Стопроцентный кортизол

Илья монотонно счищает лед с лезвий коньков пальцами, чувствуя кожей ледяное острие. Пальцы замерзли настолько, что если сейчас он порежется и капнет кровь, то он ничего не почувствует и поймет только увидев на полу красные капли.  Ну и что, блять, не так пошло в этот раз? Тренер недовольно опускает глаза, когда проходит мимо, отец тоже. Не понимают, что с ним случилось и почему он падает и падает на ровном месте, достаточно ведь времени прошло, чтобы отойти от игр в Милане и продолжать жить и стремиться. Илья тоже не понимает, и он знает, кому от этого хуже: ему или близким.  Илья снова встает с лавки, стоит ещё несколько секунд у бортика и ни о чем не думает. Ему хотелось бы думать, наверное, это было бы лучше, потому что пустота не приятная, а удушающая. Он чувствует, что в голове что-то есть, какие-то гнетущие как и всегда мысли, но они не могут сойтись ни в буквы, ни в слова, ни в предложения, только в картинки могут. Поэтому в голове сплошняком кадры с этой же тренировки, где он падает с тройных, четверных, пытается зайти на сальто, но в последний момент перед прыжком резко тормозит и падает. Слава богу, что не во время прыжка. Тело деревенеет. Сам не знает почему. Ноги не слушаются, тело вообще не слушается.  О, а ещё с ебучих Олимпийских игр. Он держит это в своих недрах так прочно, будто боится, что придет кто-то и отберет у него сначала реальную золотую медаль в команднике, а потом медленно подойдет и снимает с шеи несуществующую золотую с лички. Наверно, даже срывает, срезает или, хуже того, перегрызает. Ужасно.  Илья смотрит на лед, потрепанный фигуристами, и снова выходит на него, прикусив губу до крови, чтобы он заплакать.  — Давай ещё круг и в каскаде попробуй, — говорит ему отец и Илья смиренно кивает. — Чет ты совсем растерянный сегодня.  Не расстроенный, не подавленный. Просто растерянный. Конечно, лицо нужно держать всегда уметь, рядом с тренерами точно. Нет, ну не то что бы Илья не уверен в глубочайшем уважении к его спортивной личности. Он уверен, что оно пошатнется, если хоть одна слеза скатится с щеки. Психовать и злиться — это, конечно, не по-спортивному, но плакать гораздо хуже. Поэтому он тяжело выдыхает и не спеша проезжает круг, снова пытаясь почувствовать лед, который рухнул у него под ногами ещё в феврале. Каскад прыгает нормально. Нормально — то есть не падает. В носу щиплет от того, что сейчас для него «нормально» — просто не упасть, а раньше, еще до произвольных программ в Милане, «нормально» это было идеально чисто прыгнуть шесть четверных.  А скоро чемпионат мира. Мама говорит, что это нормально, что скоро все будет в норму, ведь это было правда болезненное поражение, Илья ничего сам себе не придумал. Она ведь тоже заняла восьмое место в молодости и тоже на Олимпийских играх. Илье хочется ей верить, но у него не получается. Кому вообще верить можно? Родителям нельзя, они же родные люди, как никак, даже несмотря на то, что тренируют его с детства. Они все равно не скажут прям точно правду, все равно немного приукрасят, похвалят и крепко обнимут. Илья читал, что писала пресса после того, как он и тренера, один из которых был в лице его отца, узнали окончательное место, сидя в кисс-энд-край. Заголовки пестрили информацией о том, как плохо к нему отнесся родитель, как ему нужен было себя вести и какой он слабовольный человек, раз не смог сдержать эмоции перед сыном. Илья не хотел соглашаться с этим. Его отец не такой, он — пример для подражания. Он ведь хотел его обнять тогда, это Илья отстранился. Илья сам не захотел, потому что тогда почувствовал, что если коснется родительского плеча, то позорно расплачется прям там. Это как минимум неуважительно к соперникам, как максимум — стыдно.  