Алые паруса

Рикард Иногда Рикарду Старку казалось, что столица не меняется. Он жил здесь уже десятый год, но, глядя на город с высоты башни Десницы, почти не находил различий между тем видом, что открывался его глазам теперь, и тем, что встретил его в день прибытия. Те же красные крыши, опирающиеся друг на друга, словно старики, ищущие поддержки. Та же паутина улиц, которая и после стольких лет в этом шумном городе оставалась для лорда Старка большой загадкой. Та же Великая Септа, величественно возвышающаяся над городом. Будто бы и вправду ничего не изменилось. Но Рикард знал, что это далеко не так, и эта мысль всякий раз порождала в нём противоречивые чувства. Иногда было приятно представлять, что он остался всё тем же молодым, сильным, полным амбиций и решимости человеком, и было по-своему больно признавать, что те времена ушли и остались далеко позади. Теперь он был старше и, как он надеялся, мудрее. Амбиции и безрассудство того Рикарда Старка, каким он был десять лет назад, стоили нынешнему Рикарду ранней седины, заметных морщин, утраченных возможностей и жизни в постоянной тревоге. Северяне не привыкли жаловаться на свою судьбу, и их лорд долгое время был тому подтверждением, перенося все невзгоды без единого нарекания. Он думал, что именно так и должен поступать взрослый, состоявшийся муж, но чем старше он становился, тем чаще задумывался о своих детях, взросления которых он не видел, о покойной жене, могилу которой не мог навестить, о спокойной жизни, которую мог бы прожить под родными крышами. Он никогда не сетовал на свою судьбу на людях, не жаловался на тяжесть своей доли всем, кто был достаточно воспитан и любезен, чтобы не отправить его в преисподнюю, как это порой делали некоторые из «гостей» короля. Но если бы ему дали возможность вернуться на десять лет назад и изменить сделанный тогда выбор, он не колебался бы ни минуты. Он послушал не тех людей и был готов нарушить клятвы верности, которые принёс своему сюзерену, а Боги, как известно, не слишком милостивы к клятвопреступникам. Жалел ли он о своих решениях? Безмерно. Не было и дня, когда он не думал о том, что подвёл своих людей, свой дом и свою семью. Гонимый этими мыслями, он с ожесточением погружался в работу, но как бы ни старался, как бы сосредоточенно ни вчитывался в документы, как бы долго ни корпел над письмами и донесениями, он не мог победить самого себя. Даже полностью измотанный, обессиленный и смертельно усталый, он подолгу лежал в постели, надеясь забыться хотя бы коротким сном. Но вместо желанного отдыха получал лишь новые вопросы, которые незваными гостями являлись в его голову. А что, если бы он тогда остался верен своему королю и не поддался собственным и чужим честолюбивым замыслам? Лианна наверняка стала красавицей — какой она теперь, его дикая волчица? А Бенджен? Он больше похож на него или на Лиарру? Справляется ли Брандон с делами? Увидит ли он когда-нибудь свой Винтерфелл вновь? Пройдётся ли ещё раз по его тёмным коридорам, преклонит ли колени перед чардревом, навестит ли могилу жены, его любимой Лиарры? Или ему суждено провести остаток жизни здесь, отдавая каждый день искуплению прежних грехов? Он не знал, и это мучило его каждую минуту. Рикард тихо выдохнул, прикрыл глаза на мгновение и склонил голову, словно в коротком поклоне. День выдался тяжёлый. Заседание совета, как это нередко бывало, затянулось на долгие часы. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая город в жёлто-оранжевые цвета. Голова Рикарда гудела от всех тех долгих обсуждений, перепалок, намёков и тяжёлых решений, без которых не обходилось ни одно заседание Малого совета. Тем ценнее были такие мгновения тишины, когда он мог просто постоять на небольшой террасе, примыкающей к его покоям, посмотреть на город и полюбоваться им с высоты, топя заботы в чаше холодного, разбавленного вина. Столица не была Севером и подчинялась иным законам. Жизнь здесь текла в непривычном ритме. Королевская Гавань на первый взгляд казалась более свободной, раскованной, будто её жители наслаждались жизнью и всеми её радостями. Но стоило приглядеться внимательнее, и становились отчётливо видны невидимые тиски обычаев и правил, которые сковывали каждого жителя города. Поначалу такая жизнь сводила северную натуру Рикарда Старка с ума. Понадобилось время, прежде чем он научился свободно дышать и спать по ночам, не просыпаясь от каждого шороха и не ожидая подвоха от каждого слуги. Он понимал, что причиной тому был не только иной уклад столичной жизни, но и его собственная глупость, приведшая его и его сына в то положение, в котором они оказались. Наверное, будь он здесь действительно по приглашению короля, а не по его приказу, столица не казалась бы ему столь тяжёлой и угнетающей. Ведь когда-то, в свой первый визит в Королевскую гавань, молодой наследник Винтерфелла находил это место вполне приятным — слишком жарким, но полным вкусных вин, разнообразной пищи и всевозможных развлечений. Такой столица оставалась для многих благородных лордов и прекрасных леди, но не для тех, чью верность однажды поставили под сомнение. И всё же, как это бывает в любом месте, со временем новизна исчезала. Стены переставали казаться такими уж высокими, а изобилие фруктов, каких он никогда не нашёл бы в Винтерфелле, начинало казаться привычным. Жизнь, несмотря на постоянную угрозу и внимательный взгляд короля, понемногу превращалась в череду привычных дней и приобретала размеренный ритм. В редкие мгновения Рикарду даже удавалось забыть, что он находится здесь не по собственной воле, а по желанию государя. Но если он мог на время забыться, то память других была куда крепче. Покинув свои покои, Рикард Старк медленно зашагал по длинным галереям Красного замка к тренировочному двору, где наверняка мог найти Неда. Каменные плиты под его ногами глухо отзывались эхом, смешиваясь с далёким гулом голосов. Замок всегда жил шумной, напряжённой жизнью, но теперь в его стенах чувствовалось иное — тревожное ожидание большого события. До свадьбы оставались считанные недели. Король пожелал, чтобы брак дочери Рикарда с наследником Штормовых земель стал не просто союзом двух домов, но зрелищем, о котором будут говорить от Дорна до самой Стены. Его Величество видел в этом браке награду для своего кузена и Десницы — жест щедрости, свидетельство силы и величия трона, благодарность за годы спокойствия и мира. Рикард же понимал, что здесь скрыт и иной расчёт. После мятежа его не унизили, не разорили, не лишили титула. Напротив — приблизили. Его дочь станет женой наследника Штормовых земель, сына Десницы. Отныне его кровь соединится с домом, чья верность трону никогда не ставилась под сомнение. Ход был по-настоящему искусный: связать того, кто однажды колебался, с теми, кто всегда стоял непоколебимо. Эта свадьба должна была стать не только соединением двух жизней, но и важным политическим знаком для всего королевства — свидетельством того, что смута окончательно погребена под мраморными плитами Септы Бейлора, где планировали провести церемонию. Главная септа королевства уже преображалась. Мраморные ступени отмывали до белизны, витражи очищали от копоти, чтобы солнечный свет свободно лился сквозь цветные стекла, окрашивая полы в алые и золотые пятна. Внутри развешивали новые гобелены с изображениями святых. Верховный септон лично докладывал о ходе приготовления на заседаниях Малого совета. После церемонии планировался пир — не просто застолье, а настоящее