Метка на сердце

Утро ворвалось в спальню вместе с холодным светом, от которого Эмма зажмурилась. Тело ломило сладкой болью, и когда она пошевелилась, воспоминания о прошлой ночи накрыли её горячей волной. Простыни рядом были пусты, но подушка хранила запах Реджины — дым, миндаль, и теперь ещё что-то новое, интимное, их общее. Эмма села на кровати, прижимая одеяло к груди. Вчера она отдалась женщине, которую должна была ненавидеть. Или бояться. Или... она уже не знала. Она чувствовала себя потерянной и одновременно живой как никогда. Дверь открылась, и вошла Реджина. Не та властная королева в идеальном платье, а Реджина в длинном шёлковом халате цвета бордо, распахнутом на груди, с влажными после душа волосами, падающими на плечи. Она несла поднос с завтраком. — Проснулась, — сказала она просто, ставя поднос на тумбочку и садясь на край кровати. — Я не знала, что ты любишь. Взяла всего понемногу. Эмма смотрела на неё и не узнавала. Эта женщина, которая вчера шептала ей грязные ласки и хвалила её, как самую драгоценную вещь в мире, сейчас сидела перед ней почти застенчивая, почти неуверенная. — Ты не обязана... — начала Эмма. — Я знаю, — перебила Реджина. — Не обязана. Но хочу. Она протянула чашку с кофе, и когда их пальцы соприкоснулись, Эмма вздрогнула. Искра пробежала по коже, и она увидела в глазах Реджины, что та почувствовала то же самое. — Нам нужно поговорить, — сказала Реджина после паузы. — О нас. О том, что это значит. — А что это значит? — Эмма сделала глоток кофе, чтобы скрыть дрожь в руках. — Это был секс, Реджина. Хороший секс. Но не более. Бровь Реджины взлетела вверх, и Эмма сразу поняла, что сказала что-то не то. Ледяная маска на мгновение вернулась на лицо королевы, но тут же исчезла, сменившись чем-то похожим на разочарование. — Хороший секс, — повторила Реджина медленно, словно пробуя слова на вкус. — Значит, вот как ты это называешь. — А ты как это называешь? — Эмма почувствовала привычный укол защитной реакции. — Мы заключили политический союз. Ты сама сказала, что тебе нужен наследник. Вчера мы сделали первый шаг к этой цели. Всё по плану, верно? Реджина встала с кровати так резко, что Эмма вздрогнула. Халат взметнулся, открывая длинные стройные ноги, но в этом жесте не было соблазнения — только сдерживаемая ярость. — Ты правда настолько глупа, Свон? — голос Реджины сочился сарказмом. — Или просто притворяешься? Я ждала две недели. Две гребаные недели я лежала рядом с тобой каждую ночь и сходила с ума от твоего запаха, потому что не хотела, чтобы ты чувствовала себя вещью. А вчера ты пришла ко мне сама, и я поверила... я поверила, что это не просто долг. — А что ещё это может быть? — Эмма тоже вскочила, забыв о наготе, прижимая к себе одеяло, как щит. — Мы не знаем друг друга! Ты моя похитительница, моя тюремщица, моя... жена по принуждению! — По принуждению? — Реджина шагнула к ней, и Эмма попятилась, упираясь спиной в спинку кровати. — Ты сама согласилась. Ты сама сказала «да» у алтаря. Ты сама прошептала моё имя прошлой ночью, когда кончала на моих пальцах. Где здесь принуждение, Эмма? — Это тело! — выкрикнула Эмма, чувствуя, как слёзы подступают к горлу от собственной беспомощности. — Это просто биология! Ты альфа, я омега, твой запах сводит меня с ума, но это не значит, что я... Она осеклась, не в силах закончить фразу. Реджина замерла. Её лицо стало непроницаемым. Она отступила на шаг, поправляя халат, и когда заговорила снова, в её голосе не осталось ни гнева, ни разочарования — только ледяное спокойствие. — Хорошо. Если тебе так проще, пусть будет так. Биология. Долг. Политический союз. — Она подошла к двери и обернулась. — Тогда сегодня вечером, как и положено по протоколу, я представляю тебе двор. Будет приём в твою честь. Оденься соответственно. И, Эмма... — её взгляд скользнул по обнажённым плечам девушки, и в нём на секунду мелькнула та самая теплота, которую она так тщательно прятала. — Ты прекрасна, даже когда злишься. Запомни это. Дверь закрылась, оставив Эмму одну среди сбитых простыней и собственных противоречий. --- Приём в честь новой королевы-консорта проходил в Большом зале. Эмма стояла возле трона, затянутая в платье цвета слоновой кости, которое выбрала для неё Реджина — строгое, но с дерзким разрезом до бедра. Королева была рядом, её рука собственнически лежала на талии Эммы, но между ними висела невидимая стена, построенная из утренних слов. Знатные дамы и лорды подходили одна за другой, склоняясь в реверансах, произнося дежурные любезности. Эмма улыбалась, кивала, но ничего не запоминала — имена, титулы, лица сливались в один пёстрый водоворот. Пока не подошла она. Высокая брюнетка с точёными чертами лица и насмешливыми зелёными глазами. Её платье было вызывающе алым, глубокое декольте открывало больше, чем скрывало, а на губах играла улыбка, от которой у Эммы почему-то похолодела спина. — Ваше Величество, — женщина изящно присела перед Реджиной, но взгляд её был устремлён на Эмму. — Позвольте представить себя. Леди Женевьева Дюбуа. Я имела честь служить вашей супруге... очень долгое время. Она сделала паузу перед словом «служить», и в этой паузе утонул целый мир намёков. Эмма почувствовала, как рука Реджины на её талии