Этюд Фремиона №2: Признание на свадьбе

Они вышли в сад. Музыка сюда доходила приглушённо. Беседка была украшена кое-как, без старания: пара лент, огоньки, рядом грядки и садовые гномы с облупившимися носами. Сюда явно не планировали пускать гостей. Сначала они двигались чуть неловко. Потом шаги совпали. Гермиона почувствовала, как тело само подстраивается под ритм мелодии. Её ладонь лежала у него на плече. Его рука — тёплая, уверенная нашла свое место на её талии. В какой-то момент она положила голову ему на грудь. Просто так. Не заметила, как это произошло. Музыка закончилась неожиданно. Гермиона продолжала стоять — руки всё ещё обвивали его, как будто ждала следующего такта. Сад зазвучал громче: голоса, шаги, стрекот насекомых. Она подняла глаза и встретила его взгляд. Слишком поздно отстраниться сразу. Слишком странно — потому что это Фред. — Всё в порядке? — тихо спросил он. Она медленно расцепила руки, но почему-то провела ладонями от его плеч к запястьям — будто проверяя, что он здесь. — Просто не ожидала, что уже конец Он улыбнулся краем губ.. — Хочешь — подождем следующую. Или уйдём победителями и ни о чём не жалеем. Она молчала. — Или, — он сказал это тише, — ты скажешь, чего хочешь, а я постараюсь не облажаться. — Или ты просто скажешь, чего хочешь, а я попробую не облажаться. Она чуть сжала его запястье — еле заметно, почти рефлекс — и отпустила. — Вечер был приятный. И мне... не хочется спать. Фред покачал головой с лёгкой усмешкой, будто пробует удержать ритм, который вдруг стал совсем другим. — Тогда можем просто посидеть на крыльце. — Он не отстранился. — Или я провожу тебя наверх. А утром ты всё ещё будешь считать этот вечер приятным. — Почему у меня ощущение, — тихо проговорила Гермиона, — что ты смотришь так, будто хочешь не просто проводить наверх, но там и остаться? Фред отвёл взгляд. Потом снова посмотрел на неё. — Потому что я действительно этого хочу. Гермиона, еще не отошедшая от смелости собственных слов, замолчала на мгновение, так значит, ей не показалось. — Фред... зачем тебе это? Мы знакомы сто лет. — Вот именно. — Уголок губ дёрнулся, но не в улыбку. — Сто лет я ждал, что Рон сделает хоть что-нибудь. Думал — твоё дело, твой выбор. А сам... был рядом. И молчал. Потому что — ну, Рон же. Он помолчал. — Но я не ждал танца. Не ждал, что ты засмеёшься, когда вспомнишь мой идиотский телескоп. Не ждал, что ты будешь смотреть на меня вот так. — Как — вот так? — Как будто видишь впервые. Как будто ты никогда не была влюблена в моего брата. Она сделала шаг в сторону — искала ответ в движении — и остановилась. — Ты всегда «здесь и сейчас», Рон вечно в «когда-нибудь». А мне кажется, что я уже давно в «это не для меня». Ждать, страдать… Она на секунду запнулась. — И я не хочу однажды выбрать кого-то просто потому, что устала ждать. Фред повернулся вполоборота, глядя на яркие окна дома. Сад шумел, в доме смеялись, но он почти не слышал. Он просто не мог больше смотреть на неё. Если бы он сказал всё, что хотел, ей пришлось бы ответить. А ответ он, кажется, уже знал. — Я бы хотел, чтобы ты хотела меня не потому, что я не Рон, — сказал он тише. — А потому что я — это я. Даже если не вовремя. Не по плану. Он повернул голову и чуть дерзко добавил: — Это вообще законно — нравиться тебе вот так? Или я нарушаю твои внутренние правила? Гермиона дотронулась рукой до кулона на шее и почувствовала, как он тут же нагрелся в пальцах. — Ты ... я не понимаю, где ты шутишь, а где нет. Она взглянула на Фреда, затем сделала пару шагов в сторону, пытаясь