королевское торжество. Из Простора ожидались бочки лучшего вина; из Долины — редкие сыры; из Штормовых земель — дичь и морская рыба. Повара спорили о пряностях, привезённых из-за Узкого моря, и составляли угощения, каждое из которых должно было затмить другое. После пира должен был состояться турнир с наградой, достойной королей. Невеста ещё не прибыла, а в город уже начали стекаться рыцари — молодые искатели славы и прославленные бойцы, чьи имена звучали на каждом турнире последних лет. На улицах торговцы заранее поднимали цены, портные шили новые наряды, ювелиры выставляли в витринах ожерелья и броши в надежде на щедрых покупателей. Простолюдины судачили о грядущем зрелище, дети играли в «рыцарей и невесту», размахивая палками вместо копий. В предвкушении торжеств город гудел, словно огромный улей. У слуг, и без того обычно загруженных, теперь и вовсе не оставалось времени поднять головы. Коридоры гудели с рассвета до глубокой ночи: одни таскали тяжёлые сундуки с тканями и посудой, другие выбивали ковры во внутреннем дворе, третьи натирали полы до блеска, чтобы в них отражался свет факелов. Комнаты для высокородных гостей спешно приводили в порядок. Меняли занавеси, проветривали матрасы, расставляли кувшины с водой и вином, проверяли ставни, чтобы не скрипели. В покоях, предназначенных для самых знатных лордов, появлялись новые гобелены и резные сундуки, словно сами стены старались выглядеть богаче, чем были на самом деле. Горничные с покрасневшими руками перетаскивали тюки с чистым бельём, оруженосцы спали урывками прямо в конюшнях, а управляющий замка срывался на крик из-за любой мелочи. Ошибок не прощали — слишком много глаз вскоре будет следить за порядком. Недовольные были и среди лордов и леди — пусть ни один из них не осмелился бы выразить это вслух при открытых дверях. Те, кому было известно больше, чем следовало, смотрели на приготовления с холодным недоумением. Они помнили, что обсуждалось в Харренхолле. Помнили, кто присутствовал, кто слушал и кто молчал слишком долго. И теперь не понимали, почему дом, едва не ступивший за грань дозволенного, удостаивается такой чести. — Лорд Старк. Рикард обернулся, услышав оклик, и увидел приближающегося Бриндена Талли. День у речного лорда похоже что прошел прекрасно: походка его была легкой, а лицо расслабленным. — Лорд Талли, — северянин ответил сдержанным кивком. Бринден Талли был одним из немногих людей, с кем лорд Рикард по-настоящему любил проводить время. Положение дома Талли во многом напоминало положение Старков. Разница была лишь в том, что болезнь лорда Хостера Талли сделала его негодным для столицы, и его место занял его младший брат, Бринден. Лорд Хостер отправился в родной замок, заканчивать свои дни в родных стенах, однако его наследники Эдмур так же остался в столице, как и сын Рикарда. Молодой лорд Эдмур Талли весьма быстро освоился в столичной жизни, а вот его дядя даже спустя годы оставался таким же, каким был в день своего прибытия в новый дом. Трудно было понять, что именно Бринден Талли думает о своём положении. Он никогда не жаловался на пребывание здесь, но и не выказывал восхищения столичными прелестями. Он словно отбывал наказание вместо брата — и именно на него злился. Это было видно невооружённым глазом: стоило лишь упомянуть Хостера Талли, как губы Бриндена тут же сжимались в тонкую линию. — Проветриваете голову после Совета? — спросил Чёрная Рыба, подходя ближе. — Можно и так сказать, лорд Талли, — ответил Рикард. Они медленно зашагали в сторону тренировочного двора. — День был долгим. — Доклад септона Римана сделал его ещё длиннее. Мужчины обменялись понимающими ухмылками. Рикарда — да и, пожалуй, не только его — всегда поражало, как можно так долго говорить о том, что уместилось бы в несколько коротких фраз. Да ещё и таким монотонным голосом, будто читаешь поминальную службу. — Хотя, сказать вам по правде, когда я увидел лицо Ланнистера, когда тот отчитывался о расходах, весь мой сон, так старательно нагоняемый святейшим Риманом, как рукой сняло. Рикард едва сдержал тихий смешок и ответ, уже крутившийся на языке, заметив впереди сира Геральда Хайтауэра, Лорда-командующего Королевской Гвардии. Мужчина был старше Рикарда, но выглядел на несколько лет моложе. Возможно, жизнь его была не так полна тревог. А может, дело было в том, что часы, которые Рикард проводил в солярии, сир Герольд проводил с мечом в руке на тренировочном дворе. В его тёмно-каштановых волосах было всего несколько седых прядей, как и в короткой аккуратной бороде. Он был высоким, хорошо сложенным, натренированным бойцов. Каждый сантиметр его тела давал понять, что это человек огромной силы, и с ним глупо не считаться. На заседаниях Малого совета, которые он посещал лишь время от времени — ведь в Королевской гвардии не хватало одного брата, — он чаще всего молчал. Однако его тёмные глаза внимательно следили за каждым. Рикард не знал, делился ли он потом своими наблюдениями с королём, или же эта честь доставалась Варису. Но одно северянин знал наверняка — не было человека более преданного королю, чем Белый Бык. Когда Рикард только прибыл в Королевскую Гавань, он старался составить мнение о каждом. И именно Герольд Хайтауэр долго оставался для него загадкой. В месте, где каждый вёл свою игру — а чаще сразу несколько, — трудно было поверить, что существуют люди, служащие не ради выгоды, власти или влияния, а лишь из чувства долга и чести. Но день за днём Рикард всё больше убеждался, что Герольд Хайтауэр именно из таких людей. Его верность принадлежала королю, а жизнь и честь — Белой гвардии. И Рикард уважал этого человека, даже если тот и смотрел на него с некоторым подозрением. — Лорд Старк, лорд Талли, — сдержанно кивнул белый рыцарь. — Я как раз разыскивал вас. — Приветствуем вас, сир Герольд, — ответил Рикард. Голос его звучал спокойно, хотя мысли уже метались одна за другой. Зачем они могли понадобиться Белому Быку? Бринден Талли, впрочем, не отличался терпением. — Что-то случилось, сир? — Случилось, милорды. Хайтауэр редко проявлял эмоции. Поэтому тяжёлый взгляд, которым он одарил Рикарда, заставил северянина ощутить неприятный холод. — Король ожидает вас в зале Малого совета. — Сам король? — спросил Бринден, удивлённо приподняв бровь. — Именно так, милорды. Его Милость собирает весь Малый совет. Голос рыцаря звучал ровно и спокойно. В нём не было угрозы — лишь что-то, чего Рикард никак не мог распознать. Он бросил быстрый взгляд на Талли и увидел на его лице то же недоумение. — Стоит ли нам тревожиться, сир Герольд? — спросил Рикард, когда мужчины направились к замковым стенам. Проведя большую часть дня в душном зале совета, возвращаться туда никому не хотелось. Но волю короля нельзя было игнорировать. — Боюсь, что да, милорд. Ответ был коротким и не утолил роя вопросов, кипевших в голове Рикарда. Однако ни он, ни Бринден больше ничего не спросили. Через несколько мгновений сир Герольд снова заговорил. — Прибыли дурные вести. Та пиратская банда с Эссоса потопила наш корабль у Ступеней. Или это были два корабля… — добавил он, словно размышляя вслух. — Не стану лукавить, милорды: подробности мне неизвестны. Лорд-десница просил как можно скорее собрать членов совета. Думаю, скоро мы узнаем, в чём дело. За его словами и непоколебимой уверенностью скрывалось что-то ещё. Рикард чувствовал это, но не мог понять что именно. Тревожное ощущение поселилось в его груди и не желало уходить. В тишине все трое