Грехопадение в Милане

В олимпийской деревне в Милане разливались крики радости и отчаяния. Где-то на верхних этажах хлопали двери, звучала музыка — там праздновали победы. Там лилось шампанское, обнимались тренеры, плакали счастливыми слезами, там медали звенели в такт смеху, и лица светились тем особенным светом, который зажигает только золото. Там была жизнь победителей. А здесь, на третьем этаже, было тихо. Илья сидел в комнате отдыха уже больше часа. Он не помнил, как сюда пришёл — ноги сами принесли после того, как закончилась официальная часть, погасли камеры, он улыбнулся нужное количество раз и сказал нужные слова в нужные микрофоны. Восьмое место. Надо быть довольным. Надо улыбаться. Надо делать вид, что всё в порядке. Он улыбался. Он делал. А потом сбежал сюда, в эту маленькую комнату с мягкими диванами и тусклым светом, и теперь сидел, уставившись в одну точку. Комната была почти пустой. Три дивана из кожзама — тёмно-синие, потёртые, с продавленными подушками, на которых сидели тысячи спортсменов до них. Низкий столик из ламинированного дерева, заваленный старыми журналами — итальянскими, английскими, русскими — с лицами чемпионов прошлых лет. Кулер с водой, который урчал каждые несколько минут, наполняя стаканчик очередной порцией прохлады. Кофейный аппарат в углу — блестящий, новый но Илья даже не смотрел в его сторону. За окном был Милан. Город раскинулся внизу морем огней — тёплых, жёлтых, белых, они мерцали в вечерней дымке, переливались, манили. Где-то там гуляли люди, ели пиццу, пили вино, смеялись, жили обычной жизнью. А здесь, на третьем этаже олимпийской деревни, сидел Илья и смотрел на свои руки. Руки лежали на коленях, сцепленные в замок. Пальцы побелели — так сильно он их сжимал. Он смотрел на них и видел не руки, а восьмое место. Восьмое. Не четвёртое, не пятое, даже не шестое, которое можно было бы назвать обидным. Восьмое — это середина. Это когда ты не провалился, но и не взлетел. Это когда ты есть, но тебя как бы и нет. Когда медальный зачёт идёт без тебя, и фамилию твою назовут разве что в протоколах, которые потом никто не читает. Рядом, на том же диване, сидел Петр. Петр сидел ровно, как всегда, с прямой спиной и каменным лицом. Он не смотрел на Илью — он смотрел в окно, на огни Милана, и медленно пил чёрный кофе из пластикового стаканчика. Тонкие пальцы обхватывали хрупкий пластик, пар поднимался к лицу, оседал на ресницах. Петр занял шестое место. Странное совпадение, почти мистическое — они оказались рядом, будто кто-то свыше решил, что этим двоим вообще нельзя находиться далеко друг от друга. Шестое место Петра не убивало. Петр вообще редко чему позволял себя убивать. Он просто принимал факты, как принимают погоду за окном — дождь так дождь, не утонешь, солнце так солнце, не сгоришь. Он сидел здесь, пил кофе и ждал, когда Илья заговорит. Потому что знал: Илья заговорит. Всегда заговаривал. Не мог молчать долго — энергия распирала его изнутри, требовала выхода, и, если не дать ей волю, она разорвёт его на куски. Так и случилось. — Петь, — голос Ильи был хриплым, будто он не говорил несколько часов. — М? — Почему так обидно? Петр повернул голову. Илья смотрел на него — голубые глаза блестели в полумраке, губы дрожали, но он держался. Илья всегда держался, пока мог. Тонкие пальцы всё ещё были сцеплены в замок, костяшки побелели ещё сильнее. — Восьмое место — это не провал, — осторожно начал Петр. Он говорил медленно, взвешивая каждое слово. — Я знаю, — перебил Илья. Голос сорвался, и он сглотнул, прогоняя ком, — я не про место, скорее про... — он замялся, подбирая слова, и Петр видел, как трудно ему даётся этот разговор. — Про то, что я мог. Я реально мог. А он... он молодец, правда. Я не злюсь на него. Но почему я смотрю на его золото и чувствую, что у меня внутри что-то рвётся? Почему я не могу просто порадоваться за него? Петр молчал, давая выговориться. Он знал: Илье нужно не решение, не утешение, не правильные слова. Ему нужно выпустить пар, выплеснуть то, что накопилось. — Он же реально пахал, — продолжал