валенсийское солнце в моем кармане

Четыре с половиной года в Испании пролетели как один бесконечный солнечный день. Я кожей чувствовал, как изменился: загар въелся намертво, плечи развернулись, а вечная привычка ожидать удара в спину сменилась нормальной, рабочей уверенностью. В Валенсии я перестал быть «парнем, который вечно спорит». Я был Гарри Поттером, Старшим Аврором местного отделения. Моя жизнь измерялась засадами в портах под крики чаек, погонями за контрабандистами в сухих горах Аликанте и липким запахом конфискованных зелий. Я научился смеяться в голос, пить ледяное пиво после смены и не искать двойное дно в каждом взгляде. Хави всё это время был рядом. Он работал журналистом в «El Profeta», и иногда мы даже пересекались по работе. Наши отношения были… удобными. Удобными в самом лучшем смысле этого слова. Мы не давали друг другу клятв до гроба, не строили планов на покупку общего дома с виноградником — мы просто жили. Странная, честная смесь дружбы и секса, где было много искренности и совсем не было драмы. Мы могли полночи до хрипоты спорить о его новой статье про коррупцию в Мадриде, а потом уснуть, переплетясь ногами, просто потому что так было теплее. Рядом с ним Том Реддл казался чем-то из очень далекого, серого прошлого. Он превратился в старую болячку, которая почти перестала ныть под жарким испанским солнцем. Иногда, в редкие моменты бессонницы, я вспоминал его лицо, но это ощущалось как кадр из чужого, плохого кино. Хавьер был земным, теплым, он пах морем и типографской краской. — Гарри, ты не поверишь! — Гермиона сияла с экрана, прижимая ладони к животу. Лицо у нее было такое светлое, каким я его не видел со времен окончания школы. — Мы ждем ребенка! Я едва не опрокинул свой кофе на ковер Хави. — Лунная сила, дай мне призму, Гермиона! Это лучшая новость за все два года! Рон, старина, ты там как, еще в сознании? Рон показался в кадре, выглядя одновременно самым счастливым и самым испуганным придурком в мире. Он неловко приобнял Гермиону, но стоило нам закончить с поздравлениями, как его лицо резко осунулось. Под глазами залегли такие тени, будто он месяц не видел дневного света. — Гарри, есть кое-что еще, — Рон понизил голос, и его взгляд стал тяжелым. — Папа… ему нездоровится уже месяц. Он просто тает на глазах. Целители в Мунго разводят руками, говорят «магическое истощение», но они, блять, не могут понять, в чем причина. Мама на грани истерики. Внутри у меня что-то неприятно кольнуло. Воздух в кухне вдруг стал слишком густым. Я привык воспринимать Артура как отца, которого у меня никогда не было; привык к тому, что он всегда бодр, рад и светится, как начищенный самовар. Представить его беспомощным, лежащим на стерильных простынях Мунго, совсем не получалось. — И это не только он, Гарри, — быстро добавила Гермиона, и ее голос дрогнул. — В Министерстве настоящий хаос. Люди выбывают один за другим. Сначала думали, что это инфекция, потом — проклятие, но никакой системы нет. Чиновники, авроры, секретари… чуть ли не каждый шестой отправляется в Мунго с одними и теми же симптомами. Вялость, потеря магии, а потом — глубокая кома. Отдел тайн опечатан, Кингсли мечется между палатами и кабинетами. — Реддл работает как проклятый, — хмуро бросил Рон. — Он чуть ли не единственный, кто еще не свалился с ног. Половина следственного отдела в больнице, и он сейчас фактически заменяет Яксли. Притащил кучу древних книг, допрашивает всех подряд, но даже его хваленый мозг пока буксует. Я почувствовал, как сердце пропустило удар. В голове сразу всплыла картинка: Том, запертый в своем кабинете среди пергаментов, с этим его безумным блеском в глазах, когда задача кажется невыполнимой. Он никогда не умел вовремя останавливаться. — Он… — я запнулся, пытаясь