Метка на сердце

Эмма не спала. Она лежала на краю огромной кровати, боясь пошевелиться, и слушала дыхание Реджины. Ровное, глубокое, спокойное. Королева действительно уснула, или делала вид, но её тело расслабилось, черты лица на фоне угасающего камина разгладились, утратив дневную хищную настороженность. Эмма смотрела на неё украдкой, сквозь ресницы. Во сне Реджина казалась почти беззащитной. Почти. Тёмные волосы разметались по подушке, одна рука всё ещё лежала под головой, губы чуть приоткрылись. Она была красива той опасной, зрелой красотой, от которой у Эммы перехватывало дыхание и одновременно сжималось сердце от страха. Под утро Эмма всё-таки провалилась в тревожную дремоту. Ей снились коридоры замка, бесконечные двери, и за каждой — смех Реджины. Когда она проснулась, солнце уже заливало спальню, а половина кровати, где лежала королева, была пуста и холодна. Эмма села, чувствуя себя потерянной и почему-то разочарованной. Свадебное платье небрежной кучей валялось на полу, где она его оставила. Дверь распахнулась без стука. На пороге стояла Реджина — уже одетая в облегающее темно-зеленое платье с высоким воротом, свежая и пахнущая утренним морозцем и кофе. — Проснулась, — констатировала она очевидное, окидывая Эмму взглядом, от которого той захотелось натянуть одеяло до подбородка. — Хорошо. У нас много дел. Горничная проводит тебя в твои покои, покажешь, какую одежду привезли с собой. В Сторибруке не носят деревенские тряпки, запомни это. Завтрак через час в малой гостиной. Не опаздывай. Я ненавижу, когда опаздывают. Она развернулась и вышла так же стремительно, как появилась, оставив после себя лишь шлейф своего дурманящего запаха. Эмма выдохнула, сама не замечая, что задерживала дыхание. --- Первые дни превратились в круговерть новых правил, имен и обязанностей. Реджина оказалась не просто королевой — она была идеальной машиной управления. Она таскала Эмму за собой на заседания совета, где её острый язык оставлял клочья от провинившихся министров. Она брала её на объезды земель, показывая деревни, фермы, мануфактуры. Она учила её разбираться в налогах, торговых пошлинах и этикете с такой дотошностью, что у Эммы раскалывалась голова. Но ночи оставались самыми трудными. Каждый вечер они снова оказывались в одной постели. Реджина, верная своему слову, не прикасалась к ней. Но с каждым днём это становилось всё невыносимее. Реджина читала перед сном, её очки в тонкой оправе делали её почти домашней, почти доступной. Иногда она обсуждала с Эммой планы на завтрашний день. Иногда просто молчала. Но её присутствие заполняло собой всё пространство спальни. Эмма ловила себя на том, что смотрит на руки Реджины, перелистывающие страницы. На изгиб её шеи, когда она запрокидывала голову, устало потирая переносицу. На её губы, когда она пила вечернее вино. Однажды ночью, спустя почти две недели такой пытки, Эмма не выдержала. Она лежала, повернувшись к Реджине спиной, сжавшись в комок, когда та, уже погасив свечи, вдруг заговорила в темноте. — Ты не спишь, Эмма. Я чувствую, как колотится твое сердце. Оно мешает мне уснуть. Эмма замерла. — Прости, — прошептала она в подушку. — Повернись, — голос Реджины был тих, но в нём звенела сталь приказа. Эмма медленно, словно во сне, перевернулась на спину. В темноте она видела лишь очертания тела Реджины, её блестящие глаза. — Чего ты боишься? — спросила Реджина. — Меня? Или себя? — Я... — голос Эммы сорвался. — Я не знаю, чего ты хочешь. Ты говоришь, ждёшь честности, но сама... ты как стена. Я не понимаю, что ты ко мне чувствуешь. Зачем я тебе? Просто инкубатор для наследника? Тишина. Такая густая, что её можно было резать ножом. А потом