Противостояние на льду

Орион Янг стоял в полном оцепенении посреди раздевалки, пока репортёров выдворяли из помещения. «Вон!» — прорычала Холли, и Орион никогда ещё не был так благодарен руководителю отдела по связям с общественностью «Бруклинских Котов» за её жёсткий характер. Орион оглядел комнату: слава Богу, большинство его товарищей по команде принимали душ после игры, так что на него смотрели лишь несколько ошеломлённых пар глаз. Он не винил их за повиснувшее в комнате молчание. Его только что публично разоблачили как первого омегу в истории НХЛ. Какой же бред — он был уверен, что омеги были в Лиге с самого её основания… просто это всегда замалчивалось. «Что. За. Хрень? — Холли явно была расстроена, её омега-запах усилился. Она бросила на Ориона строгий взгляд. — Пошли». Орион молча последовал за ней. Он не помнил ни одного случая, когда ему было бы некомфортно в этой раздевалке — он же был капитаном этой чёртовой команды. Это были его парни — парни, чьего мнения он неожиданно стал бояться. — Итак, — сказала Холли, пока они неслись по коридору. Её каблуки выбивали угрожающую дробь по полу. — Мы уже пытаемся выяснить, кто это слил — у них твои медицинские данные, так что, вероятно, это кто-то изнутри. — Какого хуя? — Орион не был из тех, кто хвастался своими достижениями, тем не менее, он был лицом франшизы «Котов», привёл команду к двум Кубкам Стэнли за время своего пребывания в должности. Он ладил с персоналом, уважал их, так как в них заключалась часть успеха команды — он думал, что заслужил немного ёбанной преданности. — Да, полностью разделяю. Займёт некоторое время, чтобы выяснить — если мы вообще когда-нибудь узнаем, кто это сделал — так что… сначала нам нужно разобраться с этим пиздецом. — Она резко остановилась, из-за чего Орион чуть не врезался в неё. — Блять, Холли! Она повернулась, чтобы посмотреть на него: — Ты же знаешь, что мы тебя поддержим, верно? Как бы то ни было, ты капитан. Ты — Кот. Орион улыбнулся, хотя пустота в голове не позволяла хоть каким-то настоящим эмоциям вырваться на поверхность. Он не понимал, как смириться с тем, что после двенадцати лет в Лиге, после всего того, чего он добился, всё может внезапно оказаться напрасным из-за его сущности. В Лиге не было письменно закреплённого правила, запрещающего омегам играть, но сами реалии формировали среду только для альф. Омеги с трудом попадали даже в юниорские команды, а если и попадали, то их высмеивали и травили до тех пор, пока они не уходили из команды. Некоторым удавалось доходить до конца дебютного сезона, но ни одного из них так и не выбрали на драфте. Во всяком случае сознательно. Люди думали, что сложнее всего бороться с законами, правилами, но сложнее всего было бороться со спортивной культурой, с традициями и предрассудками. Если бы кто-то спросил игроков напрямую, большинство бы сказало, что не против омег на льду, но само их поведение — хвастовство о своих любовных победах, подначивания на льду, отвратительная манера, с которой они говорили об омегах в целом — опровергало эти заявления. Орион не позволял подобных уничижительных разговоров в своей раздевалке, но он никогда не хотел и не пытался менять культуру за её пределами. Кто-то мог бы назвать его трусом, но его единственной целью было не привлекать к себе внимания и играть в хоккей. В его обязанности не входило менять мир только потому, что он сам был омегой. Теперь же, будучи первым в своём роде омегой, открыто играющим в НХЛ, у него, возможно, не было выбора. «Спасибо, Холли, — искренне сказал Орион. — Давай займёмся урегулированием ситуации, а?» Руководство уже знало, что он омега — оно узнало об этом ближе к концу его первого сезона — так что, по крайней мере, он не нарушил свой контракт. Холли решительно кивнула и продолжила идти по извилистым коридорам арены, постукивая длинными ногтями по телефону. Они почти дошли до кабинета генерального директора, когда она драматично застонала. «Бляя! Репортёры спросили