Longe a perfecto

На следующий день после того, как он некстати помянул о фехтовании, Даре не смог перевернуть страницу своей книги, прийдя к Адриану утром. Даре всегда оставлял «Записки Цезаря» на столе Адриана, как бы оставляя своему ученику возможность уделить им внимание в любое время. И было похоже, что накануне вечером Адриан в самом деле уделил внимание «Запискам», хотя и не так, как ожидал Даре. Если бы Даре не был сперва учащимся, а после этого – преподавателем в двух разных колледжах, и не видел прятавшегося глубоко в невинно-заинтересованном взгляде ученика лукавства, то он бы поверил, что страницы в самом деле склеились случайно, а не были аккуратно склеены намеренно. Даже откинулся на спинку стула и сказал: «Ничего страшного. Продолжим перевод. Я буду диктовать». Отложив в сторону испорченную книгу, Даре продолжил с того места, на котором они остановились – Цезарь проявляет милосердие к мятежным галльским вождям, нарушившим данные Риму клятвы. Адриан вытаращил на него глаза. - Вы знаете «Записки» наизусть?.. Было бы, разумеется, забавно напустить на себя невозмутимый вид и ответить что-нибудь вроде «Разумеется», но Даре не хотелось опускаться до подобного мальчишества. - Нет, пересказываю своими словами, - честно сказал он. И всё-таки не удержался от иронии - К сожалению, я человек не военный, и не привык выражать свои мысли так просто и коротко, как Цезарь, так что перевод эта замена может затруднить. Но тут уж, видимо, ничего не поделаешь... Из чистой мстительности уснастив свой пересказ цветистой, риторской латынью и заставив Адриана маяться над переводом на полчаса дольше, чем обычно, так что под конец тот совершенно взмок от напряжения, Даре, наконец, сжалился. - Думаю, хватит на сегодня. И, уже подходя к двери, обернулся: - Адриан. - Да, сударь? - Неужели вы и правда думаете, что вы первый, кто додумался до такой шутки с книгой? Адриан смотрел измученным, несчастным взглядом. Он даже не покраснел, поскольку и так был весь красный от натуги. Волосы у него надо лбом стояли дыбом от того, что он в отчаянии запускал в них пальцы каждый раз, когда в ответ на его робкое «А как...?», Даре всякий раз отвечал – «А вы подумайте». На то, чтобы смутиться из-за слов Даре, у юноши уже просто не оставалось сил. К тому же, он наверняка и без вопроса Даре знал, что Этьен понял, что случилось с его книгой. Не дождавшись от ученика ответа, Даре усмехнулся и вышел из комнаты. Несмотря на утреннее происшествие, настроение у Даре было хорошим. На самом деле, детская выходка ученика его даже повеселила, как веселит любого человека ситуация, когда ему удачно удается справиться с брошенным ему вызовом. Даре не был святым, так что эта маленькая победа доставляла ему приятное чувство удовлетворения. Тем не менее, когда умывшийся и успевший пригладить растрепанные волосы Адриан спустился в кухню – по-прежнему раскрасневшийся сильнее, чем обычно, несмотря на мокрое лицо – Даре постарался держаться с учеником так же приветливо и ровно, как и во время любого завтрака, как будто эпизода с книгой просто не было. Надо признать, это не очень помогло. Когда они вышли из дома и, как обычно, зашагали мимо сада с грушами, а потом протянувшихся вдоль тропы виноградников, Адриан держался скованно, как будто бы не знал, как ему теперь разговаривать с Даре. Этьену даже стало его почти жаль – ну разумеется, это в колледже юноши делают какую-нибудь глупость, получают выговор, а после этого как ни в чем ни бывало сидят в классе на занятиях того же самого наставника. Там это слишком заурядная, обыденная ситуация, да и все глупые мальчишеские выходки, по существу, направлены на то, чтобы покрасоваться перед сверстниками, так что мысли о реакции наставника отходят далеко на задний план. Адриан, решивший шутки ради склеить несколько страниц из Цезаря и посмотреть, что будет, не учел, что после этого останется лицом к лицу с тем человеком, над которым подшутил. Гризетта, которую Адриан свистом позвал на прогулку – очевидно, для того, чтобы не оставаться один на один с Даре – носилась по винограднику, металась между ними, выклянчивая внимание поочередно у