Longe a perfecto

Когда дверь за Даре закрылась, Адриан внезапно пожалел, что тот ушёл, хотя обычно он, наоборот, с трудом высиживал свои занятия и всякий раз нетерпеливо ждал, когда его отпустят. Это было то же чувство, которое заставило его увлеченно слушать Даре вчера вечером и с нетерпением ожидать его прихода сегодня утром. Когда Даре начинал говорить – ему казалось, что в комнате распахнули окна. Мир внезапно делался таким большим, сложным и ярким, что от ощущения необъятности этого мира перехватывало дух и сладко сосало под ложечкой. И в этом мире была осада Памплоны, и мемуары д'Обинье, и латынь, которая в устах Даре звучала так же просто и естественно, как и его французский, и ещё сотни вещей, которых Адриан сейчас не мог даже представить. Даре был, как живая книга, которая не закончится через два дня, как Амадис. Адриану стало жаль, что он заранее не подумал о перьях и чернильнице – тогда Даре не ушел бы так быстро. Если бы Даре задал ему что-то написать, то, уж конечно, задержался бы подольше – они обсуждали бы написанное, и Даре, надо полагать, сказал бы ещё что-то интересное, между делом, как он говорил все эти удивительные вещи. Снаружи было холодно, но Адриан все равно распахнул окно, как будто ему не хватало воздуха. Заметил лежавший на подоконнике огрызок, с раздражением швырнул его во двор – и, отвернувшись от окна, как будто в первый раз увидел собственную комнату. Матерь Божия... Когда утром он вставал и умывался, готовясь к встрече с Даре, то обо всем остальном – смятой кровати, валявшейся на полу рубашке, о следах, оставшихся на простыне от лап Гризетты – он попросту не подумал. Он жил в доме, где ему не приходилось никого стесняться. Марта заходила в его комнату, когда он уезжал с Бернаром – меняла постельное белье, застилала кровать, смахивала пыль со стола и протирала деревянное распятие у изголовья. Потом, собрав грязные рубашки, тихо уходила, и, вернувшись из деревни или вечером с охоты, Адриан почти не замечал плодов ее усилий – ему самому хаос и беспорядок не мешал. Но сейчас он вдруг подумал, как все это должно было выглядеть в глазах Даре, который чинил перья одним коротким, четким движением, чей узкий черный пурпуэн сидел на нем, словно вторая кожа, без единой складочки или морщинки, и чьи воротники даже после дороги из Парижа и лежания в дорожных сумках каким-то непостижимым образом выглядели безупречно. Его новый наставник казался полной противоположностью рассеянного доброго кюре и вечно всклоченного и измятого, словно изжеванный Гризетой башмак, Гренье – но вместе с тем Даре каким-то образом не выглядел скучным и чопорным педантом. Достаточно вспомнить, как он улыбнулся, подняв глаза от Амадиса, с каким удовольствием рассказывал про тайное ночное чтение в колледже... «Наши наставники, наверное, сожгли бы «Амадиса» в печке», сказал он, едва ли сознавая, что этой короткой фразой отделяет самого себя от мира тех наставников. Хотя, конечно, к миру тех, кто тайком читал «Амадиса» в дортуаре, Даре тоже больше не принадлежал… Адриан собрал с пола и бросил в плетеную корзину смятую одежду, кое-как расправил покрывало на кровати. В дверь знакомо заскреблись, и он впустил Гризетту – та, должно быть, снова ловко проскользнула мимо Марты, не любившей, когда «псина» поднималась на второй этаж. Серо-коричневое, гладкое тело Гризетты извивалось от восторга, розовый язык болтался в приоткрытой пасти – она радовалась Адриану так, как будто они провели в разлуке несколько недель, хотя на самом деле он прогнал ее вниз сегодня утром, готовясь к первой встрече со своим наставником. Адриан опустился на пол у кровати, вытянув длинные ноги – сидеть было