Алые паруса

Лианна Лианна изо всех сил старалась не думать о своём скором отъезде. Она цеплялась за привычные дела, как за якоря, способные удержать её в родных стенах ещё хотя бы на несколько дней. В Винтерфелле всегда находилась работа: проверить кладовые, сверить счета, проследить за швеями, выбрать ткани для приданого. Она перебирала плотный северный лён, бархат, меха — и упрямо внушала себе, что всё это предназначено не ей. Складывала в сундуки «чужие» вещи, словно готовила к отъезду какую-то другую девушку. Слуги смотрели на неё с той осторожной грустью, какая появляется в доме перед долгой разлукой. Она делала вид, что не замечает этих взглядов. Но сегодня притворяться было невозможно. Сегодня именно она — Лианна Старк, дочь древнего дома — покинет Винтерфелл. Сядет в седло и проедет под тяжёлой решёткой ворот, оставив за спиной серые стены, богорощу, братьев, детство. Думать об этом было больно. Не думать — невозможно. Она ушла в богорощу ещё до рассвета. Сон так и не пришёл: мысли теснились, не давая покоя. Сквозь кровавые листья чардрева медленно пробивался утренний свет. Ветер едва слышно перебирал ветви, и казалось, будто древо шепчет ей что-то на своём древнем языке. Утро рождалось неторопливо. Камень замка темнел от влаги талого снега. Горячие источники дышали паром. Воздух пах мокрой землёй и холодной корой. Она будет скучать по тихому шелесту кровавых листьев чардрева, по пару горячих источников, поднимающемуся в морозное утро, по запаху сырого камня в коридорах Винтерфелла, по скрипу ворот, отзывавшемуся эхом в груди. Она будет скучать по своему дому. Сидя здесь, под чардревом, Лианна не раз размышляла о своей жизни: о матери — мягкой, но сильной леди Лиарре; о суровом, молчаливом отце; о братьях, каждый из которых был для неё отдельным миром. Десять лет назад лорд Рикард Старк покинул Винтерфелл вместе со старшими сыновьями. Лианне было всего шесть, и весь мир за стенами замка казался ей сказанием о подвигах и славе. Турнир в Харренхолле представлялся величайшим приключением, о котором будут сложены песни. Она умоляла отца взять и её — обещала быть тихой, послушной, не жаловаться на долгую дорогу. Клялась, что не станет плакать и будет держаться в седле не хуже Брандона. Но лорд Рикард оставался непреклонен. В день отъезда маленькая леди стояла на каменных ступенях внутреннего двора, сжав руки в кулаки, и обиженно смотрела на удаляющиеся спины отца и братьев. Знамя лютоволка развевалось над их головами, копыта гулко отбивали ритм по камню, и этот звук ещё долго звенел у неё в ушах. Сначала в груди жгла обида. Но стоило всадникам скрыться за холмом, как злость растворилась, уступив место тоске — глубокой и внезапной, будто холодная вода сомкнулась над головой. Мать говорила, что у Лианны доброе сердце, и, быть может, леди Лиарра была права: дочь её не умела долго держать гнев. Оставшись одна на ступенях, она поняла, что единственное её желание — скорое возвращение любимых братьев и сурового, но любящего отца. Время тянулось медленно. День, когда вернулись всадники, Лианна помнила до мелочей. Мейстер Лювин учил её основам высокого валирийского. Девочка с трудом повторяла незнакомые слова, когда в окне мелькнуло движение. Вдали на дороге показалась группа всадников. Над ними развевалось знамя лютоволка. Сердце её подпрыгнуло. — Леди Лианна, — начал мейстер, заметив, как она побледнела и подалась к окну, — прошу вас… Он не успел договорить. Стул скрипнул по каменному полу, и спина девочки уже мелькнула в дверях. По коридору разнеслись быстрые шаги — лёгкие, почти бесшумные, но отчаянные. Во дворе пахло конским потом и пылью дороги. Лианна выбежала к воротам как раз в тот миг, когда всадники въезжали внутрь. Она на мгновение нахмурилась — их было меньше, чем должно было быть. Но мысль эта утонула в радости, когда она узнала Неда. Она бросилась к нему, не заботясь ни о платье, ни о том, что это не подобает леди. — Как же я рада тебя видеть, Нед! — воскликнула она, крепко обнимая его. — Вы должны всё мне рассказать, слышишь? Всё-всё! — Конечно, сестра… конечно, — ответил он, и голос его звучал устало. Она отстранилась и посмотрела на него внимательнее. Лицо Неда стало серьёзнее, чем прежде, а в серых глазах лежала тень, которой она не помнила. Он обнял её, но в этом объятии было что-то иное — будто он сам искал в ней опору. Любопытный взгляд девочки искал во дворе отца и Брандона. Их не было. Она уже