Longe a perfecto

Адриан чувствовал себя счастливым. Из дома они выехали после обеда, в неурочный час, предназначавшийся для письменных занятий. Даре уступил легко – то ли прельстился неожиданно яркой и солнечной для ноября погодой за окном, то ли попросту рассудил, что при такой погоде, да еще и после предложения отца Адриан все равно не сможет полностью сосредоточиться на сочинении. Даре был требователен, но не мелочен. Адриан любил в своем наставнике это сочетание неумолимой методичности и гибкости, которая делала эту методичность естественной и свободной, как дыхание. Даре каким-то образом одновременно удавалось устанавливать вокруг себя строгий порядок – и при этом оставаться не рабом, а хозяином этого порядка. Нуаро шел медленнее, чем Каштан – он привык следовать за другой лошадью – но Адриан намеренно придерживал тянувшего вперед коня. Ехал вровень с Даре и поглядывал на наставника с затаенной нежностью, не очень понимая, как выразить свою благодарность за его вчерашнюю помощь отцу. Отец мог предложить Даре коня, Адриан не мог сделать ничего. Он слишком ясно понимал, что, если он попытается заговорить с ним о вчерашнем вечере, Даре скажет что-нибудь вроде – «пустяки, мне это ничего не стоило», и переведет разговор на что-нибудь другое. Как, в сущности, и полагается учтивому и хорошо воспитанному человеку в таких обстоятельствах. Но с точки зрения Адриана – это не были пустяки. Даре был гордым человеком, он каким-то образом мгновенно заставлял других людей считаться с собой. Он был учителем, который жил в их доме и которому отец платил жалование, и при этом отец беседовал с ним более уважительно, чем со своими богатыми родственниками из Макона и Шамберри. Отец никогда не позволял себе нетерпеливо перебить Даре или же отмахнуться от каких-то его слов, и вообще слушал Даре так, как слушают только людей, с чьим мнением считаются. И, пересказывая какой-нибудь эпизод из прошлого, поглядывал на скромного преподавателя, обедавшего за его столом, как будто хотел знать, какое впечатление его рассказ производит на этого человека. И вот Даре – гордый Даре, который одним взглядом умел устанавливать дистанцию и внушать людям уважение к себе – садится за письменный стол отца, просматривает закладную, словно его секретарь, берется написать вместо отца письмо к нотариусу… уж, конечно же, не из-за того, что хочет угодить отцу и укрепить свои позиции в их доме. Что Даре их дом, с его познаниями он даже без связей и без денег всегда сможет найти себе место лучше! Просто – он видел то выражение лица, с которым отец говорил о закладной, и принял это дело близко к сердцу. Выказал свое неравнодушие к его семье. Адриану очень хотелось дать Даре понять, как много это значит для него – но он понятия не имел, как можно это сделать. В голове мелькнуло глупое сравнение – он сейчас прямо как Гризетта, которая носится вокруг какого-нибудь человека, лает и толкает его мордой, потому что не умеет никак иначе выразить переполняющий ее восторг. - Поедем рысью, сударь?.. – спросил он, так и не сумев отыскать иного выхода для охвативших его чувств. Даре покосился на него и улыбнулся углом рта. - Не терпится попробовать себя в роли наставника?.. – спросил он добродушно. – Хорошо, поехали. Нуаро зафыркал, перешел на свою медленную, ленивую рысь. Адриан почувствовал почти детскую досаду, осознав, что Даре, по сути, не нуждался в его помощи или советах. На лошади он держался вполне сносно – не кавалерист и не охотник, просто человек, который способен добраться верхом до нужного ему места. Спину он держал прямо, поводьями управлял уверенно, даже не падал, как неопытный наездник, на седло от тряской рыси Нуаро – должно быть, инстинктивно, даже без чужих советов чувствовал, что равновесие нужно держать коленями. - Не суйте ногу так глубоко в стремя, - посоветовал Адриан. - Хорошо, - ответил Даре тем же тоном, каким он хвалил его обычно за удачные ответы на уроке. Адриан ощутил нетерпеливый зуд, как будто у него чесалось место, до которого не дотянуться и никак не почесать. Он сам не мог сказать – то ли он рад тому, что Даре остается тем же человеком, что обычно, на которого при всем желании невозможно посмотреть сверху вниз, то ли, напротив, это его раздражает. «Это потому, что он мне нравится, - подумал Адриан. – Вот если бы мы просто были друзьями, безо всех этих уроков и латыни!.. Просто, например, он жил бы по соседству, и мы бы вот так же могли