дошли до нужного этажа, и, увидев знакомую дверь, ведущую в зал Малого совета, Рикард по привычке сделал глубокий вдох, придал лицу непроницаемое выражение и постарался привести мысли в порядок. Дверь распахнулась, пропуская их внутрь. Рикард сразу заметил, что остальные члены Малого совета уже заняли свои места за длинным столом. Вокруг сновали два мальчика-виночерпия, наполняя чаши лордов. Рикард увидел и короля. Тот стоял у окна и смотрел куда-то вдаль, на город, укрытый закатными тенями. Услышав приветствия, Его Милость лишь коротко кивнул. Заняв своё место, Рикард Старк позволил себе ещё раз оглядеться и понял, что ошибся: они прибыли не последними, отсутствовал Паук. Король остался стоять у окна и Рикард понял, что заседание начинать без лорда Вариса никто не собирается. Как и многое в королевстве, Малый совет изменился после турнира в Харренхолле. Порой Рикард Старк задумывался: мог ли лорд Уэнт представить, что задуманное им как забава — пусть пышная и щедрая — обернётся событием, изменившим ход истории? Северянин нередко вспоминал Харренхолл. Он хорошо помнил тот вечер, когда они с сыновьями впервые увидели очертания чёрных башен на горизонте. Солнце уже клонилось к закату, и огромный замок казался особенно величественным на фоне багряно-фиолетового неба. Такие закаты были редкими, оттого хотелось как можно более подробно сохранить этот образ в голове. — Этот замок воистину огромен, — пробормотал Брандон. Он спешился и, прикрыв ладонью глаза от солнца, рассматривал открывшийся перед ними вид. Эддард последовал примеру брата, как и почти все из их свиты. Лишь Рикард смотрел не на стены замка, возвышавшиеся вдалеке, а на своих сыновей — и ощущал тихое удовлетворение. Он радовался тому, что его дети увидят мир за пределами Севера. Винтерфелл был их домом, и Рикард не сомневался, что ни один южный замок, каким бы огромным он ни был, не заменит им родных стен. Но вместе с тем он хотел, чтобы его дети знали юг, а не жили, замкнувшись в границах Севера, как делали многие поколения до них. Север мог бы обрести многое, если бы начал принимать более деятельное участие в делах королевства — в этом Рикард не сомневался. Но все настолько привыкли к тому, что Старки сидят в своём Винтерфелле, укрытые снегами и метелями, что не желали менять старые порядки. Возможно, вскоре это изменится. Дорога, петлявшая между редкими вязами и низкими холмами, постепенно вывела их к подножию исполинских стен. Камень Харренхолла казался почти чёрным — будто его не столько высекли из скалы, сколько извлекли из самой глубины ночи. Башни вздымались в небо, как обугленные пальцы великана, и на их вершинах лениво трепетали знамёна всех цветов Семи Королевств. У ворот царило такое движение, что воздух будто стал плотнее. Скрипели повозки, гремели доспехи, лошади фыркали, перебирая копытами по вытоптанной земле. Знамёна реяли, словно разноцветная стая птиц: алые львы, серебряные форели, чёрные олени, золотые розы — целое поле гербов, расцветшее под стенами древней твердыни. Лорд Уэнт, судя по всему, не пожалел ни золота, ни усилий. Внешний двор Харренхолла превратился в настоящий город из шатров: они тянулись рядами, как виноградники, уходя далеко к берегу Божьего Ока. Одни были простыми, из грубого полотна; другие напоминали настоящие дворцы из ткани — полосатые, вышитые, украшенные кистями и шёлковыми флагами. Над многими висели щиты рыцарей — словно вывески у трактиров, обещающие славу или позор. Изнутри доносился звон кузниц — кузнецы ковали наконечники копий, правили подковы, подгоняли нагрудники. Металл пел под молотами, и этот звон смешивался с гулом толпы, словно барабанный бой перед бурей. На турнирном поле уже возвышались деревянные трибуны. Их украсили лентами и гирляндами, а над королевским помостом висел пурпурный балдахин. Солнце скользило по свежим доскам, и казалось, будто всё это — огромная сцена, где вскоре начнётся представление, ради которого съехалась половина Вестероса. Рыцари разъезжали по полю, примеряя копья и проверяя поводья, их доспехи блестели, как чешуя огромных рыб в лучах утреннего света. Одни смеялись и шутили, другие молчали, сосредоточенные и тяжёлые, словно грозовые тучи перед дождём. А вокруг уже кипела ярмарка. Торговцы кричали о пирогах с мясом и горячем сидре. Менестрели перебирали струны лютен, ловя мелодии ветра. Мальчишки бегали между шатрами, разглядывая гербы и мечтая о доспехах. Замок пестрел всеми цветами, полнился звоном бокалов, заливистым смехом и весёлыми песнями. Харренхолл жил и наполнял этой жизнью каждого, кому посчастливилось оказаться рядом. Но за яркими плащами и золотыми шпорами скрывалось нечто иное. Днём Харренхолл был ареной славы. Рыцари сходились в конных поединках, толпы кричали, король и лорды улыбались с высоких трибун. Солнце отражалось в шлемах и латах, а менестрели уже сочиняли баллады о победителях и побеждённых. Казалось, что это лишь ещё один великий турнир, устроенный ради чести и развлечения. Но ночью всё менялось. В тёмных переходах замка, где факелы бросали зыбкие отблески на чёрный камень, велись иные беседы — негромкие и осторожные. Лорды сходились не только за пиршественными столами, но и в запертых покоях, на узких балконах башен, где ветер с озера уносил слова прочь. Там не звучали ни песни, ни смех. Там говорили вполголоса. Но эти тихие разговоры возникли здесь и сейчас, и тем более не возникли на пустом месте. Слишком свежа была память о бедах, обрушившихся на королевство за последние годы. Трагедия Летнего Замка унесла жизнь короля Эйгона, пятого его имени, и многих из его родни, оставив после себя не только пепелище, но и тревожную пустоту на троне. Его наследник, Джейхейрис II Таргариен, взошёл на престол без особой любви народа. Он был человеком тихим и болезненным, и казалось, будто сама корона давила на его плечи сильнее, чем на других. Его правление оказалось недолгим — едва минуло несколько лет, как болезнь унесла и его, передав тяжесть власти его юному сыну, Эйрису Таргариену, второму его имени. Но и начало нового царствования не принесло королевству облегчения. В первый же год страну поразила жестокая хворь. Она прокатилась по Королевским землям, Западным землям и коснулась даже плодородного Простора. Болезнь унесла столько жизней, что в некоторых деревнях некому стало держать плуг. Поля зарастали сорняками, амбары пустели, и хлеб становился дороже серебра. Будто этого было мало — вскоре вспыхнуло восстание в Сумеречном Доле. Оно едва не стоило жизни самому королю и вновь напомнило всем, как легко может пошатнуться власть, если земля под ней уже начинает трещать. Несчастья словно тянулись за домом Таргариенов длинной тенью. И, как это всегда бывает в тяжёлые времена, люди начали говорить. Сначала — шёпотом: на рынках, у колодцев, в тёплых корчмах за кружкой дешёвого эля. Слова были осторожными, словно шаги по тонкому льду. Люди оглядывались через плечо, понижали голос. Но со временем страх начал уступать привычке. Старухи у очагов качали головами и вспоминали прежние времена, когда, по их словам, «зимы были лютее, зато короли — крепче». Купцы жаловались на разбойников на дорогах и на стражу, которая всё чаще закрывала глаза на беззаконие. Крестьяне в дальних деревнях говорили, что боги отвернулись от правящего дома — иначе почему столько бед разом обрушилось на королевство? Самые осторожные лишь вздыхали и говорили, что времена стали тревожными. Самые смелые добавляли и другое: если король