открыла рот, чтобы спросить, но Нед отвернулся, обращаясь к Тому Касселю, кастеляну замка. Он отдавал распоряжения ровным, сдержанным голосом: позаботиться о лошадях, принести еду и вино в солярий лорда Старка, собрать старших слуг. Слуги поспешили исполнить приказания. Во дворе воцарилась странная тишина — без привычных шуток и смеха, которыми обычно встречали возвращение хозяев. Нед вновь наклонился к сестре. — Я тебе всё расскажу, Лианна. Но не сейчас. Чуть позже. Он говорил мягко, но твёрдо — так, что она поняла: настаивать бесполезно. И он действительно рассказал. Не всё. Он говорил осторожно, подбирая выражения, объясняя так, как объясняют ребёнку. Сказал, что отец и Брандон отправились в столицу вместе с королём и пробудут там некоторое время — по воле государя. Что это честь для дома Старков. Что им следует проявить терпение. Но даже шестилетняя Лианна почувствовала: за спокойствием брата скрывается тревога. И впервые в жизни Винтерфелл показался ей не крепостью, а островом, окружённым чем-то холодным и опасным. Шестнадцатилетняя Лианна куда лучше понимала, в каком положении оказался их дом — и она сама вместе с ним. То, что для ребёнка казалось далёкой придворной суетой, теперь обрело ясные и тревожные очертания. Харренхолл стал вторым Белостенным. Но если Белые Стены некогда укрывали Чёрного Дракона, то чёрные стены Харренхолла приняли под свои своды волков, соколов, форелей, орлов и многие другие дома королевства. Пиры, турниры, песни — всё это казалось праздником, но за улыбками скрывались разговоры вполголоса и взгляды, слишком внимательные для простой вежливости. У короля Эйриса Таргариена не было Бриндена Риверса, чтобы держать в руках нити тайных замыслов, но при нём находился Варис из Лиса — мастер над шептунами, чьи «маленькие пташки» слышали больше, чем следовало бы. Говорили, что именно он донёс государю о мятежных разговорах его вассалов. Нынешнего короля можно было назвать многими словами, но «великодушный» и «прощающий» к ним не относились. Слухи о его безумии ходили по всему Вестеросу, и, если верить им, в ту пору должна была полететь не одна голова. Но крови не пролилось. Вместо казней состоялся Великий Малый совет, после которого лорд Рикард Старк отправился жить в столицу — по воле короля и во имя спокойствия королевства. Формально это именовалось честью и доверием. На деле же слишком напоминало залог. Лианна солгала бы, сказав, что ни разу не злилась на отца. Злилась — и не единожды: на его молчание, на осторожность в письмах, на то, что он безропотно принял волю короля. Злилась и на то, что он решился на измену. Но эта злость никогда не была сильнее страха за близких. С годами страх лишь креп, становился тише, глубже и тяжелее. О короле говорили слишком разное. Одни утверждали, что он жесток и непредсказуем, другие — что он всего лишь слаб здоровьем и несёт на плечах тяжёлое бремя Летнего Замка. Лианна не знала, чему верить и чем может помочь. Письма от отца и Брандона приходили регулярно, и она дорожила каждым словом. Но, взрослея, всё яснее понимала: в этих строках живёт лишь тень тех людей, которых она знала. В письмах не писали правды — не той правды, что могла навлечь беду. Четыре года назад пришло первое письмо, в котором звучало нечто большее, чем осторожные описания придворной жизни. Король позволил Брандону вернуться домой. Старший сын и наследник лорда Рикарда покинул Винтерфелл мальчиком, которому едва исполнилось двенадцать. Возвращался он восемнадцатилетним мужчиной. В письме говорилось, что государь решил: настало время юному лорду учиться править собственными землями. И, учитывая усердную службу лорда Старка на благо королевства, дозволил его сыну вернуться на Север. Лианна перечитывала это письмо столько раз, что знала его почти наизусть. Она ждала дня, когда брат вновь въедет во двор замка под серым знаменем лютоволка. И всё же, когда это произошло, сердце её дрогнуло. Брандон изменился не только внешне — широкие плечи, уверенная осанка, — но и внутренне. В его взгляде появилась сдержанность, которой прежде не было, а в словах — осторожность; он стал походить на южных лордов куда больше, чем хотелось Лианне. Но она радовалась: брат снова был дома, под защитой родных стен. Радость омрачало лишь то, что отец оставался в столице без поддержки родной крови. Вскоре стало ясно: король не намерен ограничиваться одним представителем дома Старков при дворе. Средний сын лорда