Его единственная слабость. Мелло.

06:42 утра. Рин ненавидела утро после ночной смены. Тело требовало кровати, глаза слипались, а кофе в триста пятьдесят седьмой кружке за сутки уже не спасал — только раздражал желудок. Но уйти она не могла. Потому что в двадцать третьей палате лежал он. Мелло. Рин уже пять раз за ночь заходила его проведать — проверить давление, температуру, повязку. Формально это входило в её обязанности. Неформально... она просто не могла успокоиться. Он спал беспокойно. Метался, что-то бормотал по-английски, иногда срывался на испанский — Эмма разобрала пару ругательств и слово «maldita» (проклятие). Его светлые волосы разметались по подушке, делая его почти безобидным. Почти. Рин видела его руки. Даже во сне они сжимались в кулаки. Привычка драться. Или убивать. — Харт, ты домой? — Моррисон появился в дверях ординаторской, уже переодетый в гражданское. — Смена закончилась двадцать минут назад. — Иду, — соврала Рин, не отрывая взгляда от монитора. Моррисон проследил за её взглядом и тяжело вздохнул. — Он не твой пациент. Передай смену дневной медсестре и иди спать. — Он мой пациент, — упрямо возразила Рин. — Я его привела. — И спасла ему жизнь. Гордись. А теперь — домой. Моррисон ушёл, хлопнув дверью. Рин посидела ещё минуту, допивая остывший кофе, и всё-таки встала. Ладно. Она зайдёт в последний раз, проверит капельницу и уйдёт. Она толкнула дверь двадцать третьей палаты. Кровать была пуста. Простыни сбиты, одеяло валяется на полу, капельница сорвана — игла болтается на штативе, из неё тонкой струйкой капает физраствор. — Чёрт! — выдохнула Рин. Она вылетела в коридор, лихорадочно оглядываясь. Входная дверь — направо. Лифты — налево. Лестница — в конце коридора. Тишина. А потом — шорох. Слева. Из подсобки. Рин рванула туда, распахнула дверь и... — Ты! Мелло стоял у окна, пытаясь открыть заклинившую раму. Его лицо было белым как мел, на боку сквозь больничную рубашку проступало алое пятно — швы разошлись. Он тяжело дышал, но в глазах горела всё та же дикая, злая решимость. — Отойди, — рявкнул он, дёргая раму. — Не лезь. — Ты идиот! — Рин захлопнула дверь и бросилась к нему, хватая за руку. — У тебя швы разойдутся, ты истечёшь кровью раньше, чем выйдешь на улицу! — Плевать, — он отпихнул её, но сил почти не осталось — Рин даже не покачнулась. — Мне нельзя здесь быть. Они придут. — Кто «они»? Он не ответил. Рванул раму так, что стекло жалобно звякнуло. Рин сделала то, чего он явно не ожидал. Она схватила его за подбородок и развернула к себе. — Смотри на меня. Он замер. Их лица были в сантиметре друг от друга. Рин видела расширенные зрачки, испарину на лбу, сухие потрескавшиеся губы. Он был на пределе. Ещё немного — и упадёт. — Там, — она кивнула на окно, — улица. Холодно. Ветрено. У тебя нет обуви, нет документов, нет денег. И ты истекаешь кровью. Сколько ты протянешь? Десять минут? Двадцать? — Достаточно, — выдохнул он, но в голосе не было уверенности. — Чтобы что? Упасть замертво в ближайшей подворотне? Она не отпускала его лицо, и он вдруг перестал вырываться. Просто смотрел на неё своими светлыми глазами — растерянно и зло одновременно. — Зачем тебе это? — спросил он тихо. — Я тебе никто. — Ты мой пациент, — ответила Рин так же тихо. — Пока ты в этой больнице — ты моя ответственность. А я своих не бросаю. Он дёрнул губой — то ли усмешка, то ли судорога. — Дура. — Идём, — она перехватила его руку и закинула себе на плечо. — В палату. Быстро. Он не сопротивлялся. Потому что сил действительно не осталось. --- Когда Рин уложила его обратно в кровать и принялась обрабатывать разошедшиеся швы, Мелло молчал. Смотрел в потолок, стиснув