Илья, и голос его становился громче, в нём просыпалась та самая энергия, которая обычно помогала ему прыгать четверные. — Я знаю, как он тренировался. Я видел его на сборах, видел, как он падал и вставал, как он грыз лёд, как он много тренировался, чтобы докрутить этот чёртов квад. Он достоин. Но блин, Петь, как же хотелось, чтобы это был я. — Хотеть не вредно, — Петр отставил чашку на столик. Пластик глухо стукнул о ламинированную поверхность. — Вредно — залипать в этом. — Я не залипаю, — огрызнулся Илья, но в голосе не было злости, только усталость. — Сидишь и смотришь в стену уже час, — Петр кивнул на окно, за которым давно уже стемнело. — Это не просто так. Илья хотел возразить, открыл рот, но не успел сказать ни слова. Дверь комнаты отдыха открылась, и вошёл Михаил Шайдоров. Он был всё ещё в парадной форме сборной Казахстана — тёмно-синей, с золотыми пуговицами, с гербом на груди. На шее, на цветной ленте, висела медаль. Олимпийское золото. Оно тускло поблёскивало в свете ламп, тяжёлое, настоящее, то самое, о котором они все спортсмены мечтали с детства. Михаил выглядел счастливым. Но не тем счастьем победителя, которое слепит глаза и заставляет улыбаться во весь рот. Он выглядел счастливым, но немного растерянным — как человек, который только что получил нечто огромное, нечто, что не умещается в груди, и теперь не знает, куда это деть. Увидев Илью, он замер на пороге. Секунду они смотрели друг на друга — Михаил в дверях, Илья на диване. В комнате повисла тишина, такая густая, что её можно было резать ножом. — Ой, — сказал Михаил, голос его прозвучал неловко, по-мальчишески, — я пойду, наверное. Не буду мешать. — Стоять, — Илья поднялся с дивана. Движение было резким, пружинистым — Илья даже в обычной жизни не умел двигаться медленно, а сейчас, на адреналине, каждое его движение было похоже на готовящийся прыжок. Он встал, и свет упал на его лицо, высвечивая бледность, но во взгляде не было злости — только усталость и какая-то странная решимость. — Заходи, раз пришёл. Михаил помялся на пороге. Рука его нервно теребила ленту медали. Но он перешагнул порог и вошёл, закрыв за собой дверь. — Я не хотел мешать, — начал он, останавливаясь у столика. Форма сидела на нём идеально, но чувствовал он себя явно не в своей тарелке. — Просто искал, где воды налить. У нас в блоке кулер сломался, а пить хочется — сил нет. — Наливай, — Петр кивнул на кулер, даже не повернув головы. — Воды много. Михаил налил воду в пластиковый стаканчик — тонкая струя ударила в дно, наполняя тишину звуком. Он поднёс стакан к губам, но пить не стал. Так и стоял, сжимая его в руках, и смотрел на Илью. Тот снова сел на диван. Сел тяжело, будто ноги не держали. Уставился в пол, на потёртый линолеум, в котором отражался тусклый свет ламп. Михаил сделал шаг вперёд. Ещё один. Сел на соседний диван, напротив. Медаль тихо звякнула, ударившись о пуговицу формы. — Слушай, Илья, — вдруг сказал он. Илья поднял голову. — Я знаю, что ты там себе думаешь, — продолжал Михаил, он звучал твёрдо, но в глазах было что-то тёплое, почти извиняющееся. — Я знаю, что ты сейчас сидишь и прокручиваешь в голове свои ошибки. Но я правда... — Ты правда что? — перебил Илья. Михаил поставил стакан на столик, подался вперёд, упёршись локтями в колени. — Ты правда меня сделал, — выпалил он. — Не сейчас. Тогда, на юниорском чемпионате мира. Помнишь? Ты взял золото, а я — серебро. Я тогда так злился, так бесился... Домой приехал, в подушку ревел, честно. А потом понял: если бы не ты, я бы не пахал так. Ты был моим ориентиром. Моей планкой, которую надо перепрыгнуть. Илья смотрел на него, не отрываясь. В глазах его что-то менялось — злость уходила, уступая место удивлению, благодарности, странному теплу, которое разливалось в груди. — И сегодня, — продолжал Михаил, и голос его стал тише, интимнее, будто он говорил не при постороннем, хотя Петр сидел рядом, — я вышел на лёд и думал: «Малинин сейчас будет прыгать. Малинин не подведёт. Я должен быть не хуже». Ты меня разогнал, Илья. Без тебя я бы не прыгнул. Так