обоих, словом – бурно выражала свой восторг, давая де Верни удобный повод наклоняться к ней, чтобы лишний раз не глядеть на своего попутчика, и разговаривать с Гризеттой для того, чтобы сказать хоть что-нибудь и не выглядеть чересчур пришибленным. Чтобы избавить Адриана от неловкости, Даре принялся вспоминать Катона Старшего и его сочинение о сельском хозяйстве – с описанием устройства виноградников, советами по содержанию рабов и даже рецептом засолки окорока. Когда он, вполне сознательно рассчитывая позабавить Адриана, стал с нарочито серьезным видом пересказывать суждения Катона о необходимости и пользе квашеной капусты, начиная от советов есть ее каждое утро натощак и кончая идеей, что даже моча того, кто постоянно ест капусту, обладает множеством целебных свойств, Адриан, наконец, расслабился и стал заливисто смеяться. Потом, как будто бы застигнутый врасплох внезапной мыслью, уточнил, не шутит ли над ним Даре, а когда тот покачал головой, снова принялся хохотать – ну, словом, позабыл утренний эпизод и снова стал самим собой. От квашеной капусты, как универсального лекарства у Катона, как-то незаметно перешли на кикеон в текстах Гомера. С «Иллиадой» Адриан был знаком исключительно по французскому переводу Саля и Жамена – книгам, которые Даре не любил и за неточности, и за сомнительный литературный стиль. Пара разрозненных томов попались Адриану еще в детстве в доме тетки, жившей в Шамберри. «Мне не понравилось» - с обычной своей откровенностью признался он. - Если бы я познакомился с Иллиадой в переводе Саля – мне бы тоже не понравилось, - сказал Даре. – Латинский перевод Лоренцо Валла куда лучше. С собой у меня его, конечно, нет, но его можно заказать в Лионе. - Или же вы просто его перескажете. Своими словами, - с несколько утрированной веселостью заметил Адриан. Этьен вскинул на него взгляд, удивленный тем, что Адриан по собственному побуждению решил вернуться к утреннему эпизоду, но потом подумал, что это не так уж глупо. Лучший способ забыть о какой-нибудь неловкой ситуации – свести все к шутке. Даре усмехнулся. - Или я перескажу, - покладисто кивая Адриану, согласился он. - А греческий?.. – внезапно спросил Адриан, так что Даре, не поспевающий порой за его мыслью, вопросительно приподнял брови. - Греческий вы тоже знаете?.. Если бы я, к примеру, попросил пересказать Гомера не латынью, а в оригинале, вы – смогли бы? Даре поймал себя на том, что вызывает в памяти первые строки «Иллиады» – как будто бы в самом деле хочет похвалиться, небрежно произнеся несколько слов на древнегреческом и предоставив Адриану думать, что он в самом деле мог бы вот так же пересказать всю «Иллиаду» от начала до конца. - Прежде всего я спросил бы, для чего вам это нужно, - с улыбкой ответил он. – Греческому языку чиновников не учат. - Да, но вы – могли бы?.. – настаивал Адриан. - Нет, - покачав головой, сказал Даре. – Я учил греческий в колледже. Продолжаю заниматься им сейчас – по мере своих сил. Но в греческом я очень далек от совершенства. Адриан, услышав это, рассмеялся – искренним, счастливым смехом, как будто Даре сделал ему неожиданный подарок. Его явно радовала мысль, что Даре, так непринужденно вышедший из положения, когда он склеил Цезаря, тоже может чего-нибудь не знать, и эта его радость выглядела разом глупо, трогательно и смешно, и Даре, в свою очередь, не удержался от улыбки. Гризетта радостно прыгала вокруг, как будто чувствуя, что двум любимым ею людям было хорошо. В тот вечер старший де Верни ел молча, что Даре счел необычным обстоятельством. За неполный месяц, проведенный в этом доме, он уже привык к тому, что за ужином де Верни любит поговорить – о мельнике, который задержал помол, о протекающей крыше конюшни, и – чаще всего – о временах «старого доброго Анри», который, что не говори, был истинным Бурбоном и великим королем. Даре этого восхищения «старым добрым Анри», по правде говоря, не разделял, но никогда не спорил с Габриэлем де Верни – не потому, что опасался задеть чувства человека, платившего ему жалование, а потому, что понимал, что ценность Генриха IV в глазах Верни обозначала ценность его собственной, отдельной