не сумеет навести порядок, то рано или поздно его наведёт кто-то иной. По милости Богов между бедами всё же наступали короткие передышки — несколько спокойных лет, за которые дороги чинили, поля снова засевали, а люди начинали верить, что худшее осталось позади. Но разговоры никуда не исчезали. Они жили в повсюду — тихие и упорные, словно тлеющие угли под слоем золы. И в Харренхолле той весной многие чувствовали: стоит лишь ветру подуть сильнее — и эти угли могут разгореться пламенем. Один из шатров стоял на самом краю лагеря, там, где ряды пёстрых полотнищ редели и шум турнира звучал уже приглушённо, словно доносился из другого мира. Снаружи он ничем не отличался от десятков других — плотное тёмное полотно, скромный штандарт, едва заметный в вечернем ветре. Мимо проходили слуги с бочонками эля, оруженосцы в пыльных сапогах, стражники, ищущие место потише, чтобы бросить кости. Никто не задерживал на шатре взгляда. За низким столом внутри сидели несколько лордов — люди знатные, но сегодня они предпочли простые плащи без ярких гербов. На столе лежала грубая карта королевства, прижатая серебряным кубком. — Сколько людей вы сможете поднять? — тихо спросил один из них. — Десять тысяч, если понадобится, — ответил другой, не колеблясь. — Возможно, и больше, если дело будет решено быстро. — Быстро… — хмыкнул третий. — С такими делами быстро не бывает. Но медлить тоже нельзя. Его палец коснулся карты и остановился у столицы. — Королевство трещит по швам. А король… — он поднял взгляд. — Король больше слушает голоса в своей голове, нежели голос его лордов, — хмыкнул он с усмешкой. — Люди уже недовольны, — сказал молодой лорд, стоявший в стороне. — На рынках в Королевской Гавани открыто бранят корону. В тавернах ставят кружки за здоровье тех, кто «вернул бы порядок». Лорд Дарклин ведь пытался. — Слова — это ветер, а лорд Дарклин пёкся о своей заднице, а не о всеобщем порядке, — сухо заметил седой мужчина у края стола. — Нам нужны мечи. — Мечи будут, — ответил первый. — Вопрос в другом. Он наклонился над картой. — Кто сядет на трон, когда всё закончится? На мгновение в шатре стало совсем тихо. Несколько человек переглянулись. Рикард Старк не претендовал на престол, а земли его находились далеко от столицы. Он мало участвовал в этих разговорах, но внимательно слушал. Если всё зайдёт слишком далеко, его люди поднимутся и присоединятся — они явятся на зов своего лорда, но привести тысячи людей с Севера к стенам столицы незаметно было почти невозможно. — Если мы начнём, пути назад не будет, — тихо сказал молодой лорд. Если молодость часто шла рука об руку с самоуверенностью, то этот молодой человек был исключением из правил: он сомневался, жевал губы и заламывал руки, чем заслужил не одну презрительную усмешку. — Это измена. — Нет, — холодно ответил седой. — Это спасение королевства. Он уже собирался продолжить, когда снаружи донёсся звук шагов. Это была не суета лагеря. Не пьяная поступь рыцарей, не быстрая беготня мальчишек-оруженосцев и не усталый шаг служанок, носивших дрова или вёдра с водой. Это был чёткий, тяжёлый ритм, который сразу же привлёк всеобщее внимание. Лорды замолчали, в шатре воцарилась тишина. Казалось, что не было слышно ни одного вдоха, не было видно ни одного движения. Время будто застыло. Рикард почувствовал, как сердце пропустило удар, но понял, что некоторым было и того хуже. Тот молодой колеблющийся лорд, казалось, был готов вырвать свой ужин. Шаги остановились прямо у входа. Возможно, совпадение, случайность? Просто кто-то остановился рядом? Последняя мысль — призрачная надежда — растворилась в воздухе в тот же момент, когда полотно шатра распахнулось так резко, что свечи затрепетали. Внутрь вошёл человек в чёрном длинном плаще, и некоторые из присутствующих издали облегчённый вздох. Такое же одеяние было сейчас на многих. Длинный капюшон скрывал лицо прибывшего, но не успел Рикард предположить, кто ещё решил присоединиться к ним, как бледные тонкие пальцы потянулись вверх и откинули тёмную ткань, скрывавшую лицо. Фиолетовые глаза короля Эйриса внимательно оглядывали всех присутствующих. Его взгляд скользнул по карте, по кубкам, по лицам людей, которые ещё мгновение назад обсуждали судьбу его короны. Тишина стала такой густой, что слышно было, как потрескивает фитиль свечи. Рикард почувствовал, как внутри ледяная рука ужаса схватила его лёгкие и крепко сжала, забрав вместе с этим возможность дышать. «Это конец», — пронеслось в его голове. Никто из присутствующих не пошевелился, а прибывшие, наоборот — за спиной короля, словно ожившие статуи из белого мрамора, появились рыцари Королевской гвардии. Их доспехи сверкнули в свете свечей, когда они проходили внутрь, а белые плащи, тяжёлые и безупречно чистые, медленно покачивались на их спинах. Никто не склонялся, никто ничего не говорил, не хватался за меч, не пробовал что-нибудь сделать. Все глаза были устремлены на трёхглавого дракона на дублете короля, которого стало видно после того, как государь снял свой плащ. Улыбка, медленная и холодная, тронула его губы. — Прошу прощения, милорды, — произнёс он тихо, но при этом голос его прозвучал громче любого крика. — Я уверен, вы обсуждали что-то… крайне важное. Рикард вдруг ясно представил, как обагряются кровью плащи Королевской гвардии. Он почти видел, как один из рыцарей делает шаг вперёд — медленный, уверенный, как шаг палача. Как сталь выходит из ножен с тихим, шёлковым шорохом. Как первое алое пятно падает на белую ткань — маленькое, почти аккуратное. А затем кровь начинает течь. Она впитывается в плащи, расползается по ткани тёмными прожилками, как вино, пролившееся на снег. Белизна исчезает быстро, жадно, и через несколько мгновений от неё остаются лишь бледные островки среди густого багрянца. И рыцари продолжают стоять — неподвижные, безмолвные, словно статуи. Только их плащи уже не белые. Было странно то, как ярко он помнил это. Ведь многое, более реальное из тех событий, годы стёрли из его памяти, к добру или к худу, но орошённый кровью белый плащ, который был всего лишь плодом его воображения, до сих пор пылал ярким огнём в его воспоминаниях. Последующие дни растянулись для Рикарда, словно холодная северная зима, которая никак не хочет уступать весне. Время будто перестало течь. Оно тянулось вязко и тяжело, как смола. Их держали в одной из башен Харренхолла — старой, холодной, пропахшей сыростью и камнем. Сквозь узкие бойницы в комнату проникал тусклый свет, и казалось, что даже солнце здесь светит неохотно. Рикард Старк стоял у стены, сложив руки за спиной. Его широкие плечи, привыкшие к тяжёлым плащам и северным ветрам, казались неподвижными, словно высеченными из гранита. Но внутри всё было далеко не так спокойно. Он знал, что будет дальше. И знал слишком хорошо. Север был далёк, но даже туда долетали слухи о правосудии короля и его нестабильности. Он сгорит, и он принял это. То, что его действительно волновало, — это его дети и судьба его дома. Тяжёлые шаги раздались в коридоре на третий день. Стража открыла дверь, и его вывели вниз, через длинные коридоры Харренхолла. Каменные стены поднимались вокруг них, как древние исполины, молчаливые свидетели чужих судеб. Зал, в который его привели, был просторным. Даже слишком просторным для тех нескольких людей, собравшихся там. Три белых плаща, сам король, его верный Паук и лорд Стеффон Баратеон, служивший Десницей. Эйрис Таргариен сидел на высоком кресле, освещённый пламенем