ездить по окрестностям верхом и говорить о книгах и вообще обо всем подряд» Адриан с минуту предавался этой упоительной фантазии, косясь на ехавшего рядом с ним Даре. Сегодня Даре был неразговорчив – видимо, с непривычки все его внимание было поглощено тем, что делали его тело и руки, и для мыслей о Гомере или о Катоне места просто-напросто не оставалось. Адриану эта молчаливость и сосредоточенность его спутника была на руку – она давала возможность смотреть на Даре, не вызывая ответного вопросительного взгляда («вы хотите меня о чем-нибудь спросить?..») и, выбросив из головы латынь с Катоном, думать о своем. Вот если бы Даре было не двадцать шесть, а, скажем, двадцать – достаточно, чтобы знать немного больше Адриана и читать такие книги, о которых он не знал, но недостаточно, чтобы он чувствовал себя рядом с Даре, как мальчик в компании взрослого мужчины. И этот Даре – нет, не Даре, тогда бы он звал его просто Этьеном – жил бы по соседству, и был бы таким же мелким, обедневшим дворянином, как и де Верни, и лошадь, на которой он сидит, была бы его собственная лошадь, а не конь, данный ему отцом. И они бы вот так же ездили бы по холмам, а то и вообще вместе поехали в Лион, где Даре смог бы в свое удовольствие таскать его по книжным лавкам, а потом они сидели бы в трактире и пили вино… Адриан нетерпеливо двинулся в седле, заставив Каштана удивленно покоситься на наездника через плечо. Все это было хорошо – и все это было не то. Он получил бы хорошего друга, но лишился бы Даре, который говорил – «Переводите, Адриан». Откладывал испорченную книгу и невозмутимо сообщал – «Ничего страшного. Я буду диктовать». А после этого смотрел насмешливо и в то же время с жалостью – «Вы в самом деле думаете, что вы первый, кто додумался до такой шутки с книгой?..» От виноградника через тропу, наперерез их лошадям метнулось что-то темное. «Собака?!» - промелькнуло в голове у Адриана, хотя мысль была абсурдной. Откуда такой большой собаке взяться среди бела дня на чужом винограднике… Каштан остановился, нервно вскидывая голову, а Нуаро, который, на беду, шел как раз по той стороне, с которой на них вылетела большая темная тень, и вовсе сделал скачок в сторону. Отец был прав, Нуаро был покладистым и смирным мерином, но даже самая покладистая лошадь не способна устоять на месте, когда что-то черное, большое и мохнатое бросается ей прямо под ноги… - Кабан! – воскликнул Адриан, с изрядным опозданием сообразивший, кем была увиденная им «собака». – Далеко он забрел – с леса на том холме до наших виноградников… Теперь все здесь потопчет и разроет… - Надо сказать вашему отцу. Может быть, господин де Верни захочет поохотиться, - сказал Даре с обычной своей рассудительностью. Адриан только сейчас подумал, что, когда кабан выскочил на дорогу прямо перед его лошадью, Даре не вскрикнул, не сделал какого-нибудь неуместного и резкого движения – просто спокойно удержался на спине у испугавшегося темной тени Нуаро. - А вы не такой уж «посредственный наездник», сударь! – сказал Адриан. – Посредственный наездник вылетел бы из седла. Даре посмотрел на него и усмехнулся. - Ну, это преувеличение. В воображении дворян, любой севший на лошадь буржуа должен слететь с нее даже от пролетевшей мимо мухи – но, на самом деле, «быть плохим наездником» еще не значит «постоянно падать на дорогу». - Я не говорил, что вы «севший на лошадь буржуа»!.. – искренне возмутился Адриан. В глазах Даре зажглись насмешливые огоньки. - Я учу вас тому, что любые слова имеют точное значение. Ergo: даже если вы лично, Адриан, относитесь ко мне с симпатией, я все равно – севший на лошадь буржуа. Адриан плохо понимал, как Даре может потешаться над подобными вещами – ему, выросшему под рассказы своего отца, напоминания о разнице в их положении с Даре скорее причиняло дискомфорт. Поэтому он постарался сменить тему: - Я имел в виду, что посредственный всадник испугался бы, когда Нуаро шарахнулся от кабана. Даже пожал плечами. - Это все вышло слишком быстро. У меня просто не было времени, чтобы пугаться, - сказал он – не с ложной скромностью человека, который втайне радуется комплименту, а с полнейшим равнодушием. Его способность усидеть на лошади, когда кабан внезапно выскочил под ноги Нуаро, Даре явно ничуть не занимала, как и то, насколько этот эпизод повысит его положение в глазах его ученика. Для самого Даре такие вещи не имели смысла – а значит, они не стоили внимания. Адриан ощутил, как