что... спасибо. Повисла тишина. Она длилась секунду, две, три. Петр молча наблюдал за этой сценой, и в уголках его губ пряталась едва заметная усмешка. Он видел, как меняется Илья — как уходит боль, как на её место приходит что-то живое, тёплое, почти осязаемое. — Ты серьёзно сейчас? — тихо спросил Илья, — пришёл сказать спасибо? — А что мне, извиняться? — Михаил пожал плечами, и в этом жесте было столько искренности, что Илья невольно улыбнулся. — Я выиграл честно. Но без тебя бы не выиграл. Так что да, спасибо. И я понимаю, что тебе хреново. Если бы я был на твоём месте, мне бы тоже было хреново. Но ты реально крутой, Малинин. Восьмое место ничего не меняет. Илья смотрел на него долго, очень долго. А потом вдруг выдохнул — шумно, облегчённо, будто скинул груз, который тащил на себе весь день. — Ты придурок, Миш, — сказал он, но в голосе звучала улыбка. — Иди сюда. Он встал и шагнул к Михаилу. Тот тоже поднялся, и секунду они смотрели друг на друга — два соперника, два друга, два молодых парня, которые только что пережили самое большое событие в своей жизни. А потом Илья обнял его. Крепко, по-мужски, хлопнув по спине. Медаль больно впилась в грудь, вдавилась в кожу через тонкую ткань футболки, но Илья не обратил внимания. Он чувствовал тепло тела Михаила, чувствовал, как бьётся его сердце — быстро, взволнованно, как у всех них сегодня. — Поздравляю, — сказал он в плечо Михаилу. Голос звучал глухо, но искренне. — Честно. Заслужил. Михаил обнял в ответ, и в этом объятии было что-то большее, чем просто спорт. Какая-то связь, которая рождается только между теми, кто знает цену каждому прыжку, каждой секунде на льду, каждой минуте боли и счастья. Петр наблюдал за ними с дивана. Сидел, откинувшись на спинку, и медленно допивал кофе. Он знал, что сейчас произойдёт. Он чувствовал это кожей — ту самую энергию, которая повисла в воздухе, которая требовала выхода, которая искала тело, чтобы воплотиться. Когда они разомкнули объятия, в комнате повисла новая атмосфера. Напряжение ушло, но остался какой-то электрический разряд — адреналин, который не нашёл выхода, энергия, требующая движения, дыхание, ставшее чаще, взгляды, задержавшиеся друг на друге дольше положенного. Петр поставил пустую чашку на столик. Пластик вновь глухо стукнул. — Ну что, — сказал он, поднимаясь с дивана. — Разобрались? Илья и Михаил повернулись к нему. Оба раскрасневшиеся, оба с блестящими глазами, оба на том самом адреналине, который не даёт сидеть на месте. — Разобрались, — кивнул Илья. — Вроде. — Хорошо, — Петр подошёл к ним. Остановился вплотную, глядя на обоих сверху вниз — он был чуть выше, и это давало ему право на ту самую властность, которая так действовала на Илью. — Тогда у меня есть предложение. — Какое? — Михаил насторожился, но в глазах загорелось любопытство. Он смотрел на Петра, на Илью, и что-то начинал понимать. Петр перевёл взгляд на Илью. Тот стоял, взлохмаченный, светлые волосы падали на лоб, щёки горели, глаза метали молнии. В нём всё клокотало — проигрыш, разговор, объятие, признание, и эта энергия искала выхода, билась внутри, как птица в клетке. — Ты на взводе, — сказал Петр ему. Потом повернулся к Михаилу: — И ты тоже. Один от победы, другой от... всего остального. Эту энергию надо куда-то деть. Иначе вы оба не уснёте до утра. — И что ты предлагаешь? — Михаил скрестил руки на груди, но в позе не было защиты, скорее интерес. Он был спортсменом, он знал цену телу и его потребностям. Петр перевёл взгляд с одного на другого и выдал своим обычным каменным голосом, в котором не дрогнула ни одна нотка: — Пойдёмте ко мне в комнату. Втроём. Илья дёрнулся, будто его ударило током. — Ты охренел, Гуменник? — Вполне возможно, — спокойно ответил Петр. — Но я знаю тебя, Илюш. Ты сейчас лопнешь, если не выплеснешь это наружу. А драться с Шайдоровым в коридоре — плохая идея. Нас дисквалифицируют. — Я не собираюсь с ним драться! — возмутился Илья, но в голосе не было уверенности. — А что ты собираешься? — Петр приподнял бровь. — Сидеть до утра и смотреть в стену? Или