жизни, отданной служению этому королю. Спорить с людьми, которые под конец жизни вспоминают свое прошлое и видят его в ореоле своих прежних сил, надежд и юности – дело не только неблагодарное, но и жестокое. Но в этот вечер де Верни молчал, сердито крошил хлеб и барабанил пальцами по скатерти. В конце концов он бросил на жену короткий взгляд и отрывисто произнес: - Сегодня приезжал Бриссон. Даре впервые слышал это имя, но по интонациям Верни сейчас же понял, что этот Бриссон – человек неприятный и, скорее всего, связанный с деньгами и бумагами – чем-то таким, что старший де Верни не понимал и не любил. Как, впрочем, и большая часть землевладельцев его круга. - Говорит, нотариус в Маконе нашел какую-то ошибку в описании участка. Вместо «луг, прилегающий к мельнице с южной стороны» написано «луг, прилегающий к мельнице», и точка. Бриссон говорит – в такой формулировке залог покрывает оба луга, северный и южный. Де Верни сердито осушил стакан вина. - Я ему сказал – это чушь собачья. Мы закладывали южный, и нотариус об этом знает. Если он по недосмотру допустил ошибку, то пусть теперь сам и исправляет. А Бриссон сказал, что документ подписал я, а значит, и ответственность на мне. На мне!.. - Сколько он хочет? – спросила госпожа де Верни. - Не в этом дело, - с раздражением ответил тот. – Вечно ты не о том… Он хочет восемь ливров. За бумажку, за свою ошибку!.. Каково?! Даре, о присутствии которого супруги де Верни забыли, полагал, что «не о том» и перевод беседы в русло благородного дворянского негодования – это для Габриэля де Верни способ избежать унизительного обсуждения того, что этих восьми ливров у него на самом деле нет. Точнее – они есть, но предназначены на что-нибудь совсем другое – на починку старой крыши, новый пурпуэн для Адриана или жалование для самого Даре. Де Верни изображал негодование, чтобы не признавать свою беспомощность, но было очевидно, что он чувствует себя припертым к стенке. Человек, служивший под Амьеном, не боявшийся пушечных ядер и колотых ран, ощущал детскую беспомощность перед листком бумаги. - Сударь, - негромко сказал Даре, жалея, что приходится напомнить о своем присутствии в такой момент, но в то же время чувствуя, что он не может промолчать. – Если хотите – я могу взглянуть на этот документ. На лице Габриэля де Верни попеременно отразились удивление, досада и неловкость. - Вы преподаватель, - сказал он, как будто Даре мог забыть об этом обстоятельстве. – Я плачу вам за латынь, а не за… - он не договорил. И самому Даре, и де Верни в эту минуту было очевидно, что профессия Даре тут ни при чем. Он, безусловно, не юрист, но зато буквы на бумаге и громоздкие, запутанные тексты не приводят его в замешательство, как мирного человека – неприятельское войско и звук выстрелов из пушек. Де Верни немного помолчал, потом болезненно поморщился. – Выглядит так, как будто я нарочно рассказал о закладной при вас, чтобы вы предложили свою помощь!.. - Мне это совсем не трудно, — ровным голосом сказал Даре. – Прочесть подобную бумагу – дело двадцати минут. Габриэль де Верни еще чуть-чуть помедлил, и в итоге сдался. - Ладно, после ужина… Бумаги у меня наверху. Как и предполагал Даре, бумаги были составлены так, чтобы у любого нормального человека с первых строк отпало всякое желание читать подобный текст. Одни тяжеловесные казенные формулировки громоздились на другие, завитушки на заглавных буквах вызывали рябь в глазах, и в целом от этой бумаги, как и от любых нотариальных документов, веяло такой неодолимой скукой и мертвечиной, что человеку вроде де Верни наверняка проще было бы удавиться, чем прочесть эти бумаги от начала до конца. Пока Даре читал, его патрон топтался у камина с видом человека, который доверил лошадь незнакомому коновалу, и теперь не знает, правильно ли сделал. Даре дочитал – и пододвинул к Габриэлю де Верни второй по счету лист из трех. - Вот, - сказал он. – В начале документа – в том абзаце, который, я полагаю, вам сегодня показал месье Брессон, действительно, написано «le pré attenant au moulin». Луг, прилегающий к мельнице. Но здесь, - Даре указал на нужную строчку – сказано более точно: «borné