жестко, но зато так было удобнее ласкать Гризетту. Сейчас он был особенно рад ее приходу – приятно было ощущать рядом живое существо, которое не станет спрашивать, позавтракал ли он и как прошел первый урок с Даре. «А он тебе понравился, ведь правда?..» - спросил Адриан, трепля мягкие уши Гризетты – та блаженно щурила глаза и терпела грубоватую хозяйскую ласку, хотя Адриан, пожалуй, действовал слишком решительно. Вчера, пока отец очищал ножом яблоки и пил вино, а Даре вспоминал, как крестоносцы у Виллардуэна штурмовали город, установив осадные башни на своих кораблях (их с отцом обсуждение военных мемуаров успело зайти довольно далеко), Гризетта проскользнула в нижний зал – она всегда как будто чувствовала, когда госпожа де Верни поднималась наверх, а Марта уходила в кухню, и можно было не опасаться, что ее станут стыдить за попрошайничество. Повертевшись рядом с креслом Адриана и отдав долг уважения хозяину дома, Гризетта переключила свое внимание на гостя. Обнюхала колено, обтянутое узкими парижскими штанами, ткнулась носом в шерстяной чулок. «Гризетта, отстань! Иди на место» - сказал Адриан. Гризетта не послушалась – она любила Адриана, но слова вроде «отстань» привыкла не воспринимать всерьез. Адриан каждый вечер говорил «иди на место!», а потом все равно позволял ей спать, свернувшись у него в ногах, а то и вовсе заползать к нему под одеяло. Гризетта подняла голову, устремив на гостя требовательный взгляд своих янтарно-карих глаз, и Даре наконец-то обернулся к ней. Опустил руку, погладил мягкую гладкую шерсть на голове, отыскал место за ушами, где жесткая короткая шерсть Гризетты становилась совсем мягкой, почесал. Длинный и гладкий хвост Гризетты застучал по ножке стула, словно толстый живой прут. Даре почесывал ее еще пару минут, а потом перестал – но продолжал сидеть, уронив руку, словно по рассеянности позабыл поднять ее и положить на стол. Гризетта пристроилась у его ног и вложила нос в полуоткрытую ладонь – привычно, словно человек, который надевает на ногу чулок или же нахлобучивает шляпу. «Сидела с ним вчера весь вечер, так?.. Предательница!..» - с шутливой досадой сказал Адриан, трепля холку собаки. Потом, наклонившись, поцеловал Гризетту в лоб. Она тихо взвизгнула от счастья, явно плохо понимая, с чего любимый хозяин в это утро так расщедрился на ласку, но всем своим видом давая понять, что нежность Адриана полностью взаимна. Остаток дня Даре посвятил обдумыванию своих впечатлений и составлению плана будущей работы. Даре размышлял с сосредоточенностью человека, знакомого с "Духовными упражнениями" Лойолы. Только размышлял он в этот раз не о грехах и покаянии, не о рождении или страданиях Христа, а об одном вполне конкретном юноше. О том, как можно за короткий промежуток времени помочь своему новому ученику освоить то, что в обычных условиях рассчитано на много лет последовательной, продуманной работы. У Ratio Studiorum были свои преимущества – это была лучшая учебная система, которую предлагало современное образование. Но применить ее к Адриану было совершено невозможно из-за недостатков и ошибок его изначальной подготовки и, прежде всего, неумолимо утекающего времени. Адриан был не в том возрасте, когда можно начать с основ и двигаться вперед целенаправленно и постепенно, так, как это предполагал выстроенный иезуитами учебный курс. Но Даре это не пугало, а, пожалуй, даже вдохновляло. Необычность стоящей перед ним задачи возбуждала его интерес. С тех пор, как Даре стал преподавателем, не проходило дня, чтобы он не подумал о Монтене – и это при том, что, как мыслителя, Даре ставил его невысоко. В мире, который корчился от страданий, господин Монтень казался