мнение Гэбриэля МакКенны о твоей десигнации». Впервые с тех пор, как Орион узнал, что весь мир теперь осведомлён, что он омега, его захлестнули настоящие эмоции: сложный коктейль из чувств — печали, тревоги, обиды и нервного ожидания. Гэбриэль МакКенна — более известный как Гэбби — был капитаном «Готэмских Псов». Его выбрали вторым на драфте в том же году, когда Ориона выбрали первым. Он был соперником Ориона на протяжении одиннадцати лет. А годом раньше… Холли остановилась, уставившись на экран. Она запустила видео, но Орион не мог понять, что там происходит. — Что? — спросил Орион, ожидание его мучило. — Он послал репортёра куда подальше. Его за это оштрафуют, — задумчиво сказала она, но в уголке её губ играла лёгкая улыбка. — Чёрт, а я ошибалась насчёт него. Орион попытался глубоко вздохнуть, но воздух застрял в лёгких, давя на сердце. — В любом случае. — Холли выключила экран. — Погнали. Следующие полчаса он в основном сидел на стуле и кивал, пока окружающие его люди паниковали. Ориону придётся сделать заявление, сказали ему. Франшиза поддержит его. Они привлекут к ответственности информатора всеми доступными средствами — в конце концов, это были конфиденциальные данные медицинского персонала «Котов». У Ориона кружилась голова. Ему было тридцать лет, но первой его мыслью было позвонить папе. Отцу тоже, но папа всегда был более рассудительным из них двоих, к тому же он тоже был омегой. — Мы задержали команду в раздевалке, — сказала Холли, возвращая фокус Ориона обратно в реальность. Он всё время отвлекался, наблюдая за происходящим со странным чувством отстранённости. — Я уверена, что все уже знают, но… Орион кивнул: — Я поговорю с ними. Это была его команда. Его ребята. Каким бы ни был исход, он должен был заставить их всех в него верить. Блять, и подумать только, они только закончили самую первую игру сезона. Орион не боялся заходить в раздевалку с тех пор, как был новичком. Даже после тяжёлого поражения, даже перед игрой, в которой все думали, что их команда проиграет, это было единственное место, где все были на одной стороне. Было чертовски банально говорить, что они там были как семья, но… после того, как он провёл столько времени с этими парнями, это определённо ощущалось именно так. Конечно, были обмены игроками, но у «Котов» был сильный костяк, остававшийся с ними на протяжении двух кубковых турниров, и они каждый год выкладывались по полной. Он хотел верить, что знает их достаточно хорошо, чтобы рассчитывать на них даже сейчас. Его сердце заколотилось, когда он открыл двери и увидел всю свою команду, ожидающую его. Диего «Корона» Коронадо, правый нападающий первого звена Ориона, сделал шаг вперёд. — Что случилось, кэп? Ты в порядке? — спросил он, сглаживая согласные своим колумбийским акцентом. Орион глубоко вздохнул: — Да, всё хорошо. У меня, э-э, есть новости, которые, вероятно, многих из вас удивят. — он снова глубоко вздохнул. — Я омега. Реакция была сдержанной — очевидно, они уже услышали новость от тех, кто присутствовал в комнате, когда Ориона спрашивала об этом пресса, или из ебучего Твиттера. Однако в воздухе всё ещё витал шок. Тайна, не видевшая света двенадцать лет, была раскрыта и стала достоянием общественности. — Надеюсь, парни, с которыми мы здесь давно — Пити, Корона, Карт, Фабио, Лави — понимают, почему я ничего не мог сказать. Дело не в доверии… я просто держал это при себе. Наступила пауза, у Ориона свело живот, и тут Корона снова заговорил: — Ну, ебать-колотить, кто внёс это на свою карточку бинго в этом году? Это разрядило обстановку, некоторые засмеялись, другие перебивая друг друга стали задавать вопросы: знал ли персонал? Как всплыла эта информация? Что будет с Орионом? — Я не уверен, что Лига собирается делать, — честно сказал Орион, — но владелец клуба знал об этом с моего первого года в НХЛ, и менеджмент при найме каждый раз подписывал договор о неразглашении. Так что… меня не увольняют, если вы на это надеетесь. Картс, левый