найти ответ в движении. А затем, будто разозлившись и, начав его отчитывать, спросила: — И вообще, я запуталась, ты хочешь сказать, что я тебе нравлюсь-нравлюсь? — Признания, показания, душевные травмы, — съязвил он. — Что дальше — Веритасерум? Сам поморщился. Пропустил удар сердца. И заговорил уже иначе: — Но если серьёзно — да. Нравишься-нравишься. Просто ты была занята… ожиданием, что кто-то другой тебя заметит. А я был занят тем, чтобы делать вид, будто меня это устраивает. Фред опустил взгляд и тут же поднял подбородок, отбросив волосы легким движением головы, будто бы в этом движении пытаясь получить передышку и разобраться в мыслях. — А теперь ты стоишь передо мной, держишься за кулон, как будто там инструкция, что с этим делать. И я понятия не имею, что сказать, чтобы не прозвучало как шутка. Потому что мне не до шуток. — Мы же друзья, — сказала она тихо. — Что это будет значить. — Не знаю. Может, ничего. Может, всё. — Он посмотрел на неё с вызовом. — Может, это будет значить, что ты снова споришь со мной за ужином. Что я перестану держать язык за зубами. Что я наконец скажу вслух, как хочу тебя. Он замолчал на секунду. — А может, это просто будет вечер, после которого ты уйдёшь домой, а я останусь думать, как всё испортил. Но если ты хочешь знать, что это значит для меня… то, что у меня наконец появился шанс быть рядом с тобой. — Фред, ты замечательный , но… — Оу. Он замер.Попробовал улыбнуться, но вышло неловко. — Это «но» из разряда «давай останемся друзьями» — или «ты заслуживаешь кого-то получше»? — Но я никогда не думала о тебе в таком ключе, — начала она — и осеклась. Потому что после этого вечера это было уже не совсем правдой. — Но сегодня... Она сделала шаг к нему. Он не отступил — только смотрел, почти осторожно, как будто боялся спугнуть. — Это хорошее «но»? — медленно сказал он, слегка наклонив голову к ней. — Я не знаю. — Она усилием воли отпустила цепочку. — И не хочу сказать что-то не так. — Не делай это из вежливости. Или потому что я подошёл первым. — Причём тут кто подошёл первым, — она сказала это резче, чем хотела. — Ты сейчас говоришь — застолбил? Это так работает? Он чуть отпрянул. — Я про другое. Я про то, что всё это время молчал, пока ты смотрела в другую сторону. И если сейчас решусь — мне важно знать, что ты здесь. Не по инерции. Не потому что все пары. Пауза. — Прости. Прозвучал как идиот. Гермиона выдохнула. — Ты прав. Я что-то почувствовала. Может, танец. Может, я поддалась на эффект Фреда Уизли. — Эффект Фреда Уизли, — повторил он с усмешкой. — Симптомы: внезапные улыбки, учащённое сердцебиение, полная потеря способности мыслить рационально. Он сделал паузу. — Но ты — Гермиона Грейнджер. Ты всегда знаешь, если это не твоё. Если это так — скажи. Я не буду разыгрывать трагедию. Просто хотел, чтобы ты знала. Впервые за весь вечер он не казался человеком, у которого в рукаве тысяча шуток. — А если нужно время... — он улыбнулся краешком губ. — Только не слишком долго. У меня и так была фора, пока мой брат... — осёкся. — Ладно. Неважно. Гермиона посмотрела на него. На тёмный дом, где половина окон уже погасла. Снова на него. — Сколько? Он улыбнулся — не дерзко, а почти растерянно. Опустил глаза. Пальцы сжали край рукава. — Не знаю точно. Это была сначала симпатия. Потом интерес. Потом привычка — искать тебя взглядом. Слушать, даже когда речь идёт о Комитете по контролю за волшебными созданиями. Он посмотрел на неё. — Думал, пройдёт. А потом война закончилась, ты вошла на кухню в Норе, попросила передать соль — и я