оскорбительно поверхностным, и этой его легкости и инфантильного, самодовольного равнодушия к вещам, которые терзали и ужасали его самого, Этьен Даре не мог ему простить. Даже сам успех «Опытов» Монтеня был продолжением их недостатков – Монтень был не опасен (в отличие от Эразма), он не позволял себе быть неудобным, не говорил миру ничего такого, что мир не хотел бы слышать. Рассуждением об «Опытах» можно было с приятностью заполнить совершенно светский и пустопорожний разговор, если участники светской беседы желали блеснуть своей начитанностью и хорошим вкусом. Но, хоть Даре и презирал Монтеня, как философа, он был очарован его биографией, точнее – самой первой частью его биографии. Он постоянно думал о Монтене, как о мальчике, которого его отец решил учить латыни, как живому языку, и который начал говорить на латыни раньше, чем на французском. Этот опыт Пьера Эйкема, хотя и отличающийся эксцентричностью, неоднократно заставлял Даре жалеть о том, что та учебная программа, которой вынужден следовать он сам, выстраивает перед учениками частокол времен и падежей, которые должны были бы помогать понять грамматику латыни, но на деле – он видел это по стекленеющим от слова «аблатив» глазам своих учеников – нередко заставляли выглядеть неодолимо сложным то, что в сущности они могли понять, запомнить и успешно применять, не спотыкаясь о грамматику. Ведь по-французски они говорили правильно и бегло значительно раньше, чем узнали, что в их речи существует подлежащее, сказуемое и дополнения… Иезуиты, безусловно, тоже это понимали – отсюда латинские спектакли в конце каждого семестра, диспуты и прочие попытки оживить язык. Но в классе, где сидит двадцать учеников и где всех сразу нужно за одно и то же время провести через учебную программу, на живую и свободную латынь, которой маленький Монтень беседовал со своим гувернером, просто-напросто не остается времени. Домашнее образование, где не нужно уделять внимание двадцати юношам одновременно – это совсем другое дело… Даре много лет жалел о том, что он при всем желании не может дать своим ученикам больше, чем давал – ему бы просто не хватило времени и сил, да и за рамками его уроков у всех этих мальчиков начиналась своя жизнь, имевшая с учебой и латынью очень мало общего. Вывалившись после занятий за ворота Коллеж Клермон, все они с облегчением выбрасывали мысли о занятиях из головы – до следующего раза. Ситуация с Адрианом, который – это было видно по жадному любопытству в его взгляде – задыхался и скучал от недостатка новых впечатлений, и который был готов сидеть до самой ночи у камина, слушая беседу старших, от которых его сверстники в Париже через пять минут сбежали бы к своим друзьям, была совсем иной. Даре не нужно принуждать его учиться, ему нужно просто найти способ сделать обучение менее скучным и формальным, превратить латынь и древних авторов – в часть тех новых и ярких впечатлений, к которым стремился юноша. В каком-то смысле, это было как раз то, о чем всегда мечтал Даре. Учить вещам, которые искренне увлекали его самого – и видеть, как его любовь и увлеченность обсуждаемым предметом сообщается его ученикам, так же естественно и просто, как и всякая другая увлеченность, как работают в обычной жизни разговоры о спектаклях, ярких проповедниках или о новых книгах. Один говорит, а другой загорается и идет слушать, наблюдать или читать. Даре подумал, что его изгнание, пожалуй, будет куда менее печальным, чем изгнание Овидия – и, улыбнувшись этой мысли, отложил тетрадь с пометками и стал набрасывать короткое письмо Месье – добрался, познакомился, здоров, благополучен. Благодарю вас, отец мой; ваши советы, как