Рикарда, Эддард, был призван в столицу. Жизнь Неда сложилась иначе. При дворе он подружился с Робертом Баратеоном — сыном лорда Штормовых земель и Десницы короля. Их дружба быстро крепла, и, вероятно, именно благодаря ей у Неда появилось больше свободы: он бывал в Штормовых землях, гостил в Штормовом Пределе, а однажды государь даже дозволил ему посетить родной дом. И тогда он прибыл в Винтерфелл — не один, а вместе с Робертом Баратеоном. Роберт сперва показался ей соглядатаем, приставленным к Неду для надзора. Но Нед и вправду считал его другом — и это сбивало Лианну с толку. Нед редко ошибался в людях, он не искал блеска и не поддавался громким словам. Если он называл человека другом, то вкладывал в это нечто большее, чем простое расположение. И потому Лианна старалась быть справедливой. Роберт Баратеон был красив и силён — широкоплечий, с густыми чёрными волосами и лёгкой, почти беспечной улыбкой. Когда он входил в зал, казалось, будто вместе с ним входит летняя гроза — шумная, тёплая, полная жизни. Его смех гремел под сводами, кубки звенели в ответ, а речи звучали свободно и уверенно. В нём было нечто притягательное — огонь, напор, вера в то, что мир создан для него и охотно склонится перед его силой. И всё же Лианна всякий раз ощущала лёгкую скованность, стоило ему приблизиться. Он смотрел на неё долго — слишком долго. С восхищением, которого не скрывал. В его взгляде читалось желание обладать, словно он уже мысленно примерял её к своей жизни, к своим привычкам. Её смущало не само внимание — к взглядам она привыкла с детства, — а отсутствие вопроса в этом взгляде. В нём было лишь утверждение. Тогда в ней и зародился уголёк подозрения. В глубине души она чувствовала, к чему могут привести подобные взгляды, и потому стала внимательнее — замечала то, на что другие не обращали внимания. Он редко слушал. Не ждал своей очереди говорить. Когда кто-то рассказывал историю, Роберт кивал и улыбался, но его взгляд блуждал — он словно выжидал момент, чтобы перехватить разговор и обратить его к себе. За ужином он говорил о турнирах так, будто уже одержал все победы, которые ему только предстояло завоевать; о славе — так, словно она принадлежала ему по праву рождения. Он описывал, как его молот сокрушит любого, кто осмелится выйти против него, как толпа будет скандировать его имя, как король поднимется, приветствуя его. Когда менестрель запел балладу о верной жене, годами ожидавшей мужа с войны, Роберт рассмеялся и заметил, что «женщины любят победителей, а не святых». Слова прозвучали шутливо, под общий смех, но в них не было ни тени сомнения — он говорил так, словно знал это наверняка. Лианна тогда взглянула на Неда — брат нахмурился, но промолчал и от этого её сердце кольнуло сильнее, чем от самой шутки. Позже, в конюшнях, она невольно стала свидетельницей его разговора с одним из гвардейцев. Тот хвастался служанкой, что провожала его взглядом, а Роберт, хлопнув его по плечу, заметил, что в юности грешно быть разборчивым — «жизнь коротка, а кровь горяча». Он говорил легко, почти весело. Лианна замерла в тени стойл. Она не была наивной и понимала, что молодые лорды не живут как септоны. Но в его голосе не было ни намёка на скрытность или уважение к тем, о ком шла речь. Лишь уверенность, что ему дозволено всё. В тот миг она ясно осознала: для него женщины — часть праздника. Украшение. Награда. Он говорил о любви так же, как о вине или охоте — как о чём-то, что берут по желанию. Когда он наконец обратился к ней за столом: — А вы, леди Лианна, любите ли скачки? Говорят, северянки держатся в седле не хуже мужчин. — В его голосе звучала похвала, но и удивление — будто он разглядывал редкую породу лошади, которой можно похвастаться перед другими. Внутри неё поднялось холодное, северное упрямство. — Я люблю свободу, милорд, — спокойно ответила она. — А в седле её легче ощутить. Он рассмеялся — громко, одобрительно, слишком уверенно. — Слыхал, Нед? Я говорил: северянки — огонь! Огонь. Он повторял это слово так, словно речь шла не о стихии, а о пламени, которое можно заключить в камин и любоваться, пока оно греет. Он говорил о ней, но не с ней. Он видел её лицо, которым восхищался, её сдержанные улыбки — в те минуты, когда она до крови прикусывала внутреннюю сторону щеки, лишь бы не высказать вслух своих мыслей, делал комплименты, обещал свернуть ради неё горы — но ни разу не спросил, чего хочет она. Не интересовался её мнением о