факелов. Рикард только тогда позволил себе по-настоящему разглядеть короля. Слухи говорили о короле разное — будто бы он совсем не подпускает к себе брадобреев и цирюльников, почти не ест и выходит из своих покоев только затем, чтобы отправить кого-то на костёр. Образ, долгое время живший в голове северянина, имел мало общего с реальностью. Эйрис Таргариен был красив. Не той грубой, яркой красотой южных рыцарей, которые сияют золотом доспехов и белизной зубов. Его красота была другой — тонкой, почти хрупкой, как резьба по слоновой кости. В его лице угадывались резкие, вытянутые линии: высокий лоб, узкий нос, длинные скулы. В этой утончённости было что-то древнее и немного чужое, словно в его крови действительно текли воспоминания о далёких народах и забытых городах. На первый взгляд могло показаться, что борода, которую носил король, прибавляла ему несколько лет. Серебристые пряди в ней ложились неровно, местами темнее, местами светлее, словно время уже начало оставлять на нём свои осторожные отметины. Но если присмотреться внимательнее, становилось ясно — старше его делала вовсе не борода. Возраст королю прибавляли глаза. Стоило лишь задержать на них взгляд, и первым, что видел человек, было вовсе не необычное фиолетовое сияние, не холодную уверенность правителя и даже не тот опасный блеск безумия, о котором так любили шептаться в замках и тавернах. Нет. Всё это отходило на второй план. Первым в этих глазах была усталость. Но не та усталость, что приходит после тяжёлого дня, наполненного спорами, прошениями и придворными интригами. Не усталость человека, вынужденного снова и снова защищать свою корону от тех, кто на неё посягает. Это было что-то другое. Гораздо глубже и гораздо темнее. Так смотрят люди, которые слишком долго несут груз, который никто не может разделить с ними. Люди, которые уже привыкли к этому грузу настолько, что перестали даже замечать его тяжесть — но тело всё равно помнит. Под глазами короля залегли тени. Не лёгкие, едва заметные круги после бессонной ночи, а глубокие, словно тени поселились там уже давно и успели обжиться. Казалось, они были такой же частью его лица, как тонкие губы или высокий лоб. И во всём его облике было что-то тихо изношенное. Не в осанке — она всё ещё оставалась прямой, почти величественной. Не в движениях — в них по-прежнему чувствовалась врождённая грация человека, выросшего среди золота и власти. Но в лице. В том, как иногда взгляд на мгновение гас, словно огонь в камине, в котором давно не подбрасывали дров. В том, как уголки губ опускались, когда он думал, что никто на него не смотрит. Долгое время он молчал, просто остекленевшим взглядом смотрел куда-то вдаль, будто не замечая прибытия лорда Старка. Двери отворились снова, и вошло несколько человек. Лорд Аррен и лорд Талли вошли без гордой осанки или горящего взгляда. В их глазах, как и в глазах Рикарда, плескался океан усталости и страха. Болезнь лорда Талли, которая мучила его кости и забирала силы с поразительной скоростью, сейчас наверняка ещё больше донимала речного лорда — тот не мог стоять без сторонней помощи, хотя обычно справлялся даже с прогулками без поддержки или трости. Король наконец обратил на них своё внимание. — Лорды, — наконец произнёс он мягко, небрежно, даже с некоторой насмешкой. — Турниры… удивительное время. Люди веселятся. Пируют. И иногда… разговаривают, — он хмыкнул, будто находил в этом что-то неимоверно забавное, и посмотрел куда-то в сторону. Вместо него в разговор вмешался Десница. Перед лордом Стеффоном были разложены несколько пергаментов, а в руках он крутил обычное гусиное перо. — Тем не менее, разговоры, которые велись на этом турнире, как вы, несомненно, понимаете, кидают огромную тень на вас самих, ваши дома, нашего гостеприимного хозяина, лорда Уэнта, и, конечно же, на корону. В отличие от мягкости и странного спокойствия короля, голос его Десницы был громким и чётким, отражаясь от каменных стен. Сам лорд Баратеон, обычно открытый, готовый посмеяться над любой шуткой и поддержать любой разговор, сейчас был серьёзен. Его пронзительные голубые глаза сияли яростью. — Мы… понимаем, — послышался голос лорда Аррена, без привычной ему уверенности и силы. — Славно, — отрезал Десница, заметив, что лорд Долины пытается сказать что-то ещё. — Тогда вы, несомненно, понимаете, что за ваши действия влекут за собой последствия. Лорд Аррен на мгновение прикрыл глаза, будто собираясь с мыслями. Когда он снова заговорил, голос его был тихим, но ровным — как у человека, который слишком долго прожил среди интриг, чтобы позволить себе говорить поспешно. — Мы понимаем, милорд Десница, — произнёс он. — И понимаем также, что слова, сказанные в шатре, могут быть истолкованы… по-разному. Стеффон Баратеон резко выпрямился. — По-разному? — в его голосе вспыхнуло раздражение. — Вы обсуждали мечи и корону, лорд Аррен. Тут трудно ошибиться в толковании. Хостер Талли слабо усмехнулся. Усмешка вышла кривой и усталой — больше похожей на гримасу человека, которому больно стоять на ногах. — Лорды всегда обсуждают мечи, милорд, — хрипло сказал он. — И короны тоже. Иногда за вином. Иногда из праздного любопытства. Иногда потому, что времена неспокойные. Его рука чуть дрожала, когда он опирался на спинку стула. Но даже сейчас в глазах Хостера было что-то настороженное, внимательное. Он смотрел на короля так, словно пытался угадать цену, которую тот назначит за их головы. И цену, за которую можно будет купить прощение. Рикард Старк молчал. Он чувствовал на себе взгляд Стеффона Баратеона — тяжёлый, прямой, как удар боевого молота. Десница короля не казался человеком, который любит игры. Для него всё было просто: есть верность, есть измена. И сейчас он смотрел на них как на людей, которые стояли слишком близко к последнему. — Вы могли бы переубедить меня в том, что ваши намерения были не так уж… плохи, — подал голос король. Он по-прежнему не смотрел ни на кого из присутствующих, а вглядывался вдаль, будто там, за окном, было что-то такое, от чего зависела его жизнь. — Но ваши… хм… союзники даже не пытались. Не правда ли, лорд Варис? Стоявший до этого времени с отсутствующим выражением лица Паук тут же откликнулся на зов своего господина. — Выложили всё как на духу. Юный лорд Браккен особенно постарался. — Другие были не лучше, — добавил лорд-десница. В его голосе отчётливо звучало презрение. Рикард его понимал. Юный Браккен был совсем мальчишкой — шумный, самоуверенный, с затупленным мечом, предлагающий спарринг всем, кто был рядом, но бледный, потеющий и сомневающийся, когда дошло до дела. Такие люди любят заговоры, пока они остаются разговорами при свече и кубке вина. Но стоит запахнуть настоящей бедой — и слова из них начинают сыпаться, как зерно из прорванного мешка. Лорд Аррен медленно выдохнул. — Молодость редко дружит с выдержкой, — тихо сказал он. В его голосе не было ни оправдания, ни укора. Лишь спокойная констатация, словно он говорил о погоде в горах Долины. Стеффон Баратеон фыркнул. — Молодость? — резко произнёс он. — Я видел мальчишек, которые держались крепче, когда их ставили перед плахой. Рикард был единственным, кто всё ещё хранил молчание. Он стоял чуть в стороне, широкоплечий, неподвижный, как северный утёс, на который годами обрушиваются волны. Его серые глаза внимательно следили за происходящим, но лицо оставалось почти бесстрастным. Король выглядел отстранённым, словно всё происходящее касалось его лишь краем, как шум далёкого прибоя