Илья заходит в раздевалку один, потому что остальные спортсмены давно покинули здание и вернулись домой, если местные, или в отель, если приезжие ради обмена опытом.  И что ему, блять, делать? Илья думает об этом, развалившись на пустой лавке, и снова хочет плакать. Пробует делать все так, как его учил спортивный психолог: подвигать глазами из стороны в сторону очень быстро, чтобы слезы распределились по ним, проморгаться, прикусить язык. И вроде как даже получается, он же не плачет. Но чувствует, что если произойдет хоть что-то, хоть один человек с ним заговорит, и вся эта выдержка уйдет под хвост Мисти. Он снова делает вдох носом — хотелось бы полный, но легкие не раскрываются так широко, как нужно, и наклоняется к конькам, начинает расшнуровать. Волосы неприятно лезут на лицо, царапая кожу ломкими и сухими из-за обесцвечивания кончиками. Илья пытается их сдуть, но со второго раза не получается, поэтому забивает. Похуй уже. Илья расслабляет шнурки и вдруг ноготь цепляется за ткань. Приходится убрать палец медленно, чтобы случайно не оторвать половину пластины из-за одного скола в точке вроста. Да сука. Илье хочется то ли себе пальцы переломать, то ли шнурки порвать, даже если их подарил Овечкин. Напрягает все тело, словно пытаясь сдержать себя от необдуманных действий. Наконец-то снимает коньки и теперь сидит, практически не двигаясь, опустив босые ноги на холодный пол. Холодно. Очень. Оглядывает раздевалку. Чьи-то перчатки на шкафчике валяются. Илья смотрит на побелевшие пальцы и думает о том, что такими ногами невозможно прыгать. Такими ногами вообще невозможно. Надо бы протереть коньки, надеть на них чехлы и убрать в сумку. Надо. Да. Надо. Чемпионат мира через две недели. Раньше эти слова вызывали не желание убиться, а дрожь, азартный мандраж, хотелось выйти и порвать всех. Сейчас они просто висят где-то сбоку в голове, как напоминание о том, что он должен что-то делать, к чему-то готовиться. А он встать не может. Илья переводит взгляд на ноготь, который зацепился за шнурок. Скол маленький, почти незаметный, но теперь этот заусенец будет цепляться за всё подряд. Надо подпилить, но пилочка осталась в сумке, а сумка стоит у другой скамейки, в трёх метрах. Три метра. Как километр. Складки на костяшках, синеватые вены, мелкие шрамы от лезвий за все годы. Каждая царапина что-то значит. Илья уже не помнит что. Дверь отворяется с характерным тихим скрипом и Илья дергается, сразу отворачиваясь, словно делал что-то запрещенное. — Are you still here? Oh, — спрашивает Эндрю, куда-то очень быстро направляясь. Хватает с лавки бутылку. Илья лишь жмет плечами и снова кусает губу, опасаясь, что вот-вот у него что-то спросят и он позорно разрыдается, а потом ещё придется объясняться, но Эндрю выходит из раздевалки так же быстро, как и заходил. Илья подтягивает колени к груди, обхватывает их руками и утыкается в них лицом. Слёзы не идут. Они застряли где-то глубоко, в горле, в груди, не могут прорваться наружу. Почему? Вопрос без ответа. Почему он падает? Почему не чувствует лёд? Почему внутри так пусто, хотя должно быть полно? Он выигрывал, он был первым, он делал то, что никто не мог. И что? Где теперь это всё? Испарилось. Осталась только эта холодная раздевалка, грязные волосы и надежда на то, что все это — просто сон. Илья поднимает голову и смотрит на коньки снова. Надо встать, вытереть, надеть чехлы, убрать в сумку. Надо встать. Он не встает. Илья отводит взгляд. Он смотрит на свои руки. Пальцы все еще дрожат, крупная, неконтролируемая дрожь. Он пытается их успокоить, сжимает в кулаки, разжимает, снова сжимает, но бесполезно. Они живут своей жизнью, как и все остальное тело. На правой руке, на костяшке указательного пальца, засохла кровь. Маленькая