нападающий Ориона, фыркнул: — Ага, и оставить Олли за главного? Начнётся ёбанный цирк. — Эй! — Олли дал Картсу подзатыльник. —Из меня получился бы отличный капитан. — Тебе даже музло поставить нельзя доверить. Олли взял голову Картса в захват, и последовавшая за этим борьба полностью рассеяла оставшееся напряжение. По правде говоря, Олли был правой рукой Ориона во всем. Лучший друг вне льда и такой же лидер в команде. Олли был центровым второго звена, а Орион — первого, и они вместе с Ромео и Лави, защитниками первого звена, и Пити, вратарём, привели команду к двум победам в Кубке Стэнли. А ещё Олли был одним из немногих людей в жизни Ориона, кто знал, что он омега. — Ладно… — начал один из новичков. —А почему ты пахнешь, как альфа? Или это неприлично спрашивать? Пардон. Орион пожал плечами. — Всё в порядке. Я принимаю лекарство, которое меняет мой запах и подавляет омежьи феромоны. Так что я на самом деле не выделяю альфьи феромоны, просто пахну будто они есть. Пити глубокомысленно кивнул. — Это объясняет, почему ты так воняешь после смены. Отврат. Орион закатил глаза. — Дружище, по крайней мере, я катаюсь. А ты бездельничаешь на воротах и всё равно ​​выходишь оттуда смердя. Пити расхохотался, трясясь всем своим высоким худощавым телом. Его кожа была по-шведски бледной, с неровными пятнами загара, потому что отпуск он провёл на солнце. —Бездельничая? Это ты так называешь ловлю шайб, которые вы, слепошарые придурки, не можете перехватить? Орион усмехнулся, чувствуя, как что-то внутри него расслабляется. Их взаимные подъёбки были языком любви — показателем того, что хотя бы в команде всё будет хорошо. Олли прорвался сквозь шум, повысив голос: — Суть в том, кэп, что мы горой за тебя стоим. На все сто процентов. Команда поддержала его гвалтом, словно это была сцена из какого-то дебильного фильма, драматичная и нелепая, как любят в Голливуде. С Орионом были его ребята. А остальной мир мог идти к чёрту. ********** Десигнация Ориона проявилась в пятнадцать лет. До этого он был твёрдо убеждён, что станет альфой — он слишком любил хоккей, чтобы быть кем-то другим. Первым почувствовал запах его папа, именно он сообщил ему эту новость: «Дорогой, — сказал он, — ты не болен. Это течка. Ты — омега». Орион до сих пор сожалеет о своей реакции — о том, как он покачал головой, отказываясь верить своему папе, своему папе-омеге. Сожалеет о том, какую он закатил истерику, потому что гормоны бурлили в его теле, затуманивая разум. Он боролся с первой течкой, словно отказ подчиниться своему телу мог что-то изменить. Словно то, что он заставил себя стать сильнее, стать лучше, могло бы сделать его альфой. Словно быть альфой — это быть сильнее или лучше. Орион не знал, что бы он делал без родителей, которые помогли ему отказаться от этих глупых мыслей. Они показали ему, что быть омегой — это не проклятие, не наказание и даже не недостаток. Ему пришлось бороться с ними изо всех сил, чтобы получить подавители в таком юном возрасте, и они позаботились о том, чтобы весь процесс тщательно контролировался врачом-специалистом. Первые несколько лет лекарства имели сильные побочки. От них у него были ужасные судороги, и течка приходила только один раз в год. Однако, когда ему исполнилось двадцать, дженерики улучшились настолько, что побочные эффекты почти исчезли. Это был трудный путь, полный вынужденных жертв. На протяжении всего этого времени родители внушали ему одно, самое главное — он важнее спорта. Его ценность выходила за рамки того, что он показывал на льду. Орион построил карьеру, которой гордился. Не только из-за выигранных кубков, но и из-за того, каким игроком, каким лидером он был. Каким человеком он был. Конечно, каждый сожалел о чём-то. Самая большая потеря Ориона до сих пор болела, как ампутированная фантомная конечность, но он привык к этой старой ране. Если он пережил тот удар, он сможет пережить и этот тоже. ********** Орион не падал духом в дни после того, как его десигнация была