au midi par le chemin de Cluny et au septentrion par le ruisseau dit des Aulnes». Ограниченный с юга дорогой на Клюни, а с севера — ручьём, называемым Ольховым. Это, как я понимаю, Южный луг, который вы упоминали за столом. Де Верни медленно кивнул. - Тогда месье Бриссон неправ. Если кто-нибудь решит заявить, что залог покрывает оба луга, то любой нотариус, прочитав этот документ, укажет на ошибку. – Даре чуть пожал плечами. – Я не думаю, что ваш Бриссон прочитал закладную невнимательно и просто не заметил описания границ. Если я верно понимаю род его профессии… - Скажите просто – этот сукин сын хотел меня надуть! – сказал не склонный к реверансам де Верни, лицо которого в этот момент изображало довольно причудливую смесь ярости и торжества. - Да, примерно что-то такое я и подразумевал, - с улыбкой глядя на него из-за стола, сказал Даре. Верни в порыве чувств положил руку ему на плечо – естественный, удобный жест, учитывая, что Даре сидел на стуле, а он сам стоял, но слишком дружеский и по-семейному интимный, принимая во внимание их положение. Господин де Верни, должно быть, тоже это ощутил. Он убрал руку и сказал: - Спасибо, господин Даре, - как будто извиняясь этим «месье» за свою фамильярность. Даре, впрочем, не обиделся. - Я могу написать Бриссону, - сказал он, искренне надеясь, что Верни избавит их от обсуждения того, что он не секретарь, а латинист. – Сообщить о его ошибке, сослаться на указание границы в тексте закладной. Вам останется только подписать. - Спасибо, - повторил Габриэль де Верни. Выйдя из кабинета де Верни, Даре едва не налетел на торчавшего под дверью Адриана. Укоризненно покачал головой. Но Адриан как будто не заметил, что его фактически застали за подслушиванием под дверью, и ответил своему наставнику широкой и сияющей улыбкой. Даре мысленно махнул рукой – черт с ним… В семнадцать лет и в его положении он бы тоже, наверное, не удержался, а его беседа с де Верни о закладной определенно не была секретом – отец Адриана сам заговорил об этом деле за столом. Эта история имела неожиданное продолжение. На следующий день, когда семейство де Верни собралось за обедом, хозяин дома высказался в том смысле, что лошадь Адриана совсем застоялась на конюшне из-за того, что Адриан теперь, вместо того чтобы ездить верхом, устраивает дальние пешие прогулки со своим наставником. Даре взглянул на него с удивлением – он плохо понимал, почему вчерашняя помощь де Верни внезапно обернулась тем, что тот надумал сократить их занятия с Адрианом. Неужели он действительно считал, что этим он облегчит жизнь Даре и предоставит в его распоряжение больше свободного времени, а значит – окажет ему ответную услугу?.. Но де Верни, как оказалось, думал совершенно о другом. - Вы ездите верхом?.. – спросил он у Даре. – Или тогда, в ваш первый день, вы шли пешком не только потому, что не хотели мучить лошадь? В устах какого-то другого человека это прозвучало бы бестактно, но Даре уже успел понять, что этим грубоватым добродушием Габриэль де Верни, наоборот, показывал свое расположение к нему. - Наездник из меня довольно скверный, - усмехнувшись, сказал он. - Но вы – умеете?.. – повторил де Верни, живо напомнив Даре Адриана. Он кивнул. - Отлично, - с явным удовлетворением сказал его патрон. – Возьмите Нуаро, он смирный. Сможете, вместо простых прогулок, ездить вместе с Адрианом… Даре удивленно поднял брови. Для кого-то вроде Габриэля де Верни предложить лошадь человеку, которому ты платишь за уроки – это, безусловно, сильный жест. - Спасибо, сударь, - сказал он. – Надеюсь, Адриану не скучно будет ездить по округе в обществе такого посредственного всадника, как я. - Не беспокойтесь, я вас научу!.. – тут же ответил Адриан, глаза которого мгновенно загорелись при мысли о подобном опыте. Даре едва сдержался, чтобы не рассмеяться. Мало ему было Ангеррана, который в обмен на обучение латыни когда-то учил его держать рапиру – так теперь еще и Адриан рвется обучить его тому, как правильно сидеть на лошади… Интересно, что сказал бы Мерсье, услышав, что Даре в провинции берет у дворянина де Верни уроки верховой езды. Жаль, в письме о подобном не напишешь.