царапина, о которую он даже не помнит, когда получил. Наверное, когда падал, задел лед. Илья подносит руку к лицу, рассматривает. Красная корочка, вокруг немного припухло. Мелочь. Он проводит по ней большим пальцем, сдирает корку. Кровь выступает снова, яркая, живая. Илья смотрит, как она собирается в каплю, растет, тяжелеет, срывается вниз. Падает на штанину, оставляя темное пятно на и так уже грязной ткани. Он не вытирает, просто снимает с себя тренировочный костюм спешно, пока есть силы это сделать и пока никто не увидел его таким, так ещё и полуголым. Натягивает джинсы и кофту. Блять. Волосы опять спадают на лицо, точнее, на глаза, чем раздражают ещё сильнее. Илья чувствует, как грудная клетка начинает судорожно быстро вздыматься и начинает невольно часто моргать. Нос щиплет, горло тоже болит от сушняка. И именно в этот момент дверь в раздевалку отворяется, так ещё и так медленно, что Илья не знает, куда деться. В этой щели видно наполовину зашедшего Гуменника, точнее, только его спину и взмокшим волосы, а ещё висящую на плече толстовку. — Да лед сегодня скользкий слишком, наверное, — смеется Петя, продолжая с кем-то разговаривать. — Ну что поделаешь, лучше попадаем сегодня, чем за чемпионате. Блядский Гуменник. Блядские все. Илья встает с лавки, за два шага берет сумку и начинает складывать в нее коньки и только снятые мокрые от пота вещи. Запихивает спешно и неряшливо, лишь бы не поднимать взгляд и не сталкиваться никаким образом с Петром. А о чем им говорить? О том, что они оба проебали Олимпийские игры, но при этом Илья ещё и ему снова проебал? Вообще-то Илья хочет ему много что сказать. Хочет спросить за такое многочисленное упоминание на интервью, под которыми его отмечали в Тиктоке, хочет спросить за то, что так часто смотрел на него на Олимпийских играх, хочет спросить за то, что тогда нашел его и обнял. Вопреки тому, что это делать запретили. Но как сказать об этом Илья не знает до сих пор. Вечно перебирает в голове слова с момента, когда узнал, что Гуменник заявлен на чемпионат. Думал, что когда они встретятся лицом к лицу снова, тогда точно все скажет и спросит, а сейчас судорожно собирается, чтобы привычно сбежать, но вещи выпадают из рук. Все ещё хуже, чем могло быть. Илья дышит часто и коротко, а ещё ощущает, что осталось совсем немного до грани. Он выходит, выбегает из раздевалки, ловя на своей спине, кажется, ничего не понимающий взгляд Гуменника. Куда идти-то? Куда бежать, когда чувствуешь, что прямо сейчас разревешься? В туалет? Если крах неизбежен, то надо либо плыть к берегу, либо тонуть. Илья выбирает тонуть, поэтому бросает рюкзак на пол возле раковины и опирается на нее руками, смотрит в зеркало, пытаясь заставить себя успокоиться. Говорит себе же в лицо молча такую грязь, какая раньше заставляла его пахать в два раза больше, чтобы сиять назло, но сейчас это становится последней каплей. Добил сам себя, получается. И слезы начинают беспорядочно стекать по щекам. Илья не в силах видеть это. Отворачивается и прячет лицо в руки. Плечи судорожно трясет, а дышать вообще невозможно, но Илья старается, чтобы не привлечь случайно слишком много внимания, чтобы вообще его не привлекать, но не получается, раз дверь распахивается и в нее влетает обеспокоенный Петя. У него тоже грудь вздымается быстро и коротко, почти судорожно, только он не плачет, а растерянно оглядывает напуганного Илью, смотрящего на него побитым котом. — Илья? — окликает его Петя ощутимо на русском и Илья дергается, будто на него вылили кипяток. Илья замирает. Руки все еще закрывают лицо, пальцы мокрые от слез, и он чувствует, как соль щиплет ту самую свежую царапину на костяшке. Он не убирает ладони, потому что если убрать — придется смотреть. А смотреть не