придать голосу безразличия. — Он в порядке? Ну, здоров? Рон замолчал. Он нахмурился, глядя куда-то в сторону, и эта пауза затянулась на мучительные секунды. У меня внутри всё похолодело. В голове пронеслись худшие сценарии: Том в палате Мунго, Том, потерявший магию, Том, который еле передвигается. Я почти успел словить микроинсульт, пока Рон медленно жевал губу, вспоминая последние новости из Аврората. — Да вроде норм, — наконец выдавил Рон, пожимая плечами. — Я за ним особо не слежу, сам понимаешь. Не до того. Но он работает за десятерых, так что, наверное, да — в порядке. Только злющий, как соплохвост. О, кстати, он спрашивал о тебе пару недель назад. Рон как-то странно скривился, будто съел лимон. — Сказал, что ты слишком долго играешь в отпуск, Поттер. И еще… бред какой-то. Спросил, не забыл ли ты, как правильно заваривать чай, или в своей Испании совсем перешел на разбавленный сок. Сказал, что здесь чай заваривать некому. В горле вдруг стало сухо. В Большом зале, пока остальные орали и набивали животы, я раз за разом ловил себя на том, что смотрю через головы студентов на стол Слизерина. Я изучил его до мелочей: как держит палочку, как поправляет манжеты и как пьет жутко горький черный чай. Я запомнил это еще на третьем курсе, не особо разбираясь, зачем мне эта информация. Это знание вросло в меня. Том всегда был холодным и закрытым, как сейф в Гринготтсе. Но когда мы были наедине, он… пытался. Его нежность была странной и иногда было ощущение что он сам с собой торгуется, можно ли ему столько эмоций испытывать. Он выбирал испытывать. И я был счастлив. Блять, я был правда, по-идиотски счастлив в те моменты, когда его пальцы случайно касались моих, пока я пододвигал к нему эту самую кружку. — А куда делась его обожаемая Винки? — я заставил себя усмехнуться, стараясь, чтобы голос звучал максимально небрежно. — Она же от него ни на шаг не отходила. Что, змееныш её всё-таки сожрал в приступе трудоголизма? Или она наконец поняла, что у него вместо сердца кусок обсидиана, и сбежала обратно к Малфоям? Рон на мгновение завис, пытаясь сообразить, при чем тут домовиха Абраксаса, которую Том приватизировал еще в школе. — Понятия не имею, Гарри. Кажется, она всё еще там, пару раз видел Малфоя с ней. Но чай он, видимо, требует именно от тебя. Я сжал кулак, чувствуя, как спокойная валенсийская жизнь начинает трещать по швам. Хавьер, стоявший у окна, молча наблюдал за разговором, и по его взгляду я понял, что он всё понимает. — Кингсли не справляется, Гарри, — тихо сказала Гермиона. — Нам нужны люди, которым мы доверяем. Людей просто не хватает, отделы пустеют. Если это нападение, то оно самое эффективное в истории. Я посмотрел на Хави, потом перевел взгляд на экран, где Рон выглядел так, будто не спал неделю. Внутри всё вибрировало от какого-то дурного, знакомого азарта, смешанного с глухой тревогой. Испанское спокойствие слетало с меня, как старая кожа. — Я возвращаюсь, — сказал я, не раздумывая, слова вылетели раньше, чем я успел осознать последствия. — Перевод займет какое-то время, но я добьюсь этого. Слышите? Я скоро приеду. Экран мигнул и погас. В кухне стало так тихо, что я услышал, как на улице, этажом ниже, кто-то завел мотоцикл. Хавьер не шевельнулся. Он продолжал стоять у окна, сжимая в руке кухонное полотенце, и рассматривал черепичные крыши Валенсии. Ему было паршиво, и я чувствовал это колючее раздражение, которое медленно заполняло кухню. Мы никогда ничего друг другу не обещали, но сейчас моя готовность сорваться по первому звонку выглядела как обесценивание всего, что мы тут построили. — Значит, всё-таки Лондон, — наконец произнес он, а голос был сухим, почти деловым. — Хави, Артур в больнице. Там всё сыплется, — я попытался сделать шаг к нему, но он едва