всегда, бесценны, хотя их истинные достоинства иногда раскрываются не сразу. Система сложилась как бы сама собой, и она, наверное, вызвала бы живое одобрение у мадам де Верни, если бы Даре вздумалось изложить ей суть своего плана. Адриан не любил и не умел подолгу сидеть за столом – не то чтобы он отвлекался или же тупел от этого, как иногда тупеют и уходят глубоко в себя мальчики на уроке, но он принимался ёрзать и вертеть в руках перо, беспокойно ерошил волосы и рушил ход занятия неглупыми, но неуместными вопросами. Поэтому Даре решил не держать его за столом дольше необходимого. В восемь он начинал обычное занятие – они переводили Цезаря, поскольку Даре с самого начала рассудил, что история галльской кампании увлечет семнадцатилетнего юношу больше Цицерона и Вергилия. Язык Цезаря был простым и точным, и при помощи Даре Адриан управлялся с текстом вполне сносно. После десяти они спускались в кухню, завтракали хлебом с сыром, а затем отправлялись на прогулку по окрестностям. С точки зрения Адриана, это было отдыхом – занятия были закончены, а Даре из учителя, который поправлял его ошибки, превращался в собеседника и спутника. С точки зрения самого Даре, прогулка была продолжением урока – без потрёпанной грамматики Альвареса, оставшейся у Адриана со временем Гренье, без книг и без чернил. Для Адриана, как для всех его ровесников, слово "учеба" означало перья, стол и пожелтевший книжный разворот, а свежий воздух, прогулка по виноградникам и общий смех над выскочившим на дорогу зайцем означал свободу, равенство и развлечения – но для Даре, который все прочитанное держал в голове, а неизбежную грамматику Альвареса не привез из Парижа вовсе, потому что помнил ее наизусть, подобных рамок не существовало. Он мог развлекать Адриана, пересказывая спутнику "Освобождённый Иерусалим" Тассо, который даже в пересказе увлекал того не меньше "Амадиса" – а потом, указывая на вершину плоского холма, сказать: римляне всякий раз устраивали лагерь на возвышенности. Цезарь пишет: "locum castris idoneum" — место, подходящее для лагеря. Вот этот холм, с его ровной вершиной, выглядит удачным местом для римского лагеря. Адриан разворачивался и смотрел на холм – долгим и любопытным взглядом, как будто бы никогда подобного не видел. А потом внезапно спрашивал – как всегда, не о том, что они обсуждали, а о чем-то неожиданном, своём: - А правда, что Ганнибал перешёл Альпы где-то здесь, южнее? - Может быть, - кивал Даре. - Его маршрут описывают по-разному. Полибий писал про спуск в долину, откуда видна равнина. С Мон-Сени видна Паданская равнина. Или Адриан, которому не хотелось возвращаться слишком рано, подбивал его перейти вброд ручей и сделать крюк, и Даре смеялся – скажите на латыни, тогда я подумаю... И Адриан, конечно же, пытался схитрить, отделавшись простым "Transimus rivum?..", но Даре не поддавался. По-французски вы так не сказали бы, говорил он. И своими вопросами, подсказками и замечаниями добивался от него в конце концов изящного и полного hunc rivum vado transeamus ? После чего они перебирались-таки по бревну через ручей, и Адриан был весел и шутил про Рубикон, а Даре говорил: Знаете, что забавно?.. По-латыни ручей — "rivus". Отсюда "rivalis" — сосед по ручью, тот, кто пользуется тем же источником воды. А отсюда — "rival", соперник. Люди, которые делят воду, всегда ссорятся. После прогулки они возвращались и обедали, Даре – умерено, а Адриан – с обычным юношеским аппетитом. Госпожа де Верни была довольна – Адриан не чах над книгами и выглядел весёлым, раскрасневшимся от холодного ветра и исполненным энтузиазма. Господин де Верни тоже был доволен – за обедом Адриан болтал о переходе через