кровать прогнулась, и Эмма почувствовала движение. Тёплая ладонь легла ей на щеку, заставляя повернуть голову. Реджина была рядом. Так близко, что их дыхание смешивалось. — Глупая, — выдохнула она, и в этом слове не было насмешки, только хриплая, с трудом сдерживаемая нежность. — Ты думаешь, мне легко? Думаешь, я из камня? Я чувствую твой запах каждую ночь. Твой страх, твоё желание. Оно сводит меня с ума. Но я не хочу, чтобы ты отдалась мне из страха или долга. Я хочу, чтобы ты пришла ко мне сама. Сама, Эмма. Её большой палец медленно провёл по скуле Эммы, очертил линию подбородка, замер на губах. — Скажи мне уйти, — прошептала Реджина, и её горячее дыхание коснулось губ Эммы. — Скажи, и я уйду. Лягу на диван в гостиной и буду ждать столько, сколько потребуется. Эмма смотрела в её глаза, в которых плясали отблески далёких звёзд, и понимала: она больше не может. Не может притворяться, что этот голос, это тепло, этот запах не разрывают её на части. — Не уходи, — выдохнула она и сама потянулась к этим губам. Поцелуй обжёг. Он не был нежным, как тогда, на публике. Он был голодным, требовательным, жадным. Реджина нависла над ней, опираясь на локти, и целовала так, словно пыталась выпить её душу. Её язык врывался в рот Эммы, сплетаясь с её языком, дразня, обещая. — Ты пахнешь так вкусно, — прошептала Реджина, отрываясь от её губ и вжимаясь носом в ямочку за ухом, проводя губами по шее вниз. — Я сходила с ума эти две недели. Хотела прижать тебя к стене в тронном зале, когда ты спорила с казначеем. Хотела сорвать с тебя это дурацкое платье, когда ты наклонилась над картами. Каждое слово отдавалось пульсом внизу живота Эммы. Она выгнулась, сама прижимаясь к Реджине, впиваясь пальцами в её плечи. — Я тоже, — призналась она, задыхаясь. — Я смотрела на твои руки и думала о них... везде. Реджина глухо зарычала, и этот звук, вибрацией прошедший сквозь тело Эммы, оказался спусковым крючком. Королева больше не сдерживалась. Она рванула тонкую ткань ночной сорочки Эммы, и та разошлась с треском, открывая её тело прохладному ночному воздуху. — Боги, какая ты красивая, — выдохнула Реджина, отстраняясь, чтобы смотреть. Её взгляд скользил по груди Эммы, по животу, ниже, и этот взгляд обжигал сильнее любого прикосновения. — Спасительница. Моя. Она склонилась к груди Эммы, обхватив губами напрягшийся сосок. Эмма вскрикнула, выгибаясь дугой, вцепившись в тёмные волосы Реджины. Язык королевы выписывал умопомрачительные узоры, посасывал, покусывал, чередуя грубость с нежностью так искусно, что у Эммы плыло перед глазами. — Реджина... — простонала она, и это имя прозвучало как молитва. — Молчи, — приказала та, но без злости, с хриплой усмешкой. — Дай мне насладиться тобой. Я слишком долго ждала. Её рука скользнула вниз по животу Эммы, пробралась сквозь завитки волос и накрыла самую чувствительную точку. Эмма закусила губу до крови, чтобы не закричать, когда пальцы Реджины начали медленные, мучительные круговые движения. — Какая ты мокрая, — голос Реджины был полон тёмного удовлетворения. — Вся течёшь для меня. И это только от моих пальцев. Представляешь, что будет, когда ты почувствуешь меня настоящую? — Пожалуйста, — взмолилась Эмма, не зная, о чём просит — ускориться или остановиться, потому что это было слишком хорошо, слишком интенсивно. — Что, милая? — Реджина на мгновение замерла, и Эмма застонала от потери. — Чего ты хочешь? Скажи. Хочу услышать это от тебя. — Тебя, — выдохнула Эмма, глядя прямо в глаза альфе. — Я хочу тебя. Всю. Пожалуйста, Реджина. Улыбка, которой одарила её королева, была опасной, торжествующей и безумно нежной одновременно. — Умница, — прошептала она, накрывая её губы