пойти и наконец расслабиться? Михаил смотрел на них с непередаваемым выражением лица — смесь удивления, интереса и лёгкого шока. — Он серьёзно? — спросил он у Ильи. Илья открыл рот, закрыл, снова открыл. Краска залила его щёки до корней светлых волос, спустилась на шею, на ключицы. — Он всегда серьёзный, — выдавил он, — это самое страшное. Петр стоял с каменным лицом и ждал. Михаил посмотрел на Илью, потом на Петра. Медаль на его груди тускло блестела в полумраке. — Слушай, — сказал он, почесав затылок. — Я, конечно, только что выиграл Олимпиаду, и мог бы пойти праздновать куда угодно. Вон, ребята из сборной в ресторан звали, шампанское обещали, девочек... — он усмехнулся, — но... — он посмотрел на Илью, задержал взгляд на его лице, на глазах, на губах. — Ты правда как-то странно выглядишь. И если это поможет... — Вы оба с ума сошли, — выдохнул Илья, но в голосе не было уверенности. — Мы в Милане, — философски заметил Петр. — Здесь все сходят с ума. Вопрос только — как именно. Он протянул руку Илье. Тот смотрел на эту руку долго, очень долго. На широкую ладонь, на длинные пальцы, которые знали каждую клеточку его тела, которые умели и ласкать, и держать, и наказывать. Потом перевёл взгляд на Михаила — на его тёмные глаза, на улыбку, на медаль, которая вдруг перестала быть символом его поражения. А потом вдруг взял руку Петра. Крепко сжал пальцы и выдохнул: — Ты за это ответишь, Гуменник. — Обязательно, — кивнул Петр и перевёл взгляд на Михаила. — Идёшь? Михаил секунду поколебался, глядя на их сцепленные руки, на то, как Илья доверчиво жмётся к Петру, на то, как Петр прикрывает его своим телом, будто защищает. А потом усмехнулся своей мальчишеской улыбкой. — А почему бы и нет? Медаль у меня есть, спать не хочется, а компания... — он окинул их взглядом. — Компания что надо.

***

Комната Петра находилась на четвертом этаже, в том же блоке, что и у Ильи. Они специально просили поселить их рядом — ещё в начале сезона написали заявление в федерацию, и их просьбу удовлетворили. Формулировка была официальной: «для психологического комфорта и синхронизации тренировочного процесса». На самом деле им просто хотелось быть ближе. Номер был стандартным для олимпийской деревни — небольшая комната метров двадцать, две односпальные кровати, разделённые узкой тумбочкой, встроенный шкаф, письменный стол у окна. На стенах — светлые обои с незаметным рисунком, на полу — ламинат, который приятно холодил босые ноги. Окно выходило во внутренний двор, где сейчас было пусто и темно. На кроватях валялись вещи Петра — толстовка сборной, тренировочные штаны, пара носков. На столе — ноутбук, бутылка минеральной воды без газа, зарядка от телефона. Илья зашёл первым и замер посередине комнаты. Он не знал, куда себя деть. Руки сами собой сцепились в замок, дыхание сбилось, сердце колотилось где-то в горле. Он стоял и смотрел на две кровати, на тумбочку, на стену — на всё что угодно, только бы не смотреть на тех, кто вошёл следом. Петр зашёл и закрыл дверь. Щёлкнул замок. Звук был тихий, но в тишине комнаты он прозвучал как выстрел. Михаил остановился у порога, прислонившись плечом к косяку, и наблюдал. Медаль на его груди тускло блестела в свете настольной лампы, отбрасывая блики на стену. — Ну, — сказал он тихо. — И что дальше? Петр подошёл к Илье со спины. Тот вздрогнул, когда тёплые ладони легли ему на плечи. Вздрогнул всем телом, будто через кожу прошёл разряд тока. Пальцы Петра были прохладными — он всегда мёрз, даже в тепле, — но прикосновение было таким родным, таким знакомым, что Илья почти расслабился. — Расслабься, — тихо сказал Петр, наклоняясь к самому уху. Голос его звучал низко, интимно, только для них двоих. — Это я. Только я. И он. — Я просто... я не знаю, как это. — голос Ильи дрогнул. — Никто не знает, — Петр начал массировать его плечи, разминая закаменевшие мышцы. Пальцы вдавливались в ткань толстовки, находили узлы напряжения, разгоняли кровь. — Первый раз всегда страшно. Но мы будем аккуратно. Хорошо? Илья кивнул, не в силах говорить. Михаил отлепился