заметно качнул головой, и я остался на месте. — Я не могу просто сидеть, когда они там. — Я понимаю, — он наконец повернулся, прислонившись к подоконнику. — Я понимаю про долг. И про семью понимаю. Он помолчал, разглядывая меня так, будто заново прикидывал, стоило ли вообще всё это начинать. Хавьер всегда видел ту черту, которая отделяла меня от нормальной жизни. — А ты понимаешь, что он тоже там? Мы за все время ни разу не говорили про Тома. Хавьер просто знал, что в Лондоне остался кто-то, из-за кого я вообще приехал в Испанию. — Понимаю, — ответил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — И что ты будешь делать, когда столкнешься с ним в министерстве? — Хавьер поднял на меня взгляд. — Опять начнется ваша ебала? — Я не знаю, Хави. Я об этом не думал. — Думал, — он едва заметно усмехнулся. — Ты всегда о нем думаешь. Он — часть твоего Лондона. Твоей настоящей жизни. И ты возвращаешься к нему так же неизбежно, как к своим вонючим сигаретам. Я промолчал, потому что крыть было нечем. В его словах не было осуждения, только констатация факта: я никогда по-настоящему не уезжал из Британии. Просто был в очень длинном отпуске, а сейчас срок моей визы в «нормальную жизнь» истек. Думал, что Лондон вцепится в меня зубами, раз им так нужны люди, но реальность оказалась прозаичнее. Перевод затянулся на мучительные месяцы. Британское Министерство, задыхаясь от нехватки кадров, умудрялось при этом тонуть в собственных бумажках. Казалось, им важнее правильно оформить мою страховку, чем спасти Артура или остановить эпидемию. Начались бесконечные проверки. Им внезапно потребовались подтверждения моей испанской квалификации и подробные отчеты о том, как я в двадцать три года умудрился стать Старшим Аврором. Из архивов летели запросы за запросами, клерки требовали заверенные копии каждой моей операции в порту, будто я был каким-то жуликом, пытающимся пролезть в систему обманом. Каждое утро начиналось с проверки почты и этого липкого, холодного страха под ребрами — страха, что пока какой-то идиот в Уайтхолле перекладывает мою папку из стопки в стопку, Артур просто не дотянет. Испанское солнце всё еще жарило вовсю, но я уже не мог им наслаждаться. Я мысленно был в Лондоне, по колено в говне бюрократии. Хави видел, как я зверею. Видел, как психую от очередной отписки. Он не лез с советами, не пытался меня «успокоить» — просто молча подливал мне чай и заставлял спать, когда я начинал мерить шагами гостиную в три часа ночи. В наш последний вечер в Валенсии мы сидели в его гостиной и пытались попрощаться. Чемоданы в прихожей казались чужеродными объектами, какими-то гробами, в которые я заколотил свои последние четыре года. В квартире пахло жареным кофе, старой бумагой и тем морем, которое я видел из окна каждое утро. Теперь этот родной запах вытеснял едкий, стерильный привкус аэропорта и дорожной пыли. Я чувствовал, как Англия уже обволакивает меня своим серым туманом, высасывая испанское тепло из моих мышц. — Ты все проверил? — Хавьер сидел в своем любимом глубоком кресле. Он крутил в пальцах зажигалку, и металлический щелчок крышки то и дело разрезал тишину, как выстрел. — Палочку, документы, записи по делу контрабандистов? Не хватало еще, чтобы ты приехал в Лондон и выглядел как стажер-недоучка. — Все на месте, Хави, — я сидел на диване, ссутулившись и чувствуя, как внутри все завязывается в тугой, болезненный узел. — Просто не верится, что я был тут столько лет. Ощущается как один долгий вдох. — Это потому, что ты дышал, mi corazón. Хави резко поднялся. Зажигалка со стуком упала на стол. Он подошел к окну, за которым Валенсия жила своей шумной, беспечной жизнью, и я увидел, как напряжены его плечи. Я кожей чувствовал его раздражение — не на меня, а на всю эту ситуацию, на