на кого, он и так знает, кто стоит в дверях. — Ты чего? — голос Пети тихий, почти растерянный. Илья мотает головой, не отрывая ладоней от лица. Теперь бежать некуда. Тупик. Получается глупо, наверное. Со стороны это, должно быть, выглядит как немая сцена из плохого театра. Он хочет сказать «все нормально», «отойди», «забудь», но горло сжато спазмом так плотно, что, кажется, туда и иголку не воткнешь. Он слышит шаги. Петя заходит внутрь, дверь с тем же противным скрипом закрывается, отрезая путь к коридору, к спасительному одиночеству. — Илья, — снова зовет Петя. Теперь ближе. Останавливается, кажется, в паре метров. Не подходит вплотную, но и не уходит. Дышать надо. Смешно. Илья и пытается, но вдох упирается в ребра изнутри и не может их раздвинуть. Стыдно. Господи, как же стыдно. — Я сейчас… — выдавливает Илья в ладони. Голос сиплый и ощущается чужим. — Уйди. — Не уйду, — Петя говорит это спокойно, без паники. Как будто каждый день видит людей, которые рыдают в туалете катка, уткнувшись в ладони. Ну да, обыденность. — Тут сквозняк от окна. Простудишься. Илья слышит какой-то шорох, шаг в сторону, и через секунду чувствует, как на плечи ложится что-то теплое и пахнет кондиционером для белья. Петя накрыл его своей толстовкой. Той самой, с которой заходил в раздевалку. Своей, то есть. Илья дергается, хочет сбросить, но Петя уже отошел. Оперся спиной о соседнюю раковину, загородив собой свет от лампы, и теперь просто смотрит куда-то в стену напротив. Дает пространство. Илья утыкается лицом в край чужой толстовки. Она пахнет чужим телом, чужим шампунем, чужим льдом. Он не знает, сколько они так стоят. Может, минуту. Может, десять. Вода в унитазах тихо журчит, где-то капает из крана. Размеренный, тупой звук. — Я видел твой каскад, — вдруг говорит Петя, не поворачивая головы. — В конце. Нормально зашел. Илья всхлипывает, пытаясь это задавить, и получается какой-то позорный, мокрый звук. Нормально. Для него сейчас «нормально» — это диагноз. — Завали ебальник, — хрипит Илья в толстовку и сразу же становится стыдно, но так легче сделать, чтобы Петя ушел. Илья не злился в самом деле. Петя пожимает плечами. Краем глаза Илья видит это движение — спокойное и ни капли не обиженное. — Могу завалить. Могу молчать. Могу говорить. Тебе выбирать, бегунок, — Петя ковыряет ногтем скол на плитке. Илья дергается от последнего слова. — Только из туалета тебя я выводить не буду, если что. Сам как-нибудь. Я просто постою. Илья медленно, очень медленно убирает руки от лица. В глаза смотреть страшно, поэтому он смотрит вниз, в раковину. Там белый кафель, пара капель воды, его собственные побелевшие пальцы, вцепившиеся в края. — Ты зачем пришел? — спрашивает он в пустоту. — В раздевалку. Ты же ушел. — Перчатки забыл, — Петя все еще смотрит на стену. — Те, что на шкафчике лежали. Перчатки. Блять. Какие-то перчатки. Илья хочет рассмеяться, но вместо смеха из горла вырывается очередной судорожный выдох. Из-за каких-то перчаток он сейчас стоит тут, накрытый чужой кофтой, с опухшим лицом, и не знает, как жить дальше. — Нашел? — спрашивает Илья. — Нашел, — Петя наконец поворачивает голову и смотрит на него. Илья чувствует этот взгляд кожей. Илья молчит. Смотреть в ответ не решается. Вместо этого он концентрируется на том, чтобы выровнять дыхание. Вдох. Выдох. Вдох. Медленнее. Еще медленнее. Не помогает. — Ты на чемпионат едешь? — спрашивает вдруг Петя. Илья дергается, как от пощечины. Смех поднимается изнутри, горький и колючий. — А ты как думаешь? — он все-таки поднимает глаза. В зеркале напротив их отражения — два силуэта в плохом освещении. Илья — опухший, с красными глазами, в чужой толстовке на плечах. Петя — спокойный, прислонившийся к раковине, с мокрыми волосами. — С