иллюзорный зуд внутри усилился. - Раз вы такой хороший всадник – давайте попробуем галоп, - сказал он с ноткой вызова. - Не стоит, - отклонил Даре. - Нет, очень даже стоит! Догоняйте, сударь!.. – весело и дерзко бросил Адриан, и ударил Каштана каблуками по бокам. Конь, которому давно надоело слушаться поводьев и подстраиваться под медлительного Нуаро, легко сорвался с места и помчался через виноградник, так что ветер засвистел у Адриана в ушах. В такие дни – когда земля подмерзла и сделалась твердой, словно булыжная мостовая, скакать галопом одно удовольствие, а сегодняшний день и вовсе был как будто создан для подобной скачки. Солнце, необычно яркое для ноября, придавало всему вокруг праздничный вид, и несколько секунд грудь Адриана распирал ликующий восторг – от быстрой скачки, от яркого солнца, от сознания, что Нуаро все равно бросится вдогонку за Каштаном, даже если Даре не захочется пускать его в галоп – это было частью его привычек, Нуаро всегда ходил вторым. Но через несколько секунд он понял, что тропа за ними оставалась совершенно тихой. Если Нуаро и ощутил порыв последовать за его лошадью, то Даре, очевидно, сумел удержать его на месте. Так же, как сумел сохранить хладнокровие в момент испуга Нуаро – «просто не успел испугаться», как он выразился… Адриан подобрал поводья и развернул своего коня, успевшего ускакать довольно далеко вперед. Он со смесью раздражения, неловкости и восхищения увидел, что Даре с его конем остается на том же месте, где они остановились, когда на дорогу выскочил кабан. Даре не ехал вслед за ним – ни рысью, ни даже шагом. Он стоял и ждал, пока Адриан вернется. Это было – то же самое, что тогда с «Записками Цезаря». Даре показывал, что он владеет ситуацией. На этот раз – на поле, которое Адриан считал своим. И это было – раздражающе, невыносимо, и одновременно восхитительно. Адриан несколько секунд помедлил, словно ожидая, что Даре сдвинется с места – хотя точно знал, что этого не будет, – а потом мягко толкнул Каштана пятками и поехал назад. Реакция Даре его не удивила. Как и после эпизода с книгой, Даре сделал вид, как будто не произошло ничего необычного. Когда Адриан подъехал к нему, Даре позволил Нуаро сдвинуться с места и поехал шагом. В этот раз он не пытался заполнить повисшее молчание какой-нибудь смешной историей, как та, о Катоне и капусте, справедливо посчитав, что это будет выглядеть слишком нарочито, а просто молча и спокойно ехал рядом, как бы предоставляя Адриану самому решить – завязать какую-нибудь беседу или продолжать прогулку в тишине. Адриан подумал, что ещё сегодня утром он хотел сказать наставнику, что вчера он открыл "Астрею" на заложенной странице – и что текст внезапно показался ему глупым. После месяца в компании Даре все фразы в нем звучали неуклюже, плоско и напыщенно, а мысли и переживания героев выглядели неестественно-слащавыми. Адриан ещё утром предвкушал, как он поделится с Даре этим вчерашним наблюдением. Даре, определено, заинтересуется его словами и охотно станет рассуждать о том, что делает литературу хорошей и плохой, и приведет по ходу дела множество примеров, как бы складывая из отрывков прочитанных книг причудливую и красивую мозаику. Адриан открыл рот – но вместо фразы, уже подготовленной им вечером для разговора об Астрее, неожиданно сказал совсем другое: - Почему вы всегда такой скучный? Даре обернулся и посмотрел на него – беззлобно, снисходительно, как будто спрашивая этим взглядом – "а почему вы – такой ребенок?" Но Адриан не намерен был сдаваться. - Хорошо, я понимаю – вы считаете, что предлагать вам скакать наперегонки было глупо. Но – что, в сущности, плохого в том, чтобы позволить себе сделать что-то глупое? Ну, просто ради удовольствия. - Чьего?.. - спросил Даре – мягко, почти сочувственно. – Вы лучше держитесь в седле, ваш конь быстрее моего. Зачем мне ездить с вами наперегонки "для удовольствия"? Развлечься вместе с кем-то и развлечься за чужой счёт – это не одно и то же, Адриан. Как и всегда, Даре был беспощадно точен. И, как всегда, готов был разобрать любые слова собеседника, как фразу оппонента в диспуте. Даре рассказывал ему, как это делали в иезуитском колледже. Arguens, тот, кто формулирует логическое рассуждение, которое должен оспорить его оппонент, говорит что-то вроде: "Maior: всякий, кто нарушает закон, заслуживает наказания. Minor: Цезарь нарушил закон, перейдя Рубикон. Ergo: Цезарь заслуживает наказания". А