турнирах, о войне, о короле. Его восхищению не требовался ответ — ему было достаточно собственного восторга. Вскоре Нед отбыл в столицу вместе с Робертом Баратеоном. Лианна тосковала по брату — его тихое присутствие всегда приносило ей спокойствие, — но в глубине души почувствовала и невольное облегчение. Замок словно вновь задышал размеренно; смех больше не раскатывался под сводами, нарушая северную сдержанность. Спустя месяц прилетел ворон с письмом от Неда: путь завершился благополучно. Ещё через два месяца пришло послание от отца. Лорд Стеффон Баратеон, Десница короля и его кузен, просил руки Лианны для своего сына, и Рикард Старк принял предложение. Свадьбу намеревались отпраздновать, когда ей исполнится шестнадцать. Письмо держал Брандон. Его голос звучал ровно, почти деловито, когда он пересказывал содержание. Он даже попытался улыбнуться: союз с домом Баратеонов был честью. Стеффон Баратеон обладал огромным влиянием при дворе. Положение Рикарда Старка нельзя было назвать прочным, и этот брак укреплял позиции их дома, давал опору в столице. У отца почти не оставалось выбора — по крайней мере, так думала она, так себя утешала. Какие слова прозвучали при дворе, какие намёки были сделаны за закрытыми дверями, вороном не передать. Возможно, не обошлось и без личного «совета» государя. Весть о помолвке она приняла без видимого волнения, чем удивила Брандона. Кивнула, поблагодарила за известие, спросила о здоровье отца — голос её не дрогнул. Но едва разговор закончился, внутри что-то оборвалось. Она вышла во двор, где Мартин и Родрик Кассели упражняли Бенджена в фехтовании. Стук деревянных клинков о щиты звучал чётко и ритмично. Бенджен, заметив её, улыбнулся — ещё ничего не зная. Не говоря ни слова, Лианна выхватила у него затуплённый меч. Взгляд её был таким, что никто не осмелился вмешаться. Она подошла к соломенному мешку и ударила. Сначала один раз — резко и сильно. Потом ещё и ещё. Удары становились яростнее. Солома разлеталась клочьями, верёвки трещали. Платье путалось в ногах, волосы выбились из косы, дыхание сбилось. Она рубила не мишень — рубила чужую волю, решившую её судьбу. Вскоре от мешка остались лишь обрывки и только тогда она остановилась. Не обращая внимания на солому в волосах и изумлённые взгляды, развернулась и направилась к богороще. Под сенью чардрева царила прохлада. Белые листья тихо шептали над её головой. Лианна опустилась на колени перед вырезанным в коре ликом и закрыла глаза. Она просила времени. Пусть оно замедлит ход. Пусть случится что-нибудь — буря, война, болезнь — что угодно, лишь бы этот брак не состоялся. Мысль была дерзкой, почти грешной, но остановить её она не могла. Она всегда знала, что как дочь Великого дома обязана будет выйти замуж. Её рука — часть политики. Иногда ей казалось, что, став женой приближённого к королю человека, она сможет служить своему дому: быть глазами и ушами, смягчать слова, передавать вести, вовремя предупреждать. Одна часть её восставала против этой роли — кровь закипала от мысли, что ею распоряжаются, — но другая, более взрослая и суровая, говорила: если потребуется, она выдержит. Ради отца. Ради братьев. Она была готова на всё, чтобы защитить семью. Или ей так казалось. Одно дело — принимать безликий долг. И совсем другое — видеть перед собой конкретного человека. Лианна не чувствовала себя готовой стать женой Роберта Баратеона. Не потому, что он был чудовищем. И не потому, что боялась его гнева. В этом и заключалась странная мука: он не был ни жесток, ни коварен. Он был открыт, щедр, полон жизни. Но она слишком ясно понимала, каким не хочет видеть своего мужа. Гулякой, для которого верность — слово, удобное лишь тогда, когда на него смотрят. Пьяницей, смеющимся громче всех, чтобы заглушить собственные сомнения. Человеком, чьи клятвы рождаются в пылу вина и умирают с рассветом. Ей нужен был иной. Тот, кто уважит её упрямство, а не станет ломать его, кто не погасит её порывы, словно свечу перед сном, кто не потребует улыбаться, когда не смешно, и молчать, когда сердце требует говорить. К вечеру её отыскал Бенджен. Он подошёл тихо, ступая по мху почти бесшумно, и, как в детстве, опустился рядом, осторожно обняв её за плечи. Его ладонь была тёплой и едва заметно дрожала — он волновался, хоть и старался держаться спокойно. — Я хотел прийти раньше… но Брандон сказал, что не стоит, — пробормотал он, не поднимая глаз. Лианна слабо усмехнулась. Бенджен