касается скал, но не может их сдвинуть. Казалось, он слушает не столько людей перед собой, сколько собственные мысли — тихие, тягучие, уходящие куда-то далеко за стены зала. Иногда его взгляд на мгновение прояснялся, будто он возвращался из этих глубин, но почти сразу снова мутнел усталой задумчивостью. Рикард поймал себя на мысли, что это и есть самое тревожное. Безумец, каким его описывали, должен был бы кричать, вспыхивать яростью, метаться, как огонь на ветру. Сам Рикард и все, кто был в том злополучном шатре, должны были бы превратиться в пепел, развеянный по окрестностям Харренхолла после того, как их предали бы огню. Возможно, король и не был столь уж безумным, хотя разум его точно не был всецело ясным. Пальцы короля лениво коснулись подлокотника кресла. Он провёл по резьбе, будто ощупывая её, словно вспоминал, где находится. — Забавно… — произнёс он наконец. — Люди так любят говорить о долге. О короне. О королевстве. О порядке. Все готовы на большие жертвы ради правого дела… — он слегка улыбнулся, но в этой улыбке не было радости. — Но стоит лишь слегка прижать их… и слова начинают течь. — Он медленно перевёл взгляд на Вариса. — Как воск на солнце. Паук склонил голову. — Люди… хрупки, ваше величество. — Да, — задумчиво согласился Эйрис. — Очень. Он наконец посмотрел на лордов. Взгляд его прошёлся по ним неторопливо: по усталому лицу Хостера Талли, который едва держался прямо; по спокойному, но настороженному Джону Аррену; и наконец остановился на Рикарде Старке. На мгновение их взгляды встретились. Ну вот и настал этот момент, понял Рикард, когда они узнают свою судьбу. Плаха? Виселица? Костёр? Последнее казалось наиболее вероятным — и наименее желанным. О королевской любви к огню ходило слишком много историй, чтобы принимать её за пустые слухи. Рикард невольно вспомнил запах палёной шерсти и мяса, о котором рассказывали те, кто видел подобные казни. Северяне предпочитали холодную сталь — быстро и без лишних зрелищ. — За ваши проступки вас должно приговорить к казни, милорды, — наконец выдохнул Стеффон Баратеон. — Должно… — повторил король слова Стеффона Баратеона, будто пробуя их на вкус. — Должно, милорд Десница. Безусловно должно. Он опустил взгляд на свои руки. Длинные пальцы медленно сжались, словно удерживая что-то невидимое. — Но если бы я казнил каждого лорда, который хотя бы раз задумывался о заговоре… — Эйрис тихо усмехнулся. — В Вестеросе очень скоро не осталось бы лордов. Король поднялся. Движение было плавным, почти ленивым, но в нём вдруг проступило что-то от той самой королевской величавости, о которой слагают песни. Плащ тихо скользнул по каменному полу. Эйрис подошёл к окну. Некоторое время он просто смотрел наружу — на серое небо над Харренхоллом, на ветви деревьев, которые качались на ветру, словно старые скелеты. — Вы собирались изменить порядок в королевстве, — произнёс он наконец. — Свергнуть короля, если верить словам некоторых… чрезмерно разговорчивых юношей. И каждый из вас, несомненно, думал о благе королевства, а не о собственной выгоде. Фраза была произнесена тем тоном, который не требует ответа и не предполагает возражений. Поэтому никто не сказал ни слова. Все молча проглотили скрытую насмешку. Тишину нарушал лишь тихий, упрямый скрип пера. Лорд-десница, нахмурившись, уже склонился над столом и что-то старательно выводил на пергаментах, разложенных перед ним. Перо скрипело о сухую поверхность, будто насекомое, застрявшее в паутине. Король чуть повернул голову на этот звук и едва заметно усмехнулся. — В таком случае, — продолжил он медленно, — я полагаю, было бы несправедливо не позволить столь… преданным людям служить королевству, если таково их заветное желание. Он сделал несколько шагов по залу. Шёл неторопливо, почти лениво, но каждый его шаг отдавался в камне тяжёлым эхом. — Вы ведь хотели участвовать в судьбе государства, милорды. Хотели направлять его, советовать, предостерегать… — в голосе Эйриса промелькнула тонкая насмешка. — Что ж. Я решил исполнить это желание. Перо у Десницы на мгновение замерло, а затем снова заскользило по пергаменту — быстрее, нервнее. Эйрис остановился у окна и на мгновение снова уставился в серое небо за стенами Харренхолла. — Отныне представители ваших домов будут постоянно находиться при дворе. В Королевской Гавани. Рядом с троном, — Он повернулся к лордам и выражение его лица впервые стало серьезным, даже суровым, будто король лишь только что понял, о чем идет дело, — Не ваши кузены, не младшие братья, не послушные вассалы, которых можно отослать вместо себя. Нет, — Его усталые фиолетовые глаза остановились на каждом по очереди, — Вы сами. Он слегка наклонил голову, будто рассматривая интересные фигуры на шахматной доске. — Я давно думал о том, что нам нужно больше мнений. Твердил моим верным советникам, что необходимо расширить Малый совет. И, полагаю, теперь у меня есть такая возможность. Лорд Аррен будет говорить от имени Долины. Лорд Талли — от имени Речных земель. Лорд Старк — от имени Севера. Вы знаете свои земли и знаете что нужно вашим людям. В зале снова воцарилась тишина. Но теперь она была иной — густой, тяжёлой, как воздух перед грозой. И всё же в ней витала тонкая, едва уловимая надежда. — Вы хотели участвовать в управлении королевством – будете делать это открыто? — И снова эта улыбка, неуместная и пугающая — Под моим внимательным взглядом. Я рассчитываю на вашу верную службу, милорды. С этими словами король развернулся и вместе с Пауком и двумя гвардейцами направился прочь из зала. Лорд-десница закончил писать и наконец отложил перо, аккуратно посыпав свежие строки песком, чтобы чернила не расплылись. Некоторое время он молча наблюдал, как мелкие золотистые крупинки медленно впитывают лишнюю влагу, словно время, впитывающее последствия чужих решений. Затем он стряхнул песок и только после этого поднял глаза. Тяжёлый взгляд Стеффона Баратеона обратился к стоящим напротив мужчинам. — Немногие знают о том, что произошло здесь, — произнёс он медленно, и каждое слово звучало так, будто его высекали из камня. — И в ваших интересах, чтобы так и осталось. Он слегка постучал пальцами по свитку. — Завтра будет собрано официальное собрание… совет, если угодно. Там король объявит о расширении Малого совета. О новом порядке представительства королевств при дворе. — Стеффон сделал короткую паузу. — Всё будет выглядеть как государственная необходимость. Мудрое решение короны. — Его губы едва заметно скривились. — Завтра вы подтвердите свою верность короне. Публично. Без колебаний. И будете делать это каждый день до тех пор, пока Его Милость не решит, что может снова доверять вам. Слова десницы повисли в воздухе, тяжёлые и холодные, как железные цепи. Но что бы ни стояло за этими словами, они всё же принесли Рикарду безмерное облегчение. Он будет жить, как и его дети, как и их дом. Все произошло так, как и говорил лорд Баратеон. Рикард без колебаний опустился на колено и принес клятву верности, он пообещал служить своему королю мечом и словом и был официально назначен представителем Севера при Малом совете. Он принял приглашение королем Брандона в столицу без протестов и пререканий и наказал сыну держать рот на замке, наконец подавить свою волчью кровь. Глядя, как в сторону дома уезжает Эддард, Рикард почувствовал укол беспокойства, но его сын был мудрым не по годам, а в Винтерфелле были люди, которые помогут ему управиться с делами. Сам Рикард отбыл в столицу, где его уже ждали