это Министерство, на то, что жизнь снова заставляет меня делать выбор. — Да, тебе точно нужно ехать, — бросил он через плечо, только непонятно, кого уговаривал этими словами. — Рон и Гермиона… они не вывезут это одни. А твоему Министерству нужен кто-то с чистой головой, а не те карьеристы, которые только и умеют, что полировать мантии. Он говорил правильные вещи; всегда был голосом разума, моим заземлением. Но я видел, как он впился пальцами в подоконник, и как напряглась его спина под тонким льном рубашки. — Мы ведь будем на связи? — я поднялся и подошел к нему со спины, не решаясь коснуться. Внутри все ныло от осознания, насколько жалко и фальшиво звучат эти слова в пустой комнате. — Я буду прилетать, честное слово. Или ты ко мне… — Блять, — Хави резко обернулся, а в глазах стояла такая неприкрытая, тягучая тоска, что у меня перехватило дыхание. — Давай без этого дерьма про «видеться». Ты улетаешь в другой мир, Поттер. Мы взрослые люди, будем с собой честны. Он шагнул ко мне и, вопреки всем своим словам о «взрослых людях», просто рухнул на меня. Мы повалились на диван, и Хавьер вцепился в меня так, будто я был единственным оплотом в штормовом океане. Он буквально вдавил меня в подушки, навалившись всем своим весом, пряча лицо у меня на шее. Его руки, широкие и горячие, замкнулись на моей талии в каком-то отчаянном, почти яростном объятии. — Хави… — выдохнул я, зарываясь пальцами в его жесткие волосы. — Заткнись. Пожалуйста, просто заткнись, — пробормотал он, и я почувствовал, как его бьет мелкая, едва заметная дрожь. — Дай мне запомнить, как ты пахнешь, пока в тебя не въелась лондонская сырость. Я прижал его к себе так сильно, как только мог, чувствуя, как очки неприятно съезжают набок, втискиваясь в переносицу. В груди разливалась тупая, ноющая боль. За эти четыре года я привык к его простоте. Хавьер не был загадкой, которую нужно разгадывать годами. Он не был лабиринтом с ловушками на каждом повороте. Он был солнцем, хлебом, теплым летним дождем. С ним я не чувствовал себя «тем самым Поттером», за которым всегда тянулся шлейф из ожиданий, долгов и чужих смертей. Я был просто парнем, который любит поспать подольше и иногда тупит в простых заклинаниях, когда не выспится. Лежал, уткнувшись носом в его плечо, и чувствовал себя предателем. Хави предлагал мне нормальность, предлагал жизнь, в которой самой большой проблемой было вовремя купить продукты или не пропустить закат на террасе. И я любил это. Правда любил. Но где-то внутри всегда горел холодный аврорский огонек; уже вовсю ворочалась часть меня, которая требовала вызова, опасности и Тома. Нет, Тома нахуй. — Спасибо тебе, — я провел ладонью вдоль его спины, чувствуя под пальцами тепло и рельеф мышц. — До тебя я всерьез думал, что отношения — это когда ты вечно на взводе. Когда каждое слово — как дуэль, и если не трясет от напряжения, то вроде как и не по-настоящему. А, оказывается, можно просто быть счастливым. Драма вообще не нужна. Хавьер чуть приподнял голову. Его щека была влажной, и он даже не пытался это скрыть, но в глазах вместо рыданий горела какая-то упрямая, жадная злость на обстоятельства. Он смотрел на меня так, будто пытался выжечь мой образ у себя на сетчатке, запомнить каждую деталь, пока я еще здесь, в его руках. — Ты чудесный, — он прижался лбом к моему, пытаясь выровнять дыхание. — Не дай своим лондонским бюрократам это из тебя вытрясти, ладно? Не превращайся обратно в придурка. Я кивнул, чувствуя, как по щеке позорно скатывается горячая капля, но тут же стер ее плечом. Мы пролежали так всю ночь, переплетясь руками и ногами на тесном диване. Было тесно, жарко, мы то и дело задевали друг друга коленями. Немного страшно было шевелиться — будто любое лишнее движение могло ускорить