никогда не умел оставаться в стороне. Из всех братьев он был ей ближе прочих. Когда умерла мать, он был ещё ребёнком — растерянным, испуганным, слишком маленьким для такой утраты. По ночам приходил к ней босиком, с покрасневшими глазами, и молча ложился рядом. Лианна гладила его по волосам и шептала, что всё будет хорошо, отворачиваясь, чтобы он не видел её слёз. Они засыпали, держась за руки, словно боялись потеряться во сне. С тех пор между ними протянулась невидимая, но крепкая нить — прочнее любых клятв. — Всё хорошо, — тихо сказала она теперь, опуская голову ему на плечо. Слова прозвучали привычно, почти так же, как много лет назад. Только теперь она знала, что это неправда. Бенджен замер, боясь нарушить хрупкое спокойствие. Он вырос, плечи стали шире, голос — ниже, но рядом с ней всё ещё оставался тем мальчиком, что искал утешения в её объятиях. Долгое время они сидели молча. Ветер перебирал ветви чардрева, белые листья шептали над ними. Лик в коре казался особенно строгим в сумерках. — Ты правда думаешь, что он так плох? — наконец едва слышно спросил Бенджен. Лианна не ответила сразу. Она смотрела на выступающие из земли корни, на тёмные прожилки в белой коре. — Наверное, он не худший человек на свете, — спокойно произнесла она. — Смелый. И, быть может, по-своему добрый. В её голосе не было ни гнева, ни горечи — лишь усталость. — Но я не буду с ним счастлива, Бен. Она сказала это ровно, словно давно позволила этим словам отстояться в сердце. Бенджен нахмурился. — Откуда ты можешь знать? Он любит тебя. Лианна покачала головой. — Он любит мысль обо мне. Образ. Северную деву, сестру Неда с небольшими странностями… — она невесело усмехнулась. — Но он не знает меня. Она подняла взгляд к ветвям. — Счастье не в том, чтобы смеяться громче всех за столом и слушать песни о собственной славе. Мне нужен человек, которого я смогу уважать. Не за силу руки и не за громкий голос, а за то, каким он остаётся, когда никто не смотрит. Бенджен слушал, затаив дыхание. — Я хочу знать, что его слово — не просто клятва, сказанная в пылу. Не хочу, чтобы меня воспринимали как тень за его креслом. Я не стану становиться меньше, чтобы ему было удобнее рядом со мной, — добавила она твёрдо. Ветер усилился, листья зашептали громче. — А это, — произнесла она после короткой паузы, — не самое точное описание Роберта Баратеона. Наступило молчание. Бенджен смотрел куда-то вдаль, не находя слов, а мысли Лианны метались. В одну минуту она была готова хоть сейчас отправиться в столицу — к Роберту, к королю — и устроить им настоящий Час Волка, если они забыли, что имеют дело не с покорной куклой. В следующую — ощущала собственную беспомощность. Если она не в силах помочь даже себе, как защитит семью? — Нашёл. Голос, прозвучавший почти у самого её уха, вырвал Лианну из размышлений и до ужаса напугал. Сердце ёкнуло; она едва не вскочила, инстинктивно выхватывая кинжал из сапога. Она понимала, чей это голос, но привычка к осторожности не покидала её. Бен двигался бесшумно, словно тень, и при этом не терял ни скорости, ни лёгкости. Теперь он стоял в двух шагах, довольный тем, что сумел её застать врасплох. С удивлением Лианна заметила, что он не один: чуть позади стоял Брандон. Видимо, она слишком глубоко ушла в мысли, раз не услышала его приближения — если Бен ходил тихо, как кот, то Брандон обычно ступал так, будто вместе с ним шла стая диких коней. — Прости, сестра, не хотели тебя пугать, — сказал Бенджен, хотя в глазах плясала озорная искра. — Нет, хотели, — парировала Лианна, пряча кинжал обратно. — Изначально — нет, — вставил Брандон. — Но когда поняли, что можем, решили не отказывать себе в удовольствии. Оба улыбались, и Лианна невольно улыбнулась в ответ, позволяя тёплой волне разогнать тревогу. Мысли о помолвке и долге она отодвинула в сторону, решив хотя бы на миг быть здесь и сейчас. Брандон уселся на поваленное дерево у горячего источника; вскоре рядом устроились Бенджен и Лианна. — Так о чём ты думала, если не услышала даже нас? — прищурился Бен. — О том, как сладка жизнь без назойливых братьев, — ответила она с достоинством. Брандон фыркнул: — Ложь. Без нас ты бы давно зачахла от скуки и начала беседовать с чардревом. — Я и без того прихожу сюда поговорить с ним, когда хочется поговорить с кем-то умным, — не осталась в долгу Лианна. — Мы ранены до глубины души, — с каменным лицом произнёс Брандон. Все рассмеялись. Брандон был хорошим братом, но