Альпы, Цезаре и пяти разных способах предложить пересечь ручей на латыни. Даре молчал и улыбался, потому что его метод действовал. После обеда он поручал Адриану написать сочинение – иногда на французском, а иногда на латыни. Что-нибудь не слишком длинное, десять-пятнадцать строк на выбранную тему или просто описание их утренней прогулки. На латыни Адриан писал скупым и сжатым школьным языком, но это было предсказуемо. Гораздо больше Даре удивил его французский – не наличием орфографических ошибок, потому что большинство дворян, даже имевших куда лучшее образование, чем Адриан, привыкли вольно обращаться с орфографией – а тем, что необходимость выражать какие-нибудь мысли на письме мгновенно сковывала мысли Адриана, превращая его французскую речь в такой же неестественный и мертвый текст, как и его латынь. «Не думайте о том, что это – текст, который вы пишете для меня. Просто представьте, что вы хотите о чем-то рассказать знакомому – а потом напишите то, что могли сказать вслух» - говорил он. Слова мало-помалу оживали, французские тексты делались длиннее, наполняясь интонациями Адриана и деталями, а десять строчек превращались в двадцать или в тридцать. Адриан входил во вкус. За ужином они долго сидели в нижнем зале, за столом с парой тусклых свечей – Даре перестал быть в глазах хозяйки дома гостем из Парижа, и она нередко забывала снять передник, который носила, хлопоча по дому. Выходной чепец с оборками, который она надевала в воскресенье в церковь, сменился обычным, из более грубого белого полотна. Габриэль де Верни беседовал с Даре, Адриан – слушал, забывая почесать Гризетту за ухом и не раскачиваясь на стуле. Уходя наверх, мать больше не советовала ему лечь пораньше. На третьей неделе де Верни рассказывал о том, как в девяносто пятом году он был в Лионе и видел въезд в город папского легата. Двести всадников из свиты кардинала, изукрашенные золотом носилки, расстеленный перед важным гостем ковер… - А правда, что легат тогда привёз деньги для Лиги? — перебив отца на середине фразы, встрял в беседу младший де Верни. - Адриан, - негромко сказал Этьен. Юноша вздрогнул, словно человек, застигнутый врасплох, метнул на него быстрый взгляд, потупился и замолчал. Хозяин дома удивлено посмотрел на сына, потом кашлянул – как будто прервал свой рассказ из-за того, что у него внезапно запершило в горле – отхлебнул вина и продолжал. Конечно, совсем обойти сухие грамматические формулы было нельзя. И, разумеется, при упоминании индикатива и согласования времен взгляд Адриана всякий раз скучнел и застывал, хотя юноша явно искренне старался вникнуть в то, что говорил Даре. Просто в этом случае слова Даре не порождали зримый образ и никак не отзывались в нем, в отличие от слов про римский лагерь или Ганнибала. В очередной раз наткнувшись на этот потухший взгляд, Даре откинулся на спинку стула и сказал: - Я понимаю, это скучно. Но любой язык – это четкие правила и точность, из которых вырастает свобода и естественность в движениях. Как в фехтовании. Основы – стойка, прима, терция и кварта – это всегда скучно. Но без этого не будет фехтовальщика. Во взгляде Адриана предсказуемо зажёгся интерес. - А вы, сударь, учились фехтованию?.. Даре мысленно обругал себя за неудачное сравнение, само сорвавшееся с языка. Учитель должен помогать ученику сосредоточиться, а не отвлекать его. Если он сейчас скажет Адриану, что держал в руках рапиру, то остановить Адриана будет уже невозможно. Он захочет знать подробности и – зная его непосредственность – дойдет до совершенно уже неуместного "а покажите!". А это совершенно не соответствовало той роли, которую Даре на себя взял. Поэтому Этьен взглянул на