раскрыта. Олли был незаменим на протяжении этих десяти лет. Наличие в команде человека, который знал, что он омега, всегда помогало ему — а также у него был кто-то, кто мог его подменить, если что-то случится с его подавителями или течкой. Более того, само наличие человека, с которым можно поговорить о таких вещах, как трудности с поиском надёжного альфы, одиночество из-за того, что не было других, кто бы знал, кем он являлся на самом деле, как справляться с новичками в команде, которые не вписывались в их инклюзивную культуру и так далее. Олли проводил Ориона домой в ночь «Большого Разоблачения», как назвал её этот кусок идиота, именующийся его лучшим другом. Любой, кто взглянул бы на них, сказал бы, что они полные противоположности: Орион — чернокожий американец, бритый наголо, высокий и широкоплечий, хотя и не такой мускулистый, как многие парни в Лиге. Олли же, напротив, выглядел как викинг со своими длинными светлыми волосами и широкой грудью. Однако в глубине души они были гораздо больше похожи, чем могло показаться. Конечно, Олли был более общительным, он уже создал семью, был немного более уравновешенным, чем Орион, но их обоих волновали одни и те же вещи. У них были одинаковые ценности. Ориону всегда приносило облегчение, что он был рядом. «Ешь», — приказал Олли, а затем полчаса подряд трепался про игру в большинстве. Орион был бесконечно благодарен — хоккей всегда был для него чем-то, на что он мог отвлечься в трудную минуту. Позже с Орионом связалась Лига, и он долго общался с агентом и генеральным директором «Котов», чтобы понять, как поступить в этой ситуации. Представитель НХЛ растягивал губы в улыбке и уверял, что было бы отлично, если бы Орион был честен с самого начала — как будто они не пнули бы его под зад сразу же, если бы узнали об этом десять лет назад. Несмотря на этот пропитанный лицемерием разговор, НХЛ по-видимому, выступила в его поддержку. По сути, это означало, что они устроили показательное шоу о том, как они готовы принимать омег с распростёртыми объятьями, при этом ничего не сделав для реального изменения этики в хоккее. Тем не менее, несмотря на то что Лига ничем не спешила помогать омегам, ситуация стала постепенно меняться. Началось всё с писем от болельщиков. Конечно, были и неприятные письма, но Орион нанял специального человека, чтобы тот разгребал их. Таким образом, до него доходили письма от молодых людей, которые только что узнали свою десигнацию. Они рассказывали ему о том, как они потеряли надежду играть в хоккей, футбол, да даже дурацкий лакросс. Они писали ему о том, как сильно они им восхищались, как будто Орион хоть что-то для этого сделал — как будто это было его сознательным решением оказаться в центре всеобщего внимания. С каждым новым письмом внутри него что-то поднималось. Что-то пробуждалось, что-то злое, болезненное и ненасытное. Он понимал, что быть омегой — не равно тому, что люди узнали, что он омега. И не знал, как справляться с этими последствиями. Что он точно понимал, так это то, что он не потерпит ни капли неуважения ни от кого — особенно от игроков других команд. Это была ирония судьбы, что лицо Гэбби, казалось, было повсюду. Его гневные слова о том, что омеги заслуживают открытого права играть в НХЛ, звучали чаще, чем выверенные высказывания Ориона. Давно уже вид Гэбби на экране не вызывал у него такой сильной эмоциональной реакции. Раньше это была боль, всепоглощающая, резкая, отрезвляющая в своей простоте. С возрастом она смешалась с сожалением, с сомнением, с тоской. В конце концов, эмоции затёрлись, воспоминания остались заперты где-то далеко в закоулках памяти. Теперь же лёгкие Ориона каждый раз на секунду переставали работать, когда упоминали Гэбби. Эти новости вторгались в его личное пространство, в его жизнь. И он не понимал, как избежать этого. Не понимал, хочет ли он избежать этого. Он давно отвык от того, что та его часть, которая жаждала чего-либо, кроме хоккея, испытывала подобное томление.