистое непонимание. Видимо, не часто великого Тома Реддла опускали на колени таким нехитрым маггловским способом. — Не хромай, — голос даже почти не дрожал. Я засунул свои дрожащие руки в передние карманы брюк — какой стыд, ну какого хрена они всё еще трясутся? — и, не оборачиваясь, зашагал прочь из Отдела тайн. Я шел быстро, почти бежал, чувствуя, как адреналин сменяется пустотой. Я миновал коридоры, выскочил в атриум и, игнорируя немногочисленных знакомых, нырнул в первый же свободный камин. Зеленое пламя лизнуло подошвы, и я выкрикнул адрес, который казался единственным спасением. — Нора!