интриги двора, холодные взгляды лордов и игры власти, куда опаснее любой битвы. Сейчас в Малом совете короля Эйриса II, второго его имени, было четырнадцать человек. Рикард Старк представлял Север, Джон Аррен — Долину, а Бринден Талли, несколько лет назад сменивший на посту своего брата, — Речные земли. Лорд Стеффон Баратеон всё так же был Десницей короля, а лорд Тайвин Ланнистер нес ответственность за казну королевства. Родрик Харлоу отстаивал интересы Железных островов, хотя деятельность его не часто приносила успехи, поскольку желания железнорожденных шли вразрез с законами страны. Представители Простора часто менялись; сейчас не было никого, кто бы представлял интересы этих земель, так как сын бывшего лорда Редвина отбыл на свои земли, чтобы занять место недавно упокоившегося отца, а с следующим назначением пока не определились. От Королевских земель говорил лорд Большого прилива — Люцерис Веларион, он же был мастером над кораблями. Принц Оберин Мартелл был представителем Дорна, но несколько лет назад король предложил ему занять новую должность — Мастера по делам Вольных городов. Красный Змей был более чем рад принять такое предложение и уже несколько лет его никто не видел — он был где-то в Эссосе, отправляя письма то с Пентоса, то с Лиса, то с Квохора о том, как идут дела. Мастером над законами совета недавно было назначено Саймона Стонтонп — тот до сих пор не чувствовал себя «своим» и предпочитал отмалчиваться на каждом собрании, а если уж его спрашивали — отвечал весьма коротко. Лорд Варис, конечно же, был мастером над шептунами. По правде говоря, Рикард не мог представить, кто ещё мог бы заменить его и его маленьких птичек. Великий мейстер Пицель, верховный септон Риман и лорд-командующий Белой гвардией также были в совете, но присутствовали в меру возможностей. Сейчас все были на своих местах, но это не удивило Рикарда так, как присутствие короля. С того момента, как его старший сын отправился в Эссос, король стал вести очень закрытую жизнь. Он всё реже появлялся при дворе, почти полностью полагаясь на Малый Совет и доверенных лордов для решения государственных дел. Появления Его Милости становились редкими, но всегда значимыми. На заседаниях совета он появлялся лишь тогда, когда дело было действительно серьёзным, но даже тогда не проявлял особого интереса. Королю становилось хуже, и это становилось всё более очевидным с каждым разом. Если раньше он был быстрым на гнев, теперь же его срывы стали непредсказуемыми: сир Григор Кликан, доверенный рыцарь лорда Тайвина, был изгнан королем из столицы, при том что сир Григор не сделал ничего предосудительного, кроме того что выделялся своим ростом — король просто однажды увидел его на пиру, устроенном в честь годовщины его коронации, подошёл и перед полным залом людей прокричал, чтобы тот немедленно убрался из столицы. Иногда король что-то бормотал себе под нос, так тихо, что было не разобрать, а потом мог сорваться с места и удалиться посреди заседания Совета или собрания двора. В такие моменты Рикард не раз замечал слёзы на его лице. Говорили, что состояние короля ухудшилось из-за отъезда принца Рейгара, пожелавшего обучаться в Вольных городах. Другие возражали — король сам изгнал принца, хотя тому ещё не было четырнадцати, ещё зелёный мальчишка, которого король ревновал к своей короне. Третьи отмахивались и твердили, что король приказал убить молодого принца, и тот сбежал, спасая свою жизнь. Истина была Рикарду неведома. Принц Рейгар был очень способным юношей — умным, образованным и удивительно серьёзным для своего возраста. Принца можно было чаще увидеть среди пыльных свитков в библиотеке, чем на тренировочном дворе. Там, где другие юноши его возраста мерялись силой и ловкостью, он изучал древние хроники, легенды и летописи давно забытых времён. Но это не было признаком слабости. Когда принц всё же брал в руки меч, он двигался с холодной точностью и сдержанной уверенностью, словно каждое его движение было заранее продумано. Принцем уже восхищались, хотя он ещё даже не получил свои шпоры. Никто не сомневался, что однажды он станет великим правителем. Рикард несколько раз говорил с Рейгаром — о Севере, Стене, лютоволках и многом другом. Тот показался ему приятным юношей — больше похожим на мать, добрую королеву Рейлу, а не на полубезумного отца. Принца любили все, и мнение о нём совпадало как у благородных лордов и леди, так и у бедняков с Блошиного Конца — молодой принц был надеждой королевства. И однажды, абсолютно обычным утром, эта надежда пропала. «Принц отправился в Эссос» — таким было объяснение короля, которое передал членам Малого совета лорд Баратеон. На многочисленные вопросы о цели его путешествия или его продолжительности лорд Стеффон только пожимал плечами, выглядя таким же сбитым с толку, как и все остальные. Принц уехал шесть лет назад, и всё, что им оставалось — собирать слухи и обмениваться ничего не понимающими взглядами. Тем не менее, Рейгар Таргариен всё ещё был принцем Драконьего Камня и сохранял своё место в линии наследования. Проскользнувший в боковую дверь лорд Варис заставил Рикарда оставить размышления о принце Рейгаре и задуматься над насущными проблемами. Король также заметил прибытие своего любимого слуги — как называли лорда Вариса в народе — и занял своё кресло во главе стола. — Вы наверняка задаётесь вопросом, почему я собрал вас в столь поздний час, — начал король, глядя на свои руки, крепко сцепленные в замок. — Дурные вести… очень дурные вести. — Голос его на мгновение дрогнул, словно слова давались ему с трудом. В зале повисла тяжёлая тишина. Лорды переглянулись, но никто не решился нарушить молчание. Наконец король глубоко вдохнул, собираясь с силами, и, овладев собой, коротко кивнул стоящему неподалёку человеку в тёмных одеждах. — Лорд Варис. Тот подался вперёд, руки его были по обыкновению спрятаны в рукава, но сейчас Паук не выглядел обычно расслабленным, не было его фирменной едва заметной улыбки. — Ваша Милость, милорды, — произнёс он мягким, почти ласковым голосом, но тон был серьёзным. — Вести, что достигли нас из Эссоса, вызывают серьёзную тревогу. Не раз в этих стенах мы вспоминали Эссос и, благодаря великолепной работе принца Оберина, могли наблюдать ситуацию, разворачивающуюся за морем. Банда Восьми, о которой упоминалось в донесениях моих маленьких птичек и принца Оберина, перестала быть просто пиратской шайкой. — До недавнего времени казалось, что это всего лишь очередная распря за морем, — продолжил Паук. — Но новые сведения… увы, меняют всё. Он сделал короткую паузу, позволяя словам осесть в умах присутствующих. — Нам стало известно, что к ним присоединился человек, чьё имя хорошо знакомо истории нашего королевства. — Некоторые из лордов уже начали догадываться, и на их лицах проступило напряжение. Паук слегка склонил голову. — Мейлис Блэкфайр. В этот раз тишина была ещё тяжелее. В последний раз это имя встречалось в докладах Вариса несколько лет назад. Тогда Мейлис и Деймон Блэкфайры едва не убили друг друга, сражаясь за место командира Золотых Мечей. Мейлис в конце концов убил брата, взял наёмников под своё командование, и Золотые Мечи на какое-то время исчезли из донесений. Позднее что было известно — они отправились в Залив Работорговцев по новому контракту. — Ублюдок, — пробормотал Люцерис Веларион, откидываясь на спинку своего стула. — Это, несомненно, вызывает беспокойство, — начал Пицель своим старческим голосом, медленно поглаживая