рассвет. А утро привело с собой серое небо — наверное, это Испания так со мной прощается; наверное, я ей понравился не меньше, чем она мне, — и самую тяжелую дорогу в моей жизни. Хавьер не просто проводил меня — он вцепился в эту поездку как в последнюю возможность задержать время. В такси мы сидели плечом к плечу, и он всю дорогу сжимал мою ладонь так сильно, что костяшки побелели. Мы не разговаривали. О чем тут говорить? О рейсе в семь утра? О том, что в Лондоне сейчас плюс десять и вечный дождь? О том, что мы почти пять лет спали в обнимку и теперь придется учиться спать в одиночестве? В терминале «Манисес» было пусто и гулко. Мы стояли у стоек регистрации, и Хави, который всегда был воплощением терпения, сейчас выглядел так, будто у него внутри догорает предохранитель. — Поттер, — выдохнул он, сокращая расстояние между нами до нуля. Он целовал меня так, будто пытался выпить, запомнить на вкус, оставить на моих губах клеймо своего жаркого лета. Мы целовались прямо посреди зала, на виду у редких сонных пассажиров и охранников, и мне было абсолютно плевать. Это не было «красивым прощанием» из кино. Это была агония. Между нами не просто три тысячи километров. Между нами разные миры. У него здесь жизнь, карьера, имя. У меня там — умирающий Артур, беременная Гермиона и хаос в Министерстве, который нужно помочь успокоить. О, ну и куда же без Реддла, который определенно не собирается сделать мою жизнь проще. Мы оба понимали, что эти «я буду прилетать» — лишь способ не сойти с ума прямо сейчас. Возможно, мы увидимся через год, возможно через три. А возможно — больше никогда. — Иди, — Хави оторвался от моих губ, но руку не отпустил; пальцы скользнули по запястью. — Просто иди, пока я не сжег твой паспорт. — Хави… — Не оборачивайся, ладно? Я заставил себя сделать шаг к зоне контроля. У самого турникета я все-таки обернулся. Хави стоял там же, высокий, в своей вечной расстегнутой рубашке, и смотрел на меня так, будто у него на глазах рушится здание. Я поднял руку, прощаясь не с ним — с собой, тем счастливым Гарри, которым я был эти четыре с половиной года. В самолете я сидел, уставившись в иллюминатор на удаляющееся побережье Испании. В кармане куртки лежала помятая фотография — мы с Хавьером в тот день, когда я получил значок Старшего Аврора. Это был, наверное, самый счастливый момент в моей жизни. А сейчас я чувствовал себя так, будто у меня это вырвали.

***

Хитроу встретил меня именно так, как я и ожидал: низким свинцовым небом и пронзительным сквозняком, который мгновенно выдул из легких остатки валенсийского тепла. В очереди на паспортный контроль я все еще чувствовал на губах вкус Хави — соленый, отчаянный, прощальный. Его лицо у гейта, когда он сжимал мою руку, стояло перед глазами, как выжженное пятно, мешая сосредоточиться на вопросах офицера. Я добрался до Гриммо, 12 на такси. Дом встретил меня привычной тяжелой тишиной и слоем пыли, который, кажется, не брали никакие заклинания. Дверь скрипнула, впуская меня в затхлый полумрак прихожей. В нос тут же ударил запах старого дерева и… жареного лука? — Хозяин! Хозяин Гарри вернулся! Из кухни выскочил Кикимер. Он выглядел еще более сморщенным, чем раньше, но его огромные глаза слезились, а грязное полотенце вокруг бедер было затянуто так туго, будто он готовился к параду. Он бросился ко мне и вцепился в штанину так крепко, что я едва не потерял равновесие, запутавшись в собственных ногах. — Кикимер ждал! Кикимер чистил серебро каждый день! Поганые предатели крови заходили, спрашивали, но Кикимер не пускал их в хозяйскую спальню! — он зашелся в сухом кашле, не выпуская моей ноги. — Четыре года и пять месяцев! Бедный Кикимер думал, что хозяин нашел себе другой дом, получше этого старого склепа… — Тише, Кикимер, тише, — я