именно с ним у неё чаще всего вспыхивали перепалки. Они были слишком похожи — в несгибаемом упрямстве, в стремлении стоять на своём до конца. Уступить значило проиграть. Любая мелочь легко превращалась в словесный поединок, где искры летели ярче, чем от стали о сталь. После возвращения Брандона из столицы, где он провёл шесть долгих лет, многое изменилось. Он привёз с собой столичную выправку, новые манеры и взгляды, которые казались Лианне излишне чопорными. Не раз она выслушивала его замечания — за резкость речи, за недостаточную сдержанность, за нежелание овладеть теми навыками, что на юге считались необходимыми для благородной девы. Но и он сталкивался с её холодной непреклонностью. Лианна не позволяла поучать себя, не терпела покровительственного тона и отвечала на каждое замечание острым словом. В их спорах не было злобы — лишь горячность двух гордых и верных своим убеждениям сердец. Со временем, сквозь столкновения, они начали видеть друг в друге не соперника, а отражение. Брандон стал внимательнее к её словам, замечая в них не только дерзость, но и разум. Он не ожидал от младшей сестры такой рассудительности: с небольшой помощью она уверенно вела хозяйство, разбиралась в счетах и умела держаться так, чтобы не посрамить честь дома. Лианна же поняла, что за его упрёками скрываются тревога и желание защитить её от мира, который он узнал за пределами Севера. Юг жил по другим правилам, и многое из того, что здесь прощалось, там могло обернуться бедой. А она с детства жила с мыслью, что одно неверное слово способно стоить жизни отцу или братьям. Эта мысль сама по себе усмиряла даже самую своевольную северянку. — Говоря о ранениях, — произнёс Бенджен после паузы. Лианна заметила, как братья обменялись довольными взглядами. Брандон достал свёрток ткани, перевязанный кожаным шнурком. — Мы решили, что не можем отпустить нашу любимую сестру в столицу без подарка, — торжественно объявил он тем голосом, которым обычно приветствовал гостей за столом. — Долго ломали головы, чем тебя порадовать. Украшений у тебя достаточно, ленты ты сочла бы пустой мишурой… Бен усмехнулся. — А книгу ты прочла бы, прежде чем мы успели её вручить. Наконец Бран развязал кожаный шнур, и ткань медленно раскрылась. Внутри блеснула сталь — изящный кинжал с узким, идеально сбалансированным лезвием. Ничего лишнего: ни золота, ни драгоценных камней, только рукоять в виде железной головы лютоволка. Лианна никогда не видела ничего прекраснее. — Предлагаем обмен, — сказал Бенджен, заметив истинный восторг на лице сестры. — Этот чудесный кинжал твой, если обещаешь писать нам так часто, как только сможешь. Обмен пришёлся Лианне по вкусу, и она без колебаний согласилась, мечтая ощутить приятную тяжесть в руке. У неё уже был кинжал, но тот, что она нашла в оружейной, не шел ни в какое сравнение с этим произведением искусства. Она осторожно взяла оружие — и стальной холод мгновенно пробежал по пальцам. — Восхитителен… — прошептала она, не в силах отвести взгляд от тонкой гравировки и железной головы лютоволка, словно зверь наблюдал за ней своим стальным взором. Её пальцы коснулись лезвия, и она сразу поняла: это точно не игрушка. — Такой острый… — Не острее твоего языка, к сожалению, — притворно сварливо пробормотал Бран, но глаза его улыбались. Лианна осторожно повернула кинжал в руках, ощущая, как идеально сбалансированное лезвие будто само ищет путь в ладони. Она сделала лёгкий взмах — металл разрезал воздух тихим, ровным свистом. Сердце её учащённо забилось: каждое движение давало ощущение силы и грации, заключённых в холодной стали. — Постарайся, чтобы в столице у тебя было меньше поводов пускать его в ход, — произнёс Бран уже без тени шутки. Голос его звучал ровно, но в нём чувствовалась та тяжесть, что легла на его плечи вместе с обязанностями дома. — Там иные игры, сестра. Иные правила. Лианна опустила кинжал и встретила его взгляд. — Я знаю, — спокойно ответила она. Потом с улыбкой добавила: — Сказать кому-либо, что Брандон Старк учит меня осторожности, наверняка сочтут за лживое преувеличение. Бран едва заметно улыбнулся, но напряжение не покидало его. Он уехал в столицу, когда Лианне было всего шесть лет. Годы в столице были непростыми, полными тревог и опасений, но пролетели быстро. Вернувшись домой, он не сразу узнал маленькую девочку, когда-то наблюдавшую с восторгом за его занятиями на тренировочном дворе. Лианне исполнилось двенадцать, её