понял, что опять. Так что — достаточно. Достаточно, чтобы больше не молчать. — Сколько ночей? — уточнила Гермиона. Он дёрнулся — она поймала его не там, где ожидал. — Больше, чем хотелось бы признаться. Некоторые — просто фон. В других ты смеялась, и я просыпался с ощущением, что мы и правда... — он замолчал. — А были такие, где ты говорила, что я тебе никогда не нравился. И я проклинал себя, что вообще пустил тебя туда. В голову. В сердце. — Сколько ночей со мной ты хочешь? — перебила Гермиона. — Конечное число. Пробный период. Никому ни слова. Только чтобы понять, что это. Сколько? Он посмотрел на неё — удивлённо, почти с восхищением. — Это звучит одновременно как заманчивое искушение и смертельно опасный контракт с мелким шрифтом. Он шагнул ближе. — Три. Чтобы ты не сказала, что я бросился как идиот. Чтобы это не было просто ночью. Чтобы ты не решила, что это уже навсегда. Три. А дальше — если хочешь, забудем. Или... Он не договорил. Гермиона подошла к нему, обвила руками его шею и подтянула к себе. — Это первая, — и поцеловала. Фред едва успел выдохнуть — не слово, что-то вроде «м—», как будто не верил, что она правда это делает. Руки нашли её талию осторожно, будто он всё ещё боялся, что это розыгрыш, — а потом вдруг сжал крепче. Он поцеловал в ответ — сначала мягко, потом глубже, с тем самым напором, за который его не раз выгоняли с уроков, и с теплом, от которого Гермиона только что защищалась сарказмом. Она сама не понимала, что на неё нашло, и продолжала, пока он не отстранился перевести дух. На губах остался привкус жжёного сахара. Она рефлекторно провела языком по губе. Сладко. Почему так сладко. Он что, карамелью намазывает? Улыбнулась — картина не выглядела нереалистичной. Он смотрел на неё: на покрасневшие щёки, на полуулыбку, на отблеск фонаря в глазах. И тоже улыбнулся — по-настоящему, в духе себя, только чуть мягче, чем обычно. — А теперь, — Гермиона покосилась на Нору, — скажи мне: твоя кровать правда так ужасно скрипит, как я помню? Фред усмехнулся — с тем выражением лица, которое всегда предшествовало очередной катастрофе с фейерверками. — Ты правильно помнишь. Она скрипит при смене фазы луны, температуре выше пятнадцати градусов и любом движении дыхательной системы. Джордж пытался зачаровать — в результате она стала издавать звуки по нотам. Я подозреваю, мама специально не меняла. Педагогическая мера. Он склонил голову. — Так что... может, прогуляемся до амбара? Там сено и только одна сова в свидетелях. — Вытаскивать солому из волос неделю — нет. — Принято, — Фред кивнул с видом, будто она отвергла его самый амбициозный стартап. — Значит, остаётся вариант с музыкальным сопровождением в стиле скрип матраса в бемоль миноре. — Он сделал полупоклон. — Вы храбрая женщина, мисс Грейнджер. Я официально снимаю перед вами метафорическую шляпу. И, возможно, штаны. Он протянул ей руку. — Веди. Клянусь, ни один телескоп не пострадает. — Пострадает твой «телескоп», если продолжишь шуточки про сено. Я сказала три ночи, я не обещала быть нежной. — Тем не менее рука Гермионы нашла его и пальцы переплелись. — Кстати, как нам пробраться туда мимо всех? Фред едва заметно вздрогнул от её слов — не от страха, а от восторга. Это была та самая Гермиона: с хлёстким языком, непредсказуемыми правилами и ледяной логикой, которая теперь почему-то держала его за руку. Он наклонился к её уху: — Путь первый — через заднюю веранду. Мимо злющей кошки и тапок в прихожей. Путь второй — через комнату с портретами. Прабабка будет в восторге. Путь третий — аппарировать