длинную бороду, которая с каждым годом становилась всё белее. — Но возможно, он останется там, где и прожил всю свою жизнь. Многие из этих претендентов любят громкие титулы, но редко решаются испытать судьбу на самом деле. Люцерис фыркнул. — За последнюю неделю он и его пиратское сборище потопило три моих корабля, мэйстер. — Лорд Люцерис прав, — продолжил Варис. — Два корабля Веларионов были потоплены возле одного из островков на Ступенях. Можно предположить, что их сначала захватили, а потом посадили на мель… — Но разве не было бы умнее продать эти корабли? — вклинился в разговор Бринден Талли, нахмурившись. Рикард и сам понимал, что должно быть что-то ещё, но Варис любил театральность, интригу. — Несомненно, милорд, — кивнул Паук, — но эти корабли стали своего рода заявлением. Паруса на них заменили на красные, с изображением чёрного дракона. Теперь все корабли, проходящие Ступени, видят знамя претендента. — Если Блэкфайр решил заявить о себе, повесив своё знамя на потопленных кораблях, что ж… по крайней мере, он честно показывает, какой конец ждёт тех, кто последует за ним, — заметил Тайвин Ланнистер с холодной иронией. Некоторые из присутствующих ухмыльнулись этому заявлению. Посыпались вопросы — сначала осторожные, затем всё более настойчивые. Паук порывался что-то добавить, но лорды переговаривались, перебивая друг друга, и напряжение в зале росло с каждой новой репликой. На некоторые вопросы мастер над шептунами отвечал спокойно и подробно, словно давно подготовился к разговору. На другие же лишь скорбно пожимал плечами, разводя руками в широких рукавах, и мягким голосом признавал, что даже его маленькие пташки не всегда приносят ответы. Рикард внимательно слушал, иногда высказывал своё мнение, но что-то отвлекало его. То неприятное чувство, зародившееся в груди, не исчезло после того, как он услышал причину позднего совета. Напротив, оно лишь усилилось, медленно разрастаясь, словно холод, пробирающийся под доспех. Краем глаза Рикард взглянул на Его Милость — и замер. Глаза Эйриса были направлены прямо на него. И взгляд этот не был блуждающим или отстранённым, к которым все при дворе уже давно привыкли. В нём была ясность. Тяжёлая, пристальная ясность, от которой у Рикарда по спине пробежал холод. — А что с третьим кораблём? — он сам не знал, почему задал этот вопрос. Слова сами собой сложились в предложение и покинули его рот раньше, чем Рикард успел остановить их. Но как только это произошло, он почувствовал, как слегка задрожали руки. Веларион упомянул о трёх захваченных кораблях, но на Ступенях потопили только два. Один из кораблей Веларионов недавно вышел из Белой Гавани и направлялся в столицу. На его борту находилась его дочь. Корабль должен был прибыть в Королевскую Гавань ещё несколько дней назад. Удивительно, что общим спором и повышенными голосами каким-то образом этот вопрос услышали все. На мгновение воцарилась тишина: Рикард увидел, как Люцерис Веларион открыл рот и тут же закрыл его. В глазах лорда Приливов появилось тяжёлое осознание. Варис замялся, не сразу находя ответ. — Обычно Банда Девяти не заходит так далеко на запад, — мягко произнёс Варис, поправляя руки в широких рукавах. Его голос был тихим и почти сочувственным. — Они предпочитают Ступени, узкие проливы и богатые торговые пути между Вольными городами. Потому, признаться, когда мои маленькие пташки принесли эту весть… я сам сперва усомнился. — Он сделал паузу. В зале стало настолько тихо, что Рикард слышал собственное дыхание. — Но, увы, — продолжил Паук, — корабль действительно был захвачен… и произошло это не у Ступеней. — Он слегка склонил голову. — А близ Клешни, милорд. В этот раз тишина стала ещё тяжелее. Некоторые из лордов переглянулись. — Клешни? — нахмурился Бринден Талли. — Это уже воды короны. — Именно, милорд, — тихо согласился Варис. Он медлил, словно не решаясь продолжить. Рикард почувствовал, как внутри него медленно поднимается холод, но вместе с ним — ярость. Ему хотелось закричать, чтобы Варис наконец заговорил, а не тянул и мялся. — Одного из пассажиров нашли рыбаки лорда Селтигара, — наконец сказал Паук. — Его подобрали у берегов Когтя. Человек был тяжело ранен после боя, но… жив. По его словам, корабль захватил человек, которого вы, возможно, знаете: изгнанный брат лорда Роя Фоссовея. В зале послышался тихий ропот. Многие знали Гнилое Яблоко, как прозвали опального рыцаря, и мало кто получал удовольствие от знакомства с ним. — Захватчики действовали… без лишней мягкости, — продолжил Варис мягко. — Всех, кто получил даже малейшие ранения, они сбросили за борт, чтобы не тратить время на пленников. Среди тех, кто оказался в воде, был и этот человек. — Он назвался Томом Касселем, — продолжил Варис. Рикард почувствовал, как пальцы непроизвольно сжались на подлокотнике кресла. — И утверждал, что служит кастеляном Винтерфелла. Несколько голов медленно повернулись в сторону лорда Севера, но тот не обратил на это ни малейшего внимания. Взгляд его был устремлен только на Паука. — И ещё он сказал… — Варис осторожно подбирал слова, — что на борту того корабля находилась ваша дочь, милорд, леди Лианна. Тишина в зале стала оглушительной. Никто не пошевелился. Даже дыхание людей будто замерло. Ещё утром в этом самом зале обсуждали свадьбу его дочери, а теперь её имя снова звучало здесь, но уже не вызывало ни улыбок, ни предчувствия веселья. Первым пришёл в себя лорд Стеффон Баратеон. Он медленно выпрямился. — Если это так, — твёрдо сказал он, — вскоре мы об этом услышим. Такие люди не упускают возможности получить золото. За леди Лианну потребуют выкуп. И мы позаботимся о том, чтобы она вернулась домой… в целости и сохранности. Некоторые лорды согласно закивали, а Рикард вцепился в твердость голоса Десницы, как утопающий хватается за протянутую руку. Лорд Баратеон был прав: Рикард не будет скупиться на золото, он сделает всё, чтобы снова увидеть дочь. Но что-то в лице Вариса тут же придушило корни зарождающейся надежды — Паук не спешил соглашаться. — Я бы хотел разделить ваш оптимизм, милорд Десница, — голос его стал ещё тише. — Но господин Кассель рассказал ещё кое-что. Рикард почувствовал, как кровь в висках начинает стучать громче. — Когда его выбросило в море, он некоторое время дрейфовал среди вод… — продолжал Варис, но больше не смотрел ни на кого из присутствующих, изучая взглядом узоры на столе. — И на рассвете следующего дня он увидел корабль. Тот горел. Огонь охватил мачты и паруса, — сказал Варис. — Господин Кассель утверждает, что видел, как пламя поднималось всё выше… пока корпус корабля не скрылся за дымом. Никто не произнёс ни слова. Все взгляды были устремлены на лорда Старка. Рикард старался успокоиться, держать себя в руках. В конце концов небольшая надежда все же была — раненный человек, потерянный в море без еды и воды мог увидеть и не такое, если бредил от потери крови и жажды. Он найдет Тома Касселя и сам обо всем узнает. И найдет Гнилое Яблоко и лишит его головы за то, что тот посмел попытаться забрать его дочь. Он прикрыл глаза, пытаясь понять, как ему действовать дальше, и перед глазами против воли возникли глаза Лианны — серые, как холодное северное небо перед снегом. Он ясно вспомнил её последний взгляд много лет назад, когда покидал замок. Тогда в её глазах была доверчивая детская привязанность, лёгкая улыбка и тихий, тёплый свет — и Рикард упрямо говорил себе, что такой свет не может просто исчезнуть в холодной морской глубине.