лицо ещё сохраняло детские черты, но уже угадывались линии молодой женщины, которой ей суждено было стать. Медленно, но он понял, что эти годы были нелёгкими не только для него, но и для сестры. Ей пришлось повзрослеть слишком рано и это странно причиняло ему боль. Но несмотря на это, его сестра выросла красивой, доброй, стала поддержкой для Неда и Бена, хорошей хозяйкой и достойной дочерью дома Старков. При этом Лианна осталась самой собой: любила лошадей, прекрасно управлялась с луком, хотела овладеть кинжалом, не стеснялась говорить прямо, знала поимённо многих жителей Зимнего городка и охотно общалась с простыми людьми. Брандон восхищался этим, но одновременно испытывал тревогу. Он видел невероятной красоты девушку. За благосклонность таких, как она, мужчины готовы были побеждать в войнах, преподносить к её ногам тончайшие ткани и редчайшие камни. Но глаза Лианны сияли от одного взгляда на острую сталь в её руке, и Брандон молил Богов, чтобы её будущий муж смог принять и полюбить её такой, какая она есть. Он знал, что это будет нелегко. Ему самому не раз приходилось сожалеть о недостатке женской руки в воспитании Лианны. Привыкшему к столичным манерам Брандону было тяжело воспринимать сестру, проводившую больше времени в седле, чем за вышивкой, и он пытался с этим бороться, пока не понял, что это бесполезно. Лианна была прекрасна в своей неукрощенности, и он умолял Старых и Новых Богов, чтобы её муж не был таким же слепым, каким был он, Брандон. — Спасибо вам, — наконец вымолвила Лианна. Голос её звенел от трепета и благодарности; словами невозможно было передать, как дороги ей братья и как много значит для неё этот прощальный подарок. Бенджен был счастлив едва ли не больше самой Лианны и это было видно во всем: от сияющих глаз до нетерпеливых вздохов. Его сестра была самым близким ему человеком, и он радовался, что в этот грустный день, когда она покидала родные стены, им удалось сделать для неё что-то радостное. Он смотрел на неё так, словно хотел запомнить каждую черту родного лица: как ветер играет тёмными прядями, как упрямо приподнят подбородок, как в серых глазах светится северное небо. — Если кто посмеет обидеть тебя… — начал он горячо. — То ты примчишься через полкоролевства? — мягко перебила она, в голосе прозвучала тёплая усмешка. — Примчусь, — уверенно ответил Бен. — Хоть пешком. Лианна шагнула к нему и крепко обняла. Бен обнял её в ответ так, словно боялся отпустить — вдруг она исчезнет вместе с холодным северным ветром. — Пиши, — тихо сказал он ей на ухо. — Часто. Не как леди при дворе… а как ты. — Буду, — пообещала Лианна и широко улыбнулась. Едва отстранившись, она попала в объятия другого брата и дала точно такое же обещание. Во дворе уже ждали кони. Было раннее утро, и количество людей казалось непривычно большим. Лианна оглядывала знакомые лица, стараясь сказать каждому доброе слово: большинство здешних людей она знала с колыбели, делила с ними кров и пищу, знала их детей, мужей и жен. Ей отвечали тем же, и то тут, то там звучало: «Берегите себя, леди Лианна» или «Пусть Боги благословят вас, миледи». Каждое слово было одновременно бальзамом и тяжестью для её души. Ветер трепал знамёна с лютоволком, и ткань хлопала, будто нетерпеливо рвалась в путь. Лошади били копытами по промёрзшей земле, выдыхая облачками пара. Вместе с ней выедут тридцать стражников, Том Кассель и Мартин. Некоторые из этих мужчин проводят их только до корабля, ещё часть — отправиться с Лианной в Штормовой Прелел, а остальные после свадьбы вернутся домой вместе с Касселями. Их целью была Белая Гавань, где морем Лианна продолжила бы свой путь в столицу. При благой погоде верхом можно было достичь порта за двенадцать дней, но зима лишь недавно отступила, и таявший снег разлил мутные потоки, превращая дороги в вязкое, коварное болото. К тому же за всадниками тянулась вереница повозок с припасами и приданым. Том Кассель рассчитывал, что путь займёт около трёх недель, если Боги будут милостивы и дороги не размоет окончательно. Пока держались Королевского тракта — широкого и относительно безопасного пути — опасность казалась небольшой. Но дальше им предстояло свернуть на узкую дорогу через низины и заболоченные луга и уж там нельзя было надеяться ни на крепость колёс, ни на силу коней — лишь на милость богов и удачу. Если грязь могла замедлить всадников, то тяжёлые возы с провиантом и сундуками могли увязнуть намертво, сковав