Тысячилетний дождь

Ван Ё не должен был ничего помнить. Так устроен мир Жнецов: они приходят в эту работу пустыми, как чистые листы. Ни прошлого, ни будущего — только бесконечное настоящее, состоящее из проводов душ, чашек черного кофе в круглосуточных закусочных и редких мгновений тишины, когда можно постоять на крыше и посмотреть на звёзды. Девятьсот лет он был пуст. Девятьсот лет он выполнял свою работу механически, не чувствуя ничего, кроме смутной, ничем не объяснимой тоски, когда мимо проходил высокий седой мужчина с глазами, полными боли. Ким Шин ненавидел его. Ван Ё знал это, чувствовал каждой клеткой своего бессмертного тела, хотя и не понимал причины. Просто принимал как данность: они связаны, они враги, они будут рядом до скончания веков, потому что так решили боги. А потом Ын Так вытащила меч. И мир перевернулся. В тот день Ван Ё сидел в своей комнате, заваленной книгами по чайным церемониям, и пытался понять, зачем его вообще тянет к этим бесполезным знаниям. Сан Джэ, его бессменный начальник и по совместительству бог, ворвался без стука — что само по себе было нонсенсом. —Ты помнишь? — выпалил Сан Джэ. —Что именно? — Ван Ё поднял бровь. —Кто ты. Был. До того, как стал Жнецом. Ван Ё моргнул. И вдруг почувствовал, как внутри что-то щёлкнуло, сломалось, разжалось — и девятисотлетняя плотина, сдерживавшая океан, рухнула. Корё. Девяносто третий год. Дворец. Ему двадцать. Он сидит на троне, который ненавидит, в одеждах, которые жмут, и слушает советников, которые говорят на непонятном языке интриг. Рядом, чуть позади, стоит Ким Шин — его генерал, его наставник, его… всё. Шин старше на одиннадцать лет. Шин знает всё о войне, о жизни, о смерти. Шин пахнет железом и соснами, и когда они остаются одни, Шин позволяет себе то, за что любого другого казнили бы на месте — кладёт руку ему на затылок и целует в губы. —Ты устал, — говорит Шин. —Отдохни. Я посторожу. —Ты не сторожевой пёс, — огрызается Ё, но послушно закрывает глаза. Он чувствует себя в безопасности только рядом с Шином. Только когда слышит его дыхание за спиной. Только когда знает, что этот человек ни за что не даст его в обиду. Глупый, глупый мальчик. Он не знает ещё, что обидеть его способен только Шин. И что обида эта будет длиться вечность. Ван Ё схватился за голову, когда волна воспоминаний накрыла его с головой. Он упал на колени, не чувствуя боли, не слыша, как Сан Джэ что-то кричит, зовёт на помощь. Совет. Шепотки за спиной. «Генерал слишком силён. Генерал забрал власть. Генерал спит с королём». Грязные намёки, скабрезные шутки, которые обрываются, стоит Шину войти. Ё знает, что надо что-то сделать. Надо выступить, пресечь, наказать. Но он слишком слаб, слишком молод, слишком запуган. Он молчит. А потом Шин приходит сам. —Ты должен выбрать, — говорит Шин. Голос глухой, как будто из-под земли. —Завтра они потребуют моей головы. —Я не отдам. —Отдашь. Потому что ты король. А я — угроза трону. Так они считают. Ё вскакивает, бросается к нему, хватает за грудки расшитого мундира: — Я плюну на трон! Я отрекусь! Мы уедем, Шин. В Китай, в Японию, куда угодно. Будем жить как простые люди, я всё равно ненавижу эту жизнь! —Замолчи. Ладонь Шина ложится ему на щеку. Ласково, почти невесомо. Глаза у Шина такие, что Ё хочется умереть на месте. —Ты король. Твой народ погибнет, если ты сбежишь. Твоя сестра. Твоя.. жена. Ты не имеешь права выбирать меня. —Тогда я умру с тобой! —Нет. Ты будешь жить. И каждую ночь вспоминать моё лицо. Шин наклоняется и целует его. Долго, горько, прощально. Вкус этого поцелуя Ё будет помнить всю жизнь — даже когда память сотрут. —Завтра ты подпишешь приказ, — шепчет Шин в его губы. —И запомни, Ван Ё: я не держу на тебя зла. Я люблю тебя. Поэтому ухожу. —Не уходи, — Ё плачет, размазывая слёзы по лицу. —Шин, пожалуйста, не уходи.. Шин уходит. А наутро Ё не просыпается. В чашу с вином подмешали снотворное. Кто-то из советников — Ё так и не узнает, кто именно — перестраховался, чтобы король не помешал казни. Когда он приходит в себя, уже полдень. Солнце стоит высоко. Во дворе пусто, только мокрое пятно на снегу — и служанки шёпотом рассказывают, что генерала казнили на рассвете. Ё не кричит. Ё не плачет. Ё идёт в тронный зал, выгоняет всех советников подчистую, садится на трон и очень тихо говорит: —Вы все умрёте. И они умирают. Одного за другим он казнит всех, кто был причастен. Потом сжигает половину дворца. Потом садится в самом центре пожара и ждёт, когда огонь доберётся до него. «Шин, — шепчет он в пламя, — я иду к тебе». Но вместо Шина приходит Сан Джэ. —Ты мне нужен, — говорит бог. —Пойдём. Работы много. —Я хочу к нему. —Не положено. Ты будешь Жнецом. Будешь провожать души. Может, через тысячу лет встретишь его снова. Если заслужишь. И Ван Ё идёт. Безропотно, безвольно, пусто. Потому что Шина больше нет, а без Шина всё равно, где существовать — в аду или в раю. Воспоминания кончились так же внезапно, как начались. Ван Ё сидел на холодном полу своей комнаты, прижимая ладони к лицу, и дрожал. Всё тело била крупная дрожь — девятьсот лет отрицания, девятьсот лет пустоты, девятьсот лет тоски накрыли его с головой. —Ё.. — Сан Джэ осторожно коснулся его плеча. —Ты как? —Я помню, — выдохнул Ван Ё. — Я помню его лицо. Я помню, как он целовал меня в последний раз. Я помню, что не успел. —Не успел? —Я не подписывал приказ, — Ван Ё поднял голову, и Сан Джэ увидел в его глазах такое, от чего даже у бессмертного бога защемило сердце. —Меня опоили. Я спал, когда его убивали. Я не успел его спасти. Он замолчал, а потом добавил совсем тихо: —И все эти девятьсот лет он думал, что я его предал.