чуть заметно напряглась. — Женевьева, — голос Реджины был ровным, но в нём проскользнула стальная нотка. — Я не ждала тебя сегодня. — О, я не могла пропустить такое событие, — Женевьева перевела взгляд на Эмму, и в зелёных глазах мелькнуло что-то, очень похожее на вызов. — Новая королева. Спасительница. Как интересно. Надеюсь, вы будете счастливы здесь, Ваше Высочество. Сторибрук — особенное место. Он либо принимает, либо ломает. — Эмма сильная, — отрезала Реджина прежде, чем Эмма успела открыть рот. — Она справится. — О, я не сомневаюсь, — улыбка Женевьевы стала шире. — Просто хочу предложить свою помощь. Если вам что-то понадобится, Ваше Высочество... любая помощь... я всегда рядом. Мы с Реджиной очень близки. Она может подтвердить. Она посмотрела на Реджину с такой интимностью, что Эмме захотелось провалиться сквозь землю. А потом, прежде чем кто-то успел сказать ещё слово, Женевьева склонилась в ещё одном реверансе и уплыла прочь, оставляя за собой шлейф сладких, приторных духов. — Кто она? — спросила Эмма, когда они остались одни в кружеве придворных. — Никто, — ответила Реджина слишком быстро. — Бывшая... советница. Не обращай внимания. Но Эмма обратила. Она обратила внимание на то, как напряглась челюсть Реджины. На то, как её пальцы чуть сильнее сжали её талию. На то, как в глазах королевы мелькнула тень чего-то, похожего на вину. --- Прошла неделя. Эмма осваивалась во дворце, училась разбираться в интригах и находила неожиданное удовольствие в спорах с Реджиной на заседаниях совета. Их ночи стали регулярными — жаркими, отчаянными, полными нежности и грубости, но утра снова приносили холод. Реджина уходила первой, оставляя Эмму одну в спутанных простынях, и днём они снова становились почти чужими — королева и её консорт, связанные долгом, но не словами. И среди этого хрупкого равновесия появилась Женевьева. Сначала это были мелочи. Платье, которое Эмма заказала у портнихи, оказалось испорченным — кружево было порвано, швы распороты. Служанка клялась, что не трогала его, и Эмма списала на неловкость. Потом пропало письмо от матери — Белоснежка писала каждую неделю, и Эмма дорожила этими весточками. Она обыскала всю комнату, но письмо исчезло бесследно. — Вы его куда-то положили и забыли, Ваше Высочество, — пожимала плечами служанка, но в её глазах мелькнуло что-то странное, когда она упомянула, что леди Женевьева заходила "проведать королеву" накануне. А потом начались разговоры. Эмма ловила на себе шепотки за спиной, которые замолкали, стоило ей обернуться. "Деревенщина", "самозванка", "ой, бедняжка, думает, что сможет удержать такую альфу, как наша королева" — обрывки фраз долетали до неё, и каждый раз внутри всё сжималось от обиды. Однажды вечером, когда Реджина задерживалась на совете, Эмма решила прогуляться по зимнему саду. Воздух там был влажным и тёплым, пахло цветами, и это напоминало ей о доме. Она шла по извилистой дорожке, когда услышала голоса за живой изгородью. — ...она даже не понимает, как тебе повезло, что ты избавилась от меня, Реджина. Эта девчонка... она же ничего не знает. Ни о дворце, ни о тебе, ни о том, что между нами было. Голос Женевьевы. Эмма замерла, прижавшись к холодной стене. — Что было, то прошло, Женевьева. — Голос Реджины был усталым, раздражённым. — Не начинай. — О, я и не начинаю, — мурлыканье в голосе брюнетки было почти осязаемым. — Просто смотрю и удивляюсь. Ты променяла годы нашей близости на эту... эту провинциалку. Которая даже не улыбается тебе по утрам. Которая смотрит на тебя как на врага. — Ты ничего не знаешь о том, что между нами. — Я знаю тебя. Я знаю, как ты любишь, когда тебя касаются вот здесь... — повисла пауза, и Эмма зажмурилась, представляя, что происходит за изгородью. — И я знаю, что ты скучаешь по настоящему огню. Не по этому холодному северному сиянию, которое даже гореть толком не умеет. — Женевьева, прекрати. — Или что? — смех, низкий, гортанный. — Ты прогонишь меня? Опять? Мы оба знаем, что это ненадолго. Ты всегда возвращаешься. Всегда. Эмма не помнила, как добралась до своих покоев. В ушах шумело, перед глазами плыло. Она сидела в кресле, глядя в стену, и чувствовала, как внутри разрастается холодная, липкая пустота. Она была права. Это просто биология. Просто долг. А у Реджины есть... есть настоящая близость. Настоящая женщина, которая знает, как её касаться, которая знает её годы, которая говорит с ней на одном языке. Когда Реджина пришла ночью, Эмма лежала лицом к стене, делая вид, что спит. Она чувствовала, как королева замерла на пороге, как подошла ближе, как остановилась, глядя на неё. — Эмма? — тихий шёпот. Эмма не ответила. Реджина постояла ещё минуту, а потом Эмма услышала, как дверь спальни открылась и закрылась. Шаги удалились в сторону гостевых покоев. Королева не стала ложиться рядом. Впервые за эту неделю. Эмма сжалась в комок и позволила слезам течь. Она плакала беззвучно, кусая подушку, чтобы никто не услышал. Она плакала от обиды, от ревности, в которой боялась признаться даже себе, и от страха, что Женевьева права — она чужая в этом мире, и никогда не сможет стать своей. Наутро их ждал новый день. И новый холод. И новые молчаливые битвы, в которых никто не хотел уступать первым.