Это твой первый снег?

      Лас-Вегас — что же крылось от посторонних глаз под позолотой, и какую форму примет мир вокруг, когда яркие огни цветных ламп перестанут ослеплять? Роскошь не может быть бесконечной, и бархатный манящий гул, выманивающий из слабых духом людей последние фантики, зовущиеся деньгами, не мог всегда звучать поверх остальных возгласов о красоте города. Или мог? В конце концов, развлечения представляли Лас-Вегас, а следом уже было всё остальное. Слава о казино шла семимильными шагами, но Дань Хэну казалось, что он её сумеет обогнать, даже если не будет спешить; город не заканчивался на последнем автомате, щедро сыпавшем фишками, после него не начиналась внезапно пустая ничем не заполненная земля. Да и лететь в отдельный город прожигать свои нервные клетки, напрягаясь и ставя на кон всё, чем одарила жизнь, невероятная глупость. Быть может, ему неведом весь азарт и он не распробовал душою этот тягучий момент, когда замирает тело между блаженством и отчаянием; на Хайнане нет казино, но Дань Хэн видел, как некоторые старички играют на небольшие суммы в карты, пока тихо у овощных лавок. Это и близко не стояло с тем, что творится в городе зависимости, звона монет и хруста банкнот. Если поверхностно смотреть, то невольно возникает портрет среднестатистического жителя Лас-Вегаса: нервный, но весёлый, с распахнутой рубашкой и с небольшой испариной на лбу. Возможно, с алкогольным душком и бокалом в одной руке, с сигарой в другой. Дань Хэн так бы и ходил с навешанными на его сознание стереотипами, пока не завёл случайно дружбу в сети. Человек тот оказался максимально отдалённым от образа, что себе составил Дань Хэн. Одевался он с иголочки, не допускал складок на рубашке, застёгивал все пуговицы, не имел вредных привычек за исключением поправлять чужие ошибки в интернете и расставлять запятые там, где люди забывали. Беспорядки его тревожили. Как тонкая игла, скрытая под одеждой, впивающаяся в кожу, когда кто-то рядом вёл себя вульгарно. Как ресница, прилипшая к белку, когда кто-то писал слово «вопщем». И со всеми своими пристрастиями к порядку на фоне Лас-Вегаса этот человек смотрелся как корешок книги, выпирающий из общего ряда на полке.       Так или иначе, Дань Хэн оказался к странностям нового знакомого неуязвим и они быстро вышли на общий душевный ритм. Двигаться всегда проще с кем-то, чем одному, поэтому через полгода, ощущавшиеся как миг, Дань Хэн уже показывал стюардессе посадочный талон, а она любезно приветствовала его и называла его место. Дань Хэну предстояли практически сутки полёта, бесконечные океанские воды под ними с тёмными пятнами облаков на голубой поверхности и беспокойные мысли, стремительно заполняющие голову. Обычно он редко так сильно тревожился; сталактиты росли быстрее, чем он поддавался панике, но сейчас, сидя в кресле, ему казалось, что от накала у него дрожат руки. И, сжимая ладонями подлокотник, он искренне пытался настроиться на знакомый лад; вспоминал, как сажал яблоки и картофель в игрушке на двоих, пока его друг высчитывал им стратегию небывалого развития, вспоминал, какими долгими на первый взгляд могли быть голосовые сообщения, но стоило только включить их и ровный голос утягивал и упорядочивал все мысли, как метроном создавал необходимый такт. Вспоминал завораживающую манеру выражаться и длинные философские размышления на их очередную прочитанную книгу. За неимением возможности читать рядом, они всё равно читали одно — и в этом крылась одна из особенно сильных радостей Дань Хэна, пусть он и выражал её тускло. Человеку, с которым он делил мысли, не нужен был в подарок звёздный свет, помещающийся в ладонях. Лишь Дань Хэн, однажды преодолевший сутки над водной гладью и ступивший на земли Соединённых Штатов. В конце концов, его ценили, любили и ждали. Иначе бы не стали раскидывать так много подсказок и намёков, абсолютно очевидных, что в декабрьском Лас-Вегасе не хватало его присутствия. Выуживая наушники из кейса и вставляя белые капельки в уши, Дань Хэн включил первую песню из плейлиста под названием «если ты переживаешь перед важной датой». Зазвучали радостные переливы рождественских колокольчиков, а следом Дань Хэн услышал голос его сестры.       