такими-то прыжками? Конечно еду. Место занимать. — Не загоняйся, — Петя пожимает плечами. — Я тебя видел в списках. Все там будем. «Кроме меня», — думает Илья. Вслух не говорит. Просто отталкивается от раковины и, пошатываясь, делает шаг к двери. Ноги ватные, не слушаются. Чужая толстовка сползает с одного плеча, он ловит ее на локте, мнет в руке. Надо отдать. Но сил протянуть не хватает. — На, — Илья сует толстовку Пете почти в грудь, не глядя. Петя берет. Молча. Илья тянется к ручке двери, но пальцы соскальзывают — пластик холодный, скользкий, а пальцы все еще не слушаются. — Подожди, — голос Пети сзади. Шаг. Тепло почти вплотную. Петя перехватывает его руку — просто накрывает своей ладонью, там, где засохла кровь на костяшке, и Илья вздрагивает. Пальцы у Пети горячие. Слишком горячие. Обжигают ледяную кожу. — Остановись, — тихо говорит Петя. — Не выходи таким. Там охрана внизу. Подумают, что я тебя избил. Илья замирает. Смотрит на их руки. Своя — белая, чужая — розовая. — А ты меня?... — Илья не договаривает. Глупый вопрос. — Нет, — Петя убирает руку. Убирает тепло. — Просто постой. Еще минуту. Вода есть. Умоешься. Придешь в себя. Илья сглатывает. В горле все еще саднит, но слез больше нет. Выжал себя досуха, как тряпку. Так кажется, пока его не обнимает Петя сзади. Тот нагло берет и прижимает его к себе, обхватывая своими длинными и теплыми руками. Блять. И пока не чувствует поцелуй в макушку сверху. Илья дрожит и сам перестает двигаться и прикрывает глаза, чтобы сконцентрироваться на звуках, но слышит только свое судорожное дыхание. И Пети. Спокойное и размеренное. Невозмутимое. А потом поворачивается к нему, утыкается лицом в грудь и начинает рыдать. Позорно и сопливо рыдать. Стыдно, сука, стыдно, но он не может остановиться, слезы неконтролируемо текут ручьем. — Толстовку все-таки забери, — шепчет Петя тихо-тихо и гладит Илью по голове одной рукой, другой — прижимает ближе. — На улице ветер. Заболеешь. До Ильи слова доходят предельно долго. — А ты? — спрашивает он так же тихо. — Я на машине, — Петя пожимает плечами. — Мне тепла хватит. — Ладно, — тихо говорит он. И это «ладно» вмещает в себя слишком много: и согласие взять толстовку, и то, что он не сбежит прямо сейчас, и то, что, кажется, в этом ледяном аду нашлась одна точка тепла. Илья вообще-то сбежать очень хочет, но почему-то этого не делает, хотя знает, что если не сорвется, то Петя не будет держать. Но он останется. Успокаивается. Немного. И в голове снова затихает. Из объятий Илья вылезает плавно, по своей инициативе. Петя, кажется, готов «прятать» его столько, сколько сам Илья захочет. Петя слишком спокойный. Слишком заботливый даже с ним — с тем, с кем он лично знаком обрывками и не так уж и долго. Все, нет. Хватит. Илья подбирает рюкзак, открывает дверь и выходит в коридор, не оглядываясь. Петя выходит следом, но на полшага позади. Не рядом. Просто идет в том же направлении. Они молчат до самого выхода. У дверей Илья останавливается, смотрит на серое небо в окно, на ветер, что гоняет по парковке прошлогодний мусор. — Спасибо, — говорит он, не глядя на Петю. Боится. — За что? — Петя тоже смотрит на улицу. Илья пожимает плечами. Действительно, за что? За то, что не дал утонуть? За толстовку? За то, что просто был? — Не знаю, — честно отвечает Илья. — Но ты понял. Петя усмехается уголком губ. Кивает. — Толстовку потом вернешь, — говорит он. — На тренировке. Илья кивает, толкает дверь и выходит на холод. Ветер бьет в лицо, треплет волосы, но плечам тепло. Чувствует, что Петя стоит в дверях и смотрит вслед. Чемпионат мира через две недели. В груди все еще пусто и холодно. Но в этой пустоте, кажется, начинает что-то шевелиться. Что-то очень маленькое. Может, надежда. Может, глупость.