неловко похлопал его по костлявому плечу. Пальцы наткнулись на острые лопатки. Внутри поднялась знакомая волна вины: я просто уехал, а для него время здесь застыло в ожидании. — Я вернулся. Спасибо, что присматривал за домом. Ты молодец. — Кикимер приготовил похлебку! Хозяин должен поесть, хозяин совсем исхудал в этих своих заграничных землях, — он подозрительно принюхался к моей куртке, смешно дергая носом. — Пахнет солью и дешевым вином. Кикимер сейчас же все выстирает. Глянул на свои руки — на фоне темных обоев коридора испанский загар казался почти неуместным, чужим. — Позже, Кикимер. Сначала дело. Я прошел в гостиную. На обеденном столе меня ждала «торжественная встреча»: гора пергаментов, папок и служебных записок высотой в локоть. Мой перевод из Испании еще не был до конца завершен, но британская бюрократия уже вцепилась в меня мертвой хваткой. Судя по объему, разгребать это говно мне предстояло до самого понедельника без перерывов на сон. Раздраженно швырнул куртку на стул и подошел к столу, собираясь смахнуть макулатуру в сторону, но замер. Прямо на вершине стопки, поверх сухих министерских бланков, лежал тонкий дневник в черной кожаной обложке с золотой вязью «Т.М.Реддл». — Да ты издеваешься, — выдохнул я в пустоту комнаты. — Это принес молодой господин Реддл, — проскрипел Кикимер, следуя за мной по пятам. Его голос при упоминании Тома стал каким-то странно подобострастным. — Он заходил вчера. Сказал, что это крайне важно. Сказал, что хозяин Гарри не должен терять ни минуты, когда приедет. Он был очень вежлив с Кикимером. Не то что рыжие оборванцы… Я взял его в руки. Кожа была прохладной, почти скользкой — и этот холод моментально отрезвил, вытравил остатки валенсийского тепла из пальцев. Четыре с половиной года тишины, и в первый же час в Лондоне этот… дятел подсовывает мне это? Серьезно, блять? Артур при смерти, в Министерстве люди пачками уезжают в Мунго, а этот павлиний хвост находит время зайти к моему эльфу, очаровать его и оставить мне свой волшебный дневник для дрочки? Это был какой-то изощренный способ напомнить о себе еще до того, как мы столкнемся в коридорах. Пока в Мунго лежат люди, Том находит время на «подарочки». — Слушай меня сюда, Кикимер, — я резко обернулся к эльфу, всё еще сжимая дневник в руке. — В этом доме больше не произносится имя «Том Реддл». И «мистер Реддл» тоже. — Но хозяин… он же… — Если тебе нужно будет упомянуть его, называй его Дятел. Ты понял? — я чуть не сорвался на крик. — Дятел. Потому что он долбит мне мозг даже на расстоянии трех тысяч километров. И если этот Дятел еще раз переступит порог, ты скажешь ему, что хозяина сожрали драконы. Кикимер испуганно икнул и часто закивал, хлопая ушами. — Как прикажет хозяин Гарри… Господин Дятел был очень настойчив… — В жопу! — прорычал я, швыряя дневник обратно на кучу бумаг. — В жопу Дятла и всю его макулатуру! Я не собирался тратить вечер на разгадывание ребусов этого самовлюбленного кретина, пока Артур угасает, а Рон и Гермиона сходят с ума от страха. Злость на Тома работала лучше энергетика: усталость после перелета как рукой сняло, осталась только холодная решимость. Я приехал сюда делом заниматься, а не в игры играть. Я подошел к камину. Кикимер обиженно шмыгнул носом и исчез с громким хлопком, наверняка отправившись выплескивать свое негодование на кастрюли. Я схватил горсть летучего пороха, бросил его в угли, и зеленое пламя жадно взметнулось вверх, лизнув закопченную кладку. — Нора! — выкрикнул я и шагнул в огонь. Мир привычно крутанулся. Перед глазами замелькали чужие гостиные, пока меня не выплюнуло в уютный, пропахший домашней выпечкой и старыми заклинаниями хаос Уизли. Я едва успел отряхнуть сажу с плеч, как на меня налетело нечто рыжее и очень шумное.