движение на дни. Лианна не возражала бы оставить сундуки с дорогими тканями, мехами и лентами у дороги — на волю сырости и грязи. Но Том Кассель ни за что не допустил бы расточительства: в пути важны были не только скорость и лёгкость, но и честь дома, которую они везли вместе с приданым. Наконец Бран, обсуждавший дорогу с кастеляном, хлопнул того по плечу и кивнул. Весь двор будто замер на мгновение, даже ветер стих. Девушка почувствовала — Север провожал её в путь. Лианна снова обняла братьев, улыбнулась им на прощание и направилась к своей лошади. Она знала: если позволит себе ещё одно объятие, ещё один взгляд на серые стены и башни, ноги могут отказаться сделать первый шаг. Только оказавшись в седле, она позволила себе обернуться. Камень замка казался темнее обычного, напитанный влагой талого снега. Узкие окна смотрели на неё пустыми глазницами, и в этих безмолвных проёмах ей чудились годы детства — бег по галереям, смех на тренировочном дворе, первые падения с пони, тайные вылазки к богороще. Всё это оставалось позади. Братья подошли ближе, остановившись сбоку от её лошади. — Ты вернёшься, — сказал Бенджен не вопросом, а утверждением. — Конечно, — ответила Лианна. Но в глубине души она понимала: возвращаются не теми, кем уезжают. Том Кассель отдавал распоряжения. Стражники выстраивались, эфесы мечей блестели, ловя первые лучи солнца. Тридцать всадников — немалое сопровождение для девы, но Север не отпускал своих детей без защиты. Ветер усилился. Знамёна с лютоволком развернулись во всю ширь, и зверь на них будто шагнул вперёд — вместе с ней. — В путь! — прозвучала команда. Последняя улыбка, и копыта ударили по камню; процессия медленно тронулась. Неспешным шагом — через ворота, под тенью тяжёлой решётки, мимо склонённых стражников. Лианна не оглядывалась. Лишь когда стены остались позади, а впереди раскинулся широкий тракт, она позволила себе последний короткий взгляд на замок. Воздух был холоден и свеж, пах мокрой землёй и затхлой листвой. Это был запах Севера — суровый, но родной. Она знала каждый поворот дороги: где к вечеру солнце ложится на холмы, где весной первыми зацветают дикие цветы, где в детстве они с Беном устраивали скачки. И всё же сегодня путь казался иным. Не дорогой домой.        А дорогой от дома. Кинжал у пояса тихо покачивался в такт движения коня. На юге она не сможет носить его открыто, но что-нибудь придумает. Лианна коснулась рукояти — железная голова лютоволка была холодна, но надёжна. Позади тянулась вереница повозок; скрип колёс вплетался в утреннюю тишину, перекликались стражники, звенела сбруя. Всё двигалось вперёд — размеренно, неотвратимо. Впереди её ждала столица, южные лорды с вежливыми улыбками и холодными глазами, тонкие игры, где одно неверное слово может причинить больше вреда, чем клинок. Впереди — свадьба. Роберт Баратеон. Штормовой предел. Как бы Лианне хотелось сказать, что она смирилась со своей судьбой. Но что-то внутри упрямо не хотело склоняться. Часть её души — неукрощённая, северная, воспитанная ветром и снегом — отчаянно хотела натянуть поводья, развернуть коня и умчаться прочь. В Волчий лес. За Стену. Скрыться среди стволов чардрев, где никто не требует поклонов и не нужно улыбаться тем, кому не доверяешь. Исчезнуть — так, чтобы о ней говорили лишь шёпотом, как о тени, растаявшей в лесу. Она знала: быть может, в другой жизни она бы так и поступила. Развернулась бы, ускакала прочь, растворилась в воздухе, словно утренний туман. Ей бы хватило духу — Лианна знала это. Смелость всегда жила в ней — почти безрассудная, острая, как первый лёд на реке. Та часть её, что не склоняла головы ни перед братом, ни перед наставником, ни перед страхом, мчалась наперегонки с ветром и смеялась, когда другие просили осторожности. Но эту часть души Лианна заперла в клетку и спрятала глубоко внутри, в тот момент, когда повзрослела достаточно, чтобы понять: такая же невидимая, но крепкая клетка держит её отца и брата. Убежит — и станет одиноким волком. Но одинокий волк обречён на гибель, а стая всегда выживает. В последнюю ночь она стояла под чардревом в богороще, прижимая ладонь к холодной, шершавой коре. Лицо дерева, вырезанное в стволе, смотрело на неё древними, безмолвными глазами. Там, среди тишины и падающего снега, она молилась и просила Богов даровать силу, терпение и мудрость. Если Боги милостивы, пусть не избавляют её от испытаний. Пусть даруют стойкость пройти их достойно.