своего ученика максимально бесстрастным и скучным взглядом. - Я просто подумал, что такой образ будет понятнее молодому дворянину вроде вас. Вернёмся к переводу. - Да, но вы... - Qua de causa Helvetii quoque reliquos Gallos virtute praecedunt, - не глядя в книгу, повторил Даре. Место, где Цезарь пишет, что гельветы превосходят храбростью всех прочих галлов. – Переводите, Адриан. В тот вечер, открыв Vesperae и Completorium, Даре долго сидел с раскрытой книгой, невидящим взглядом глядя на страницы требника. Хотелось отлистать назад и прочесть Miserere, как он делал всякий раз, когда бывал чем-нибудь недоволен или когда его что-то беспокоило, хотя, конечно, это было глупо. Тоже мне, проблема – помешал ходу занятий неловким сравнением!.. Любой преподаватель неизбежно совершает тысячи таких ошибок. Берет сделанное на заметку и в конечном счете именно благодаря анализу подобных мелких неудач всякий раз совершенствуется в своем деле. И делиться с Адрианом чем-то личным, относящимся к его учебе или прошлой жизни, Даре тоже случалось и раньше – как тогда, когда он рассказал о ночных посиделках с «Амадисом» в дортуаре. Различие состояло в том, что тем воспоминанием об «Амадисе» он поделился с Адрианом вполне сознательно, а посвящать ученика в историю о фехтовании и Ангерране де Ноайе он, наоборот, совсем не собирался. Просто ситуация вышла из-под контроля, и Даре не сомневался в том, что, даже если Адриан, со свойственным ему упорством, не вернется к этой теме в один из ближайших дней, то он все равно не забудет сказанного на уроке. И вот это любопытство, которое он так необдуманно разжег в своем ученике – оно, определенно, было совершенно лишним, заставляющим Даре досадовать на самого себя. Ангерран, выходец старой семьи из Лимузена, был третьим сыном виконта де Ноайе. С дурацким старомодным именем, доставшимся ему от прадеда, и повадками человека, который в колледже отбывает скучную повинность в ожидании того, когда отец оплатит ему лошадь и экипировку и отправит сына в подходящий полк. Зубрилы из колледжа шарахались от де Ноайе, как от зачумленного – не потому, что он кого-нибудь тиранил, а потому, что Ноайе и учившиеся в Коллеже Клермон простолюдины, вынужденные изо всех сил стараться выполнять все требования наставников, по самой своей сути были, как вода и масло: две различные субстанции, которым не дано смешаться. Даже невинное пребывание где-нибудь рядом с Ноайе во время какой-нибудь из его обычных выходок могло навлечь на тебя подозрения в сообщничестве и гнев преподавателей. Ангерран чувствовал неодобрение и глубоко скрытую зависть примерных учеников, и, в свою очередь, смотрел на всех «зубрил» их класса, как на насекомых. К естественному дворянскому высокомерию по отношению к простолюдинам примешивалось презрение к «слюнтяйству», «трусости» и «подхалимству» лучших латинистов класса, хотя Ангерран едва ли отдавал себе отчет, что эта «трусость» была вызвана прежде всего их положением, а не характером – то, что легко сходило с рук сыну виконта Ноайе или кому-то из его приятелей, для презираемых де Ноайе «зубрил и мокрых куриц» привело бы к куда более серьезным неприятностям. А вот Даре блестящему задире Ноайе, которого в колледже в шутку называли мушкетером Ноайе, угодно было выделить в особенную категорию. Может быть, потому, что «зубрилы и подхалимы» не любили Даре даже больше, чем самого Ангеррана – главным образом, за то, что он, не прилагая, как казалось, никаких усилий, добивался лучших результатов, чем они со всей своей зубрежкой. А может быть потому, что, когда Даре отвечал на занятиях и, увлекаясь своей мыслью, с попустительства наставника пускался в аналогии