тот, кто должен ему возражать, Defendens, отвечает: "Distinguo maiorem: заслуживает наказания, если закон справедлив. Atqui: закон, запрещавший Цезарю переход Рубикона, был принят его врагами для его уничтожения" Адриан отвёл взгляд, уставившись на луку своего седла. Даре был совершенно прав – по форме, но совсем не прав по сути. Адриан вовсе не собирался поразвлечься за его счёт, и принижать Даре он тоже не хотел... да, он, действительно, хотел выбить его из колеи, но вовсе не затем, чтобы заставить его чувствовать свою беспомощность и его превосходство, а затем, чтобы заставить Даре себя _увидеть_, полностью сосредоточить на нем всё свое внимание. Но сказать об этом своему попутчику было нельзя, поскольку эта мысль, в отличии от рассуждения Даре, была абсурдной. Даре и так уделял ему все свое внимание – гораздо больше, чем любой наставник уделял бы своему ученику. Даже если не сравнивать его с каким-то безразличным и скучающим за книгами Гренье, а представить себе действительно хорошего домашнего учителя – тот никогда не стал бы уделять ему столько своего времени, сколько Даре. В какой-то степени его идея об их дружбе – если бы Этьену было двадцать, если бы он был соседом-дворянином и владельцем Нуаро, – как раз и вытекала из того, что Даре проводил с ним время не только по обязательствам перед его отцом. Даре и в самом деле нравилось устраивать долгие пешие прогулки, и рассказывать ему о книгах – не только необходимых, как "Записки Цезаря" или же яркая, расчётливо-страстная речь о Катилине ("в изгнание, Катилина, ступай!.."), но и таких, которые просто могли быть интересны Адриану, как "Освобожденный Иерусалим" этого итальянца, имя которого сейчас вылетело у него из головы, хотя воспоминания о приключениях его героев оставались яркими, как будто бы он читал эту книгу сам, а не услышал о ней от Даре. Так что говорить Даре, что он хотел его _внимания_ – это, конечно, было бы нелепо. Адриан почувствовал, что окончательно запутался. Он посмотрел на руки Даре, лежавшие на шее Нуаре – манжеты сдвинулись, когда он сдерживал коня, готового сорваться в галоп вслед за Каштаном, а может быть, ещё раньше, когда Даре натянул поводья, чтобы удержаться на спине у Нуаре при виде кабана. Даре забыл одернуть рукава, и Адриан впервые смог увидеть жилистые, хоть и не слишком широкие запястья, выглядевшие неожиданно сильными для человека, который всю свою жизнь преподавал латынь. Руки, которые способны были удержать коня, которые, возможно – и даже наверняка! – умели держать шпагу. Рассуждение Даре о фехтовании не выглядело чем-то, что его наставник вычитал из книг, за этим рассуждением явно стоял живой и личный опыт. И когда Адриан задал ему свой вопрос, то Даре не ответил ему "нет", как тогда, с греческим или с текстом "Записок Цезаря". Нет, я не могу рассказать вам "Иллиаду" языком оригинала. Нет, я, разумеется, не помню текст "Записок" наизусть. Даре без колебаний признавался в том, что он чего-нибудь не знает или не умеет. Но на тот вопрос о фехтовании он не ответил "нет", он просто отказался отвечать. Адриан с удовольствием ухватился за эту мысль, поскольку она избавляла от абсурда и от путаницы в голове. Вот в чем все дело, вот почему, сколько бы внимания не уделял ему Даре, он все равно испытывает это чувство неудовлетворённости. Даре скрывает правду. Прячет себя настоящего. Даре, который был одновременно и его наставником, и его другом, может быть, на самом деле вообще не тот, за кого себя выдает. Даре держал в руках рапиру, он – хороший всадник, который, быть может, притворяется гораздо более посредственным наездником, чем был на самом деле. Но детали выдают. Полное хладнокровие в момент испуга Нуаре. Способность удержать коня, имевшего свои привычки и не имевшего никакой причины подчиняться неумелому и вообще чужому человеку на его спине. Даре – преподаватель колледжа Клермон в Париже, который внезапно решил поступить в домашние наставники к провинциальному дворянину де Верни!.. Нет, это все никак не могло быть обычным совпадением. Вот, чего я хочу, - мысленно сказал себе Адриан. - Хочу увидеть настоящего Даре. Хочу знать правду. Хочу, чтобы он перестал от меня прятаться. Словом, хочу внимания от того человека, которым Даре является на самом деле. И, удовлетворённо улыбнувшись самому себе, как человек, удачно разрешивший сложную проблему, Адриан с лёгким сердцем обернулся к своему попутчику и заговорил с ним об "Астрее".