Часы в небе Дань Хэн преодолел не без труда: если после окончания турбулентности кортизол оживлял одеревенелые конечности, то после прослушивания рождественского сборника настроение Дань Хэна перетекло в обратное — сложив руки на груди и приложившись виском к панели иллюминатора, сон навалился на него неподъёмной охапкой и утяжелял веки. Сдаться сну оказалось просто, и вот уже пение Зарянки доносилось до сознания далёким отголоском, пока не пропало вовсе. Грёза пронеслась мгновенно и сошла на нет окончательно, когда стюардесса озадачила Дань Хэна выбором блюд. К счастью, выбор не особо разнообразен. К ещё большему счастью, Дань Хэн всеяден. У него никогда не бесновался огонёк в глазах от какой-то еды, яркие впечатления от яств ему чужды, но есть гастрономические привычки его культуры, из-за чего Дань Хэн впадал в некоторое разочарование. Блюдо, которое ему подали, оказалось на вкус пресным и не имело знакомых контрастов. Может быть, не отпираясь в порыве лишней гордости от более приличного места, предложенного другом, то принесли бы еду более насыщенную. Но платить за себя Дань Хэн не позволил по такой же простой причине — нахождение рядом с тем, кто дорог душой, ценнее всего материального. Остальные разы кормили не менее пресными блюдами и это у Дань Хэна вызывало всё больше печали. Его недовольство, помноженное на скорый прилёт в Лас-Вегас, давали резонный результат — он не мог найти себе места. Внешне он всегда оставался сдержан, но если бы вытащили наружу его тревоги и облекли в физическую оболочку, то они бы не оставили ничего целого в салоне. Сейчас же он мог лишь отбивать неизвестный такт пальцами по рукояти, пытаясь предаться приятным воспоминаниям вновь, как это было в начале пути. В конце концов, он уже в самолёте и никуда деться он из него не в силах: под ними всё ещё океанская гладь, многочисленное расстояние до водной синевы и отрицательная температура за бортом. Да и нужно ли? Турбулентность перед приземлением ободрила его разум, а с расстёгнутым поясом сошло большинство переживаний. Счастье неминуемо: телетрап имеет только один вход и один выход.       Толпа, уподобившись реке, несла Дань Хэна в многочисленные коридоры с панорамными окнами и кучей различных поворотов, чтобы наконец прибить к подвижной ленте, на которой медленно катались разных цветов и размеров чемоданы. Дождавшись, когда его багаж подъедет на необходимое расстояние, Дань Хэн схватился за ручку крепче обычного, чувствуя, как организм предпринимает последнюю попытку держать ситуацию под контролем. Тревога осела на органы инеем и, чтобы разбить холодные метафорические кристаллы, Дань Хэн сделал глубокий вдох, направившись к главному выходу. Минуты и ещё парочка поворотов отделяли Дань Хэна от неизбежного и теперь, когда открылся вид на обширное пространство, заполненное ожидающими людьми, Дань Хэн увидел его. Разумеется, он видел его раньше: у Дань Хэна были и видео, и фотографии, но вживую лицезреть человека после шести месяцев переписок — разыгрывается чувство совсем иного формата. Чистота обрела человеческую форму и откуда-то изнутри, через холодный серый костюм, являла миру божественный свет. Непонятно, как человек с такой аурой вокруг, мог твёрдо стоять на земле, а не воспарить над ней. Заметив Дань Хэна, он приосанился и сжал рукоять зонта обеими руками. А затем улыбнулся той самой улыбкой, которую Дань Хэн всегда видел на снимках у себя в личных сообщениях. Ноги сами понесли Дань Хэна быстрее через короткий лабиринт из стоек и красных лет, но даже этот миг, длившийся от силы минуты, показался вечным. Эта же вечность похоронила все переживания, ранее терзавшие сердцевину.       — Воскресенье, — негромко произнёс Дань Хэн вместо приветствия, до конца не веря своим глазам.       — Дань Хэн, — сказал спутник с теплом, делимым ими двумя месяцами, — Наконец ты здесь. Полёт был приятным? Губы Дань Хэна дрогнули в улыбке. Полёт приятным не был, но имело ли это значение, если Воскресенье стоял перед ним?       — Всё в порядке, не стоит беспокоиться.       — Рад, что после столь долгого перелёта ты всё ещё выглядишь бодрым, — взяв зонт в одну руку, Воскресенье перехватил у спутника ручку чемодана, — Никакой перелёт не бывает простым. Я заказал нам машину. Она уже ждёт.       — Спасибо за заботу, — кивнул Дань Хэн, готовый следовать за спутником.       Бодрым Дань Хэна делало беспокойство и, честно говоря, это было несколько неловко: приятность разливалась по телу бальзамом, но не показался ли Дань Хэн слишком опечаленным? Может, отреагировал как-то не так? Недостаточно радостно? Вокруг них преобладали возгласы, радостные визги, слёзы и крепкие объятия чуть ли не на полу. До такого Дань Хэн опускаться не намерен, разумеется, но Лас-Вегас более открыт и гостеприимен по ощущениям. Может, им стоило обняться в качестве приветствия? Или пожать друг другу руки? В любом случае, момент был упущен, а субтильная фигура спутника не давала понять, что её хозяин чем-то встревожен: катил чемодан себе и придерживал для Дань Хэна дверь, словно это их будничная встреча. А в Лас-Вегасе крупные снежинки кружились в воздухе, словно балерины танцевали на сцене. Дань Хэн замер, смотря на вальсирующие в ночной пустоте белые хлопья и втягивая носом прохладный воздух. Совсем отличается от того, что он привык чувствовать дома