или сравнения из прочитанных книг, то Ангерран переставал рисовать на лежащем перед ним листе кинжалы, шпаги и гербы и, поднимая голову, начинал слушать. Наставников, говорящих о Вергилии с Горацием, он игнорировал, но когда Даре говорил о любви и страданиях Дидоны или бегстве из горящей Трои – слушал с интересом. Иногда де Ноайе болтал с ним в коридорах, иногда – подсаживался к Даре в трапезной, притаскивая следом за собой обычную компанию из нескольких дворян. Даре казалось, что мрачные взгляды собравшихся за другим столом зубрил вот-вот прожгут в его спине дыру, хотя всерьез ссориться с ним никто в коллеже не пытался – Даре одинаково охотно помогал с заданиями всем подряд и неизменно готов был выручить увязавшего в ответе одноклассника подсказкой на уроке или вовремя отвлечь внимание наставника, готового поймать кого-то со шпаргалкой. Однажды Ангерран, которому Даре взялся исправить сочинение по книге Тита Ливия, дружески хлопнул его по плечу и предложил – слушай, Даре, ты со мной полтора часа сидел. Мне кажется, что я теперь про Ганнибала знаю больше, чем про собственного деда!.. Давай я тебя хотя бы угощу. Даре, слышавший подобные предложения не в первый раз, привычно отмахнулся – пустяки, не о чем говорить. Но Ангерран уперся – «нет, так не пойдет, Даре! Я тебе должен». И Этьен внезапно вспомнил, как ходил через мощеный двор колледжа, на котором занимались фехтованием богатые ученики – по большей части, сыновья дворян, такие, как де Ноайе. В обычных классах, где все они занимались латынью, риторикой и философией, дворяне и ученики вроде Даре сидели рядом. Система иезуитского образования уравнивала всех. Но maitre d’armes Бринье, который приходил учить юношей из колледжа фехтованию, не был частью Клермона, и эти занятия нужно было оплачивать отдельно. Некоторые ученики из не-дворянского сословия ходили на эти занятия, поскольку их богатые родители могли себе это позволить. Даре проходил через мощеный двор, неся под мышкой книги и не позволяя себе останавливаться и глазеть на фехтовальщиков, как непричастный зритель, потому что это было жалко, как лиса, которая облизывается на слишком высоко висящий виноград. И он ответил Ангеррану: - Угощать меня не надо. Но если ты думаешь, что ты мне что-то должен – можешь показать, как обращаются с рапирой. «Мушкетер» ошеломленно заморгал. - С рапирой?.. – повторил он так, как будто не дослышал. Даре утвердительно кивнул. – Ты хочешь фехтовать? Даре пожал плечами. - Я хочу понять, как это устроено. По лицу де Нойайе медленно расплылась его обычная широкая улыбка – не насмешливая, что было бы неприятно, а сообщническая. Как в те моменты, когда он подбивал одноклассников устроить для преподавателей очередную каверзу. - Вот это правильно!.. – заявил он. – Я всегда знал, что ты, Даре – наш человек. Пошли! Даре мог бы сказать, что он – совсем не «их», и что его приятель сейчас заблуждается на его счет даже сильнее, чем обычно, но он ничего не возразил, поскольку Ангерран, по сути, просто выразил в этих словах свою симпатию к нему. На единственно близком и понятном Ангеррану языке, который не совпадал с языком Даре, но эта разница не обесценивала чувств, стоящих за словами. Солнце уже скрылось за крышами домов, и во дворе колледжа было сумрачно. Де Ноайе принес им две учебные рапиры – с тупыми остриями и утяжеленными навершиями, - и вручил одну из них Даре. Обтянутая кожей рукоять была приятно гладкой, навершие, закрывающее кисть – холодным, а сама рапира показалась Этьену гораздо тяжелее, чем можно было бы ожидать, смотря на фехтовальщиков со стороны. Запястье, а за ним и вся рука мгновенно напряглись от этой непривычной тяжести. - Не