поцелуем, и одновременно два пальца скользнули внутрь Эммы. — Моя хорошая девочка. Эмма закричала в поцелуй. Ощущение наполненности было таким острым, таким правильным, что слёзы выступили на глазах. Реджина двигалась медленно, глубоко, изучая её изнутри, находя особые точки, от которых тело Эммы выгибалось дугой. — Какая ты тесная, — выдохнула Реджина, ускоряя темп. — Такая горячая. Вся моя. Эмма была уже на грани, когда Реджина вдруг убрала пальцы. Протестующий всхлип застрял в горле, но королева уже переместилась, вставая между разведённых бёдер Эммы на колени. В темноте Эмма увидела, как Реджина торопливо, нетерпеливо расстегивает свои штаны, и замерла, когда та освободила свой член. Он был большим. Твёрдым. Пульсирующим от близости к желанной омеге. Головка блестела от смазки, и Эмма сглотнула, чувствуя, как страх мешается с диким, животным желанием. — Не бойся, — голос Реджины охрип окончательно. — Я сделаю тебе хорошо. Обещаю. Она наклонилась, захватывая губы Эммы в поцелуй, и одновременно медленно, мучительно медленно начала входить. Эмма задохнулась в поцелуй. Ощущение растяжения было невероятным — больно, сладко, невозможно правильно. Реджина заполняла её всю, без остатка, и когда их бёдра соприкоснулись, она замерла, давая Эмме время привыкнуть. — Ты такая узкая, — прошептала она, целуя мокрые от слёз щёки Эммы. — Такая идеальная. Смотри на меня, Эмма. Смотри. Эмма открыла глаза и утонула в тёмной глубине зрачков Реджины. В них не было насмешки. В них было обещание. Реджина начала двигаться. Сначала медленно, плавно, почти нежно, выходя почти полностью и снова погружаясь до самого основания. Каждый толчок отдавался в теле Эммы вспышкой света. Она обхватила ногами талию Реджины, притягивая ближе, глубже, и та застонала, ускоряясь. — Да, вот так, — рычала она, вбиваясь в неё всё сильнее. — Обхвати меня крепче. Ты моя, Свон. Моя жена. Моя Спасительница. Моя. Грубость сменялась нежностью. Реджина то вколачивалась в неё с силой, от которой кровать ходила ходуном, то замедлялась, поглаживая клитор Эммы большим пальцем, доводя до исступления. Она шептала ей на ухо грязные, сладкие слова, хвалила её, говорила, какая она красивая, как хорошо она её принимает. — Ты так близко, — выдохнула Реджина, чувствуя, как внутренние стеночки Эммы начинают сжиматься вокруг неё. — Я чувствую тебя. Кончи для меня, Эмма. Давай. Покажи мне. И Эмма кончила. Волна оргазма накрыла её с головой, разрывая на миллион осколков. Она кричала, выгибаясь, впиваясь ногтями в спину Реджины, а та продолжала двигаться, продлевая её наслаждение, пока сама не зарычала, прижимаясь бедрами максимально близко и изливаясь глубоко внутрь горячими толчками. Она рухнула на Эмму, тяжело дыша, уткнувшись носом в её шею. Они лежали так, переплетённые, мокрые от пота, пытаясь отдышаться. Сердце Эммы колотилось где-то в ушах. — Это было... — начала она и замолчала, не в силах подобрать слов. Реджина приподнялась на локте и посмотрела на неё. Её волосы растрепались, глаза блестели, на губах играла та самая тёмная улыбка, но в глубине зрачков плескалось что-то тёплое, почти уязвимое. — Это было только начало, — ответила она хрипло. И, помедлив, добавила совсем тихо: — Эмма... спасибо. — За что? — удивилась та. — За то, что не побоялась. За то, что пришла ко мне сама. За то, что ты есть. Она легла рядом, притянув Эмму к себе, укрывая их обоих одеялом. Эмма уткнулась носом в её плечо, вдыхая запах дыма, миндаля и секса, и чувствовала, как по телу разливается странное, непривычное тепло. Спокойствие. Засыпая в объятиях женщины, которую ещё неделю назад боялась и ненавидела, Эмма вдруг поняла одну простую вещь: она дома.