прямо в спальню, одно движение и готово, но тогда придётся держать тебя очень крепко. Большой палец едва заметно скользнул по её ладони. — Голосуем? — Предупреждаю: я уже раскидала по твоей комнате все свои вещи. — Она показала три пальца. И, кстати, надеюсь, это все же не выльется в «одно движение». Какой - то грустный финал, ну, по крайней мере для меня. — Она закусила губу снова, чтобы не рассмеяться, увидев лицо Фреда. — Мерлин милостивый, — выдохнул Фред, но улыбка была самая довольная на планете. — Значит, не просто вторглась, а уже обустроилась. Классика. Он склонился ближе, понизив голос до заговорщического: — И клянусь всеми телескопами в мире, никаких однодвиженческих трагедий. Он наклонился к самому уху: — Но, Гермиона… это ведь было флиртом, да? Он чуть отстранился, с самой вызывающей, дерзкой, опасной ухмылкой на лице — той самой, из-за которой в Хогвартсе ломались правила, законы и здравый смысл. Гермиона повернула голову, когда он приблизился, и быстрым движением прикусила мочку его уха: — Возможно. Фред замер — не от боли, а от шока. От чистой, великолепной, головокружительной дерзости. Прошло пару секунд — он провёл рукой по уху и выдохнул: — Вот теперь я понимаю, почему магглы боятся умных женщин. Он смотрел на неё искоса. Веселье на грани с восторгом. — А ты знаешь, мисс Грейнджер, что после таких возможностей у некоторых мужчин развивается хроническая... привязанность? Он подаётся чуть ближе, как будто собирается снова что-то прошептать, но в последний момент замолкает и просто смотрит ей в глаза — в полутьме сада, где уже слышно, как наверху замирают шаги. Из открытых окон кухни Норы раздаля голос: — Гермиона? Фред? тетушка Мюриэль? Да черт бы их побрал, где они! Оба повернулись на звук. Фред выдохнул сквозь зубы: — Вот она, кульминация вечера. Гермиона сделала шаг назад — румянец на щеках, голос ровный, нотка предательски дрогнула: — Нам стоит пойти. Фред поднял руки, сдаваясь, и чуть наклонился: — Три ночи — не спринт. Он подмигнул, развернулся и направился к дому — с ленцой, как будто ничего особенного не происходило. Одна ладонь небрежно скользнула назад. Гермиона, всё ещё стоящая близко, резко отступила на шаг, будто от испуга — или от резкого прилива реальности. На щеках вспыхнул румянец, то ли от смущения, то ли от того, что происходило секунду назад. Она выпрямилась, поправила прядь волос, голос ровный, но с предательски дрогнувшей ноткой: — Нам стоит… пойти. Фред поднял руки, как бы сдаваясь перед судьбой, и чуть наклоняется к ней. — Ну, три ночи — это не спринт, а марафон. Он подмигнул, развернулся и направился к дому — с ленцой, как будто ничего особенного не происходило. Одна ладонь небрежно скользнула назад. Гермиона незаметно переплела с ним пальцы. — Фредерик! Гермиона! Я точно слышала голоса! — Если это не угроза — то я слизеринец, — сказал Фред, не оборачиваясь. И Гермиона наконец засмеялась — немного нервно, но по-настоящему. Они дошли до дома молча — рука в руке, но пальцы больше не сжимались, просто соприкасались. У крыльца Гермиона отпустила его первой. — Спокойной ночи, Фред. — Спокойной, — чуть хрипло ответил он, глядя, как она исчезает в тени дома, вглубь Норы, будто в другой мир. Он не пошёл следом. Постоял, прислушиваясь — не раздастся ли её шаг, голос, что угодно. Ничего. Аппарировал домой — в пустой тёмный холл, где не горели лампы и не пахло мятой. Впервые за весь день он почувствовал, как сдулся. Воздух вышел из груди медленно, как из чего-то, что держали слишком долго. Он всё сделал правильно. Почти.