так, - сказал ему де Ноайе. Подошёл, взял Этьена за запястье, передвинул его пальцы. – Указательный – вплотную к перекрестью. Большой снизу – всегда снизу, как бы не менялось положение руки. Не сжимай слишком сильно, - сказал он, видя, что костяшки его пальцев побелели от усилия. – Сначала всегда тяжело и неудобно – но ты привыкнешь. Теперь стойка… Правая нога вперед, колени согнуты. Он выпустил руку Даре и показал – легко, привычно, тело как будто перетекло в знакомую позицию. Даре внимательно окинул стойку Ангеррана взглядом и попробовал повторить ее сам. - Ниже, - скомандовал де Ноайе. – Ноги шире… Мышцы у Даре заныли – не те мышцы, которые устают после долгой ходьбы по городу или сидения над книгой за столом, а непривычные – бедра, колени… - Привыкнешь, - еще раз повторил де Ноайе. – Бринье всегда твердит, что фехтовальщик – это ноги, а не руки. Ноги и запястье. - Про голову ваш Бринье не вспоминал?.. – съязвил Даре, пытаясь скрыть смущение от осознания собственной неуклюжести. Де Ноайе хохотнул в ответ : - Ну, голова – это само собой. Но с головой у тебя, думаю, проблем не будет… Они провозились больше часа – к концу их занятия дневной свет совершенно выцвел, и во дворе сделалось темно. Нойе возился с Даре увлеченно – может быть, впервые в жизни пробовал себя в роли учителя вместо того, кто следует чужим распоряжениям и указаниям. Стойка – и длинный выпад, правая нога летит вперед, левая остается, рука вытянута, как стрела, сосредоточивая в себе силу всего тела. А потом, без паузы - возврат обратно в стойку, вес перетекает на левую ногу. Еще выпад… Де Ноайе показывал защиты – кварта, секста, прима… Этьен утирал предплечьем взмокший лоб и повторял. Рука приятно ныла, тело, одолев первую неохоту и усталость, радовалось непривычному движению. Когда в сгущающейся темноте Ангерран забрал у него рапиру, Даре чувствовал себя счастливым – не головой или сердцем, а физически счастливым. Ногами, костями, легкостью в руке, избавленной от тяжести рапиры, и стучавшей в висках кровью. - Ну что? – с любопытством спросил «мушкетер». – Понял, как все устроено?.. Этьен поднял на него взгляд – и криво усмехнулся. Да уж, это он загнул сегодня… Все равно, что прочитать две первые страницы из грамматики с надеждой разобраться, как устроена латынь. - Но тебе – понравилось?.. – не унимался Ангерран, явно не удовлетворенный усмешкой Даре. Этьен кивнул. - Отлично, - просиял улыбкой Ноайе. – Ну, значит, я тебе – рапиру, а ты мне – все остальное. - Что «остальное»? – скептически хмыкнул Этьен. - Латынь. Горация. Квинтиллиана. Тита Ливия. Даре нахмурился. - Я не буду писать за тебя твои работы, Ноайе, - ответил он. Ангерран закатил глаза. - Тьфу, вот зануда… Не писать все от начала до конца. Поправить, объяснить, сказать, как надо. Так, как я тебе с рапирой. Хоть на это ты способен? Даре усмехнулся, чувствуя в этой бестактности де Ноайе – уступку и признание. - Способен, - сказал он. Ноайе покинул колледж через год, отправившись в выбранный отцом полк. Уехал весело и шумно, закатив пирушку и оставив в подарок Даре все свои книги и уже ненужные ему тетради. «Это – дорого, - заметил Даре рассудительно. – Сходил бы к букинисту. Вот это издание Тацита, думаю, ливра на три потянет. Ты его даже не открывал!..». Ноайе только рассмеялся. - Ну, зато уж ты его откроешь – я даже не сомневаюсь!.. – и внезапно сгреб Даре в объятия, как будто бы тот был одним из его обычных друзей дворян. - Если убьют, хотя бы буду знать, что такое ablativus absolutus. Все же утешение... Расстроганный Даре сухо и резко рассмеялся, с силой хлопнул Ангеррана по спине. После их расставания он больше никогда не фехтовал.