зубы, и молчал. Только когда она закончила и наложила свежую повязку, он вдруг сказал: — Ты рисковала. — Чем? — Сейчас. В подсобке. Я мог тебя ударить. Рин подняла на него глаза. — Мог бы. Но не ударил. Он отвернулся. — Ещё не вечер. Рин усмехнулась, убирая инструменты в лоток. — Угрожаешь мне, лежа в больничной пижаме? Мило. Она уже собралась уходить, когда взгляд упал на стул в углу палаты. Там висела его куртка. Та самая — чёрная кожа, пропитанная кровью, грязью и потом. Рин должна была отдать её в утилизацию, но руки не дошли. А теперь она смотрела на неё и чувствовала, как внутри шевелится холодное любопытство. — Твои вещи, — сказала она ровно. — Я должна их осмотреть. Вдруг там остались ценные вещи. Документы. — Не трогай. Голос Мелло резанул по тишине, как нож. Рин обернулась. Он приподнялся на локтях, глядя на неё в упор. Взгляд был острый, опасный — таким смотрят волки перед прыжком. — Не трогай, — повторил он тихо. — Просто выброси. — Я должна убедиться, что там нет ничего опасного для больницы, — Рин говорила спокойно, но сердце колотилось где-то в горле. — Оружие. Наркотики. Мы не обязаны это хранить. — Там ничего нет. — Тогда почему ты боишься? Он не ответил. Рин медленно подошла к стулу. — Не надо, — сказал Мелло, и впервые в его голосе прозвучало что-то, похожее на просьбу. Рин замерла. Посмотрела на него. Он был бледен, слаб, прижат к кровати трубками капельниц. Совершенно беспомощный. Но в глазах горел такой отчаянный огонь, что Эмма вдруг поняла: она переступает черту. И всё равно. Она протянула руку и сунула ладонь во внутренний карман куртки. Пальцы нащупали холодный металл. Она вытащила пистолет. Он был тяжёлым, чёрным, пахнущим порохом и маслом. Настоящий. Боевой. Рин смотрела на него, и мир вокруг сузился до этого куска металла у неё в руке. — Ты... — выдохнула она, медленно поднимая глаза на Мелло. Он молчал. Просто смотрел на неё, и в его взгляде не было ни злости, ни страха. Только усталость. — Ты чуть не умер с этим в кармане? — спросила Рин тихо. — Ты притащил оружие в мою больницу? — Я притащил оружие, чтобы не умереть по дороге сюда, — поправил он. Голос звучал глухо, безжизненно. — И не сдаваться. Рин сжала рукоять. Тяжесть металла пульсировала в ладони, отдаваясь холодом в позвоночнике. — Ты убийца? Вопрос повис в воздухе, как взведённый курок. Мелло смотрел на неё долго-долго. А потом усмехнулся — горько, криво, почти страшно. — Я пытаюсь им не стать, — ответил он. — Пока получается плохо. Рин стояла посреди палаты, сжимая в руке пистолет, и смотрела на парня в больничной койке. Светлые волосы, разбитые губы, рваная рана под повязкой. И глаза. Пустые. Злые. Бесконечно уставшие. Она должна была вызвать полицию. Прямо сейчас. Набрать 911 и сказать: «У меня в палате раненый с огнестрелом и при нём пистолет». Вместо этого она медленно положила оружие на тумбочку. — Я не буду тебя сдавать, — сказала она тихо. — Но если ты ещё раз попытаешься сбежать и подохнешь где-нибудь в канаве... я тебя сама пристрелю. Из этого же пистолета. Понял? Мелло моргнул. А потом вдруг улыбнулся. Слабо, едва заметно, но это была настоящая улыбка — без злости, без игры. — Понял, медсестра Харт. Рин выдохнула, убрала пистолет обратно в карман куртки и пошла к двери. В дверях она остановилась. — Какой у тебя размер обуви? — Что? — Обувь тебе нужна. И нормальная одежда. В пижаме ты далеко не убежишь. Мелло помолчал. — Сорок второй. — Буду через три часа. Лежи смирно. Она вышла, оставив дверь приоткрытой. Мелло проводил её взглядом и откинулся на подушку. В груди странно ныло — то ли рана, то ли что-то другое, чему он не знал названия.