от косяка и подошёл ближе. Остановился напротив, глядя Илье в глаза. Тот смотрел на него снизу вверх — Михаил тоже был чуть выше, и в этом взгляде было что-то новое, чего раньше не случалось между ними. Не соперничество, не борьба, не спорт. Что-то другое, тёплое и опасное одновременно. — Ты как, Илья? — спросил Михаил тихо, он звучал мягко, почти нежно. — Нормально все? — Нормально, — выдохнул Илья. — Вроде. — Если что — говори, — Михаил улыбнулся той самой улыбкой, которая сводила с ума фанаток по всему миру. — Я хоть и олимпийский чемпион, но без согласия не трогаю. Илья фыркнул — нервно, но искренне. Напряжение чуть отпустило. — Придурок. Илья засмеялся — коротко, удивлённо, будто сам не ожидал от себя этой реакции. И в этом смехе было облегчение, было принятие, была готовность. Петр, стоявший сзади, почувствовал, как мышцы под его пальцами начали расслабляться. — Раздевай его, — сказал он Михаилу. — Медленно. А я пока подготовлюсь. Он отошёл к тумбочке, выдвинул ящик и достал тюбик смазки — всегда был под рукой, привычка спортсмена, который ценит комфорт и не любит спешки. Положил на видное место, рядом с лампой, и вернулся к кровати. Михаил уже стягивал с Ильи толстовку. Движения его были неуверенными — он явно делал это впервые, но старался, очень старался, чтобы не сделать больно, не дёрнуть, не испортить момент. Илья помогал, путаясь в рукавах, и когда ткань наконец упала на пол, он остался в одной футболке. Футболка была белой, тонкой, и в свете лампы просвечивала, открывая очертания тела — узкую талию, рельеф мышц на животе, выступающие ключицы. Футболка сбилась, приподнялась, открывая полоску загорелой кожи. — Красивый, — сказал Михаил просто. Без намёка на пошлость, без игривости — просто констатировал факт, как констатируют погоду за окном. Илья покраснел. Краска залила щёки, шею, спустилась к ключицам, и даже уши предательски заалели. Он стоял, не зная, куда деть руки и всего себя. Петр подошёл и встал сбоку. Одним движением, быстрым и привычным, он стянул футболку через голову, оставляя Илью обнажённым по пояс. Тот ахнул — от неожиданности, от холода, от того, что теперь нечем прикрыться. — Не прячься, — сказал Петр тихо. — Тут не от кого. Он провёл рукой по груди Ильи — от ключицы вниз, по напряжённым мышцам, по соску, который сразу же затвердел под пальцами. Илья выдохнул и прикрыл глаза. — Ложись, — скомандовал Петр, кивая на кровать. — На живот. Я хочу тебя расслабить. Илья послушно лёг на ближайшую кровать, уткнувшись лицом в подушку. Подушка пахла Петром — его гелем для душа, его кожей, его присутствием. Илья вдохнул этот запах глубоко, позволяя себе утонуть в нём. Петр сел сверху, на бёдра, надавив весом, прижимая Илью к матрасу. Илья застонал — не от боли, от удовольствия, от того, как вес Петра возвращал его в реальность и заземлял, в тело, в здесь и сейчас. Петр начал массировать спину. Он знал это тело лучше, чем своё. Знал каждый изгиб позвоночника, каждую мышцу, он успел поцеловать каждую родинку. Знал, где Илья напрягается после тренировок, где усталость собирается узлами, где прикосновения вызывают дрожь, а где — расслабление. Его пальцы двигались уверенно, сильно, разминая, разогревая, возвращая жизнь каждой клеточке. Михаил стоял рядом и смотрел. Он смотрел, как двигаются руки Петра, как прогибается под ними спина Ильи, как стонет тот в подушку. И в этом зрелище было что-то завораживающее, что-то, от чего перехватывало дыхание. — Садись рядом, — Петр кивнул на край кровати, не прекращая массажа. — Гладь его по голове. Он это любит. Михаил послушно сел. Осторожно, будто боясь спугнуть, запустил пальцы в светлые волосы Ильи. Волосы были мягкими, шелковистыми. Михаил провёл по ним от корней до кончиков, потом снова, нащупывая ритм. Илья вздрогнул, но не отстранился — наоборот, чуть повернул голову, подставляясь под ласку, как кот, который наконец нашёл тёплое место. — Хорошо, — выдохнул он. — Очень хорошо... — Это только начало, — Петр продолжал массировать спину, спускаясь всё ниже, к пояснице, к ягодицам. Пальцы его давили сильнее, разминали, готовили. — Миш, сними с него штаны. Михаил аккуратно, стараясь не делать резких движений, стянул с Ильи тренировочные штаны. Они были мягкими, домашними, и когда ткань соскользнула, Илья остался в одних боксерах — чёрных, обтягивающих, открывающих длину ног. Михаил замер, глядя на эти ноги. Ноги фигуриста. Длинные, стройные, с идеальными пропорциями, с рельефными мышцами, которые перекатывались под кожей при каждом движении. Бедра — сильные, но не тяжёлые, икры — точеные, щиколотки — изящные, как у балерины. Эти ноги умели летать. Эти ноги знали, что такое четверные прыжки и падения, боль и триумф. Эти ноги были произведением искусства. — Красивые, — выдохнул Михаил, сам не замечая, что говорит вслух. Илья дёрнулся, пытаясь спрятать лицо в подушку, но Петр надавил ладонью на поясницу, удерживая на месте. — Не прячься, — сказал он тихо, но твёрдо. — Пусть смотрит. Он стянул боксеры вниз, оголяя ягодицы, Илья не выдержал и зарылся лицом в подушку, пряча краску стыда. Но тело его уже не было напряжено — оно ждало, оно было готово. Петр развёл ягодицы Ильи, рассматривая его. Потом наклонился и поцеловал копчик — невесомо, едва касаясь губами. Илья вздрогнул и выгнулся, прогибаясь в пояснице, подставляясь. — Чувствительный, — отметил Петр, обращаясь к Михаилу. — Это хорошо. Значит, быстро заведётся. — Ты меня изучаешь, что ли? — глухо донеслось из подушки. — Я тебя знаю, — поправил Петр. — А вот Миша — нет. Придётся учить. Он взял смазку, выдавил на пальцы — густой, прохладный гель — и начал медленно, осторожно готовить Илью. Сначала один палец. Он вошёл легко, почти без сопротивления — Илья был уже расслаблен, уже ждал, уже хотел. Петр двигал пальцем медленно, круговыми движениями, разогревая изнутри, растягивая. Илья дышал в подушку, сжимая её руками, и каждый выдох был длиннее, глубже, чем предыдущий. — Смотри, — обратился Петр к Михаилу, не прекращая движений. — Видишь, как он реагирует? Здесь надо медленно, без рывков. Он любит, когда его растягивают долго. Не торопись, и он растает. Михаил наклонился ближе, почти касаясь носом спины Ильи, и наблюдал за движениями пальцев Петра. Видел, как сжимаются мышцы вокруг них, как дрожит кожа, как Илья закусывает губу, чтобы не стонать слишком громко. — А здесь, — Петр нажал на определённую точку внутри, и Илья вскрикнул, выгнувшись, задрожав всем телом, — здесь самая чувствительная зона. Запомни. — Запомнил, — голос Михаила сел, стал хриплым. Было видно, что зрелище заводит его не меньше, чем самого Илью. Петр добавил второй палец. Илья застонал громче, раздвигая ноги шире, приглашая, прося. Петр двигал пальцами медленно, растягивая, готовя, и каждое движение отдавалось в теле Ильи дрожью. — Уже просит, — усмехнулся Петр. — Быстро сегодня. Третий хочешь? — Да... — выдохнул Илья. Голос его сорвался, превратился в хрип. — Да, Петь, давай. Петр послушно добавил третий палец. Теперь Илья уже не сдерживался — стонал в голос, вжимаясь лицом в подушку, выгибаясь, двигаясь навстречу каждому движению. Пальцы Петра растягивали его медленно, глубоко, доводя до грани, но не давая перейти её. — Всё, — сказал Петр, убирая пальцы. — Готов. Шайдоров, раздевайся. Михаил встал и быстро, почти нетерпеливо, стянул с себя форму. Форма упала на пол, за ней — футболка, носки. Медаль звякнула, ударившись о ламинат, но он не обратил внимания. Через секунду он стоял голый, возбуждённый, готовый, и член его уже был твёрдым, налитым кровью, с прозрачной каплей на головке. — Ложись сюда, — Петр указал ему место у изголовья кровати. — Головой к нему. Михаил лёг, и его член оказался прямо перед лицом Ильи. Тот поднял голову от подушки и посмотрел. В полумраке его глаза блестели, губы были припухшими от укусов, щёки горели. Он смотрел на член Михаила заворожённо, жадно, будто видел перед собой не просто часть тела, а что-то большее. — Бери, — разрешил Петр. — Он не против. Илья посмотрел на Михаила. Тот кивнул, улыбнувшись той самой тёплой улыбкой: — Бери, Малинин. Ты сегодня мой должник. Илья наклонился и взял в рот. Медленно, осторожно, пробуя, изучая. Головка скользнула по языку, и Илья прикрыл глаза, втягивая глубже. Михаил застонал — тихо, удивлённо, будто сам не ожидал, что это будет настолько хорошо. А сзади уже подходил Петр. Он встал на колени между разведённых бёдер Ильи, взял свой член, уже твёрдый, готовый, и приставил к растянутому, мокрому от смазки входу. Головка коснулась горячей плоти, и Илья вздрогнул, замирая. — Вдохни, — скомандовал Петр. — Выдохни. Илья выдохнул вокруг члена Михаила, и Петр вошёл. Медленно. Глубоко. До самого конца. Илья застонал — глухо, вибрируя, передавая этот звук Михаилу через кожу. Михаил зажмурился от удовольствия и запустил руки в волосы Ильи, направляя, помогая, но не настаивая. — Хорошо, — выдохнул Петр, начиная двигаться. — Так хорошо... Он двигался медленно, глубоко, растягивая удовольствие. Каждое движение отдавалось в теле Ильи дрожью, заставляя его постанывать вокруг члена Михаила, сжимать его губами, втягивать глубже. — Смотри, как он отзывается, — сказал Петр Михаилу, не прекращая движений. — Чувствуешь, как он дрожит? Это от каждого моего толчка. Михаил смотрел — и видел. Видел, как Илья закатывает глаза, как с губ течёт слюна, как он пытается глубже взять в рот, но не может, потому что каждое движение Петра выбивает из него дыхание. Видел, как двигаются его бёдра в такт толчкам, как напрягаются ягодицы, как красиво выгибается спина. — Он любит, когда его берут так, — продолжал Петр, наклоняясь и целуя спину Ильи между лопаток. Кожа была солёной, горячей, дрожащей. — Глубоко, медленно, но сильно. Чтобы чувствовал каждый миллиметр. Правда, любишь? Илья что-то промычал в ответ, не без возможности выговорить хоть слова. — Любит, — перевёл Петр, — ещё как любит. Он ускорился чуть-чуть, меняя угол, и попал точно в ту самую точку, о которой говорил раньше. Илья выгнулся, закричал, отпуская член Михаила. — Не останавливайся, — приказал Петр, и голос его был твёрдым, командным. — Продолжай. Ему нравится. Михаил мягко, но настойчиво направил головку обратно к губам Ильи, и тот послушно взял снова. Теперь Петр двигался быстрее, ритмичнее, вбиваясь в Илью с каждой секундой всё сильнее. Комната наполнилась звуками — влажными, ритмичными, смешанными со стонами и тяжёлым дыханием. Кровать поскрипывала в такт движениям, лампочка на столе мигала от скачков напряжения. — Ноги, — вдруг сказал Петр, и голос его был полон благоговения. — Посмотри на его ноги, Миш. Михаил оторвал взгляд от лица Ильи и посмотрел вниз. Ноги Ильи были разведены широко, бёдра напряжены, икры вытянуты, пальцы поджались от удовольствия. Длинные, стройные, идеальные — они полу обхватывали бёдра Петра, прижимались к нему, притягивали ближе. Каждая линия, каждый изгиб были совершенны. — Самые красивые ноги в мире, — сказал Петр, и голос его звучал как молитва. — Ты видел такие когда-нибудь? — Никогда, — выдохнул Михаил, и это было правдой. — И они сейчас дрожат от нас, — продолжал Петр, замедляясь, чтобы дать Илье прочувствовать каждое движение. — От того, что мы делаем с ним. Он провёл рукой по ноге Илья — от щиколотки вверх, по икре, по внутренней стороне бедра, к самому основанию. Кожа была горячей, гладкой, дрожащей. — Красивые, — повторил он. — Самые красивые. Илья всхлипнул — от нежности, от возбуждения, от того, как эти слова проникали в самую душу. — Я уже близко. — выдохнул Петр. Илья замычал, давая понять, что тоже на грани. — Давай вместе, — скомандовал Петр и сделал последний, самый глубокий толчок. Илья закричал, кончая, сжимаясь вокруг члена Петра, и тот вышел следом, зарываясь глубоко, изливаясь горячими толчками. Тело Ильи билось в оргазме, ноги дрожали, пальцы судорожно сжимали простыни. Михаил, который всё это время был во рту у Ильи, тоже не выдержал. Почувствовав, как Илья кончает, как сжимаются его губы и горло, как дрожит его тело, он кончил сам, прямо в рот, с тихим стоном. Илья принял всё — глотал, не думая, не останавливаясь, просто делая то, что чувствовал правильным в этот момент. А потом всё стихло.

***

Они лежали втроём на узкой кровати, переплетённые, мокрые от пота, тяжело дышащие. Илья — посередине, с головой на груди у Михаила и спиной, прижатой к Петру. Петр обнимал его со спины, уткнувшись носом в затылок, вдыхая запах волос. Михаил гладил Илью по голове свободной рукой, другой — сжимал его ладонь. Минуту никто не говорил. Только дыхание — прерывистое, постепенно успокаивающееся. Только сердцебиение — три разных ритма, которые постепенно синхронизировались в один. Потом Михаил тихо засмеялся. Смех был тихим, удивлённым, счастливым. — Ну и ночка, — сказал он. — Это покруче любой медали. — Не обольщайся, — буркнул Илья в его грудь, но голос звучал довольно, без тени обиды, — это... это было один раз. — Конечно, — легко согласился Михаил. — Один раз. Самый крутой в моей жизни. Петр хмыкнул куда-то в затылок Ильи, и тепло его дыхания разлилось по коже. — Ты как? — спросил он тихо, только для него. Илья подумал. Он прислушался к себе — к телу, которое ныло от удовольствия, к мыслям, которые наконец-то затихли, к душе, которая больше не болела восьмым местом. — Свободен, — ответил он. — Как тогда, в Питере, помнишь? Свободен. — Помню, — Петр поцеловал его в шею, туда, где бился пульс. Михаил смотрел на них и чувствовал себя немного лишним, но в хорошем смысле — как гость, которого пригласили в святая святых и не жалеют об этом. — Ладно, — сказал он, осторожно высвобождаясь. — Пойду я. Вам двоим надо побыть. Илья приподнял голову, посмотрел на него. В полумраке глаза его блестели — усталые, но счастливые. — Ты... это... спасибо, — сказал он просто. — Не за что, — Михаил улыбнулся и подмигнул. — Мне тоже было... познавательно. Если что, я в соседнем блоке. Он оделся быстро, но без спешки. Подобрал с пола медаль, у двери обернулся. — Вы хорошие, — сказал он просто. — Берегите друг друга. Дверь закрылась. Щёлкнул замок, и в комнате стало тихо. Илья перевернулся на спину, глядя в потолок. Свет от лампы рисовал на нём причудливые тени. Петр лёг рядом, взял его за руку, переплёл пальцы. — Не жалеешь? — спросил Петр. — О чём? — Илья повернул голову. — О Мише? Нет. Он хороший. И это было... странно, но хорошо. — А о восьмом месте? Илья задумался. Долго смотрел в потолок, на игру теней, на отражение огней Милана за окном. — Знаешь, — сказал он наконец. — Я сегодня понял одну вещь. Медали — это классно. Но они не главное. Главное — это с кем ты их делишь. Или с кем ты переживаешь, что их нет. Петр молчал, слушая. — Ты у меня есть, — продолжал Илья, и голос его дрогнул от нахлынувшей нежности. — И это важнее любого золота. Петр повернулся к нему, притянул ближе, поцеловал — долго, нежно, благодарно, вкладывая в этот поцелуй всё, что не мог сказать словами. — Я люблю тебя, Илюш, — сказал он, оторвавшись от губ. — Даже восьмого. — А я тебя, — Илья улыбнулся, и в этой улыбке было всё — и Милан, и проигрыш, и победа, и этот вечер, и Шайдоров, и они двое. — Даже с твоими сумасшедшими идеями. За окном мигали огни Милана. Где-то далеко играла музыка, праздновали победы, плакали от счастья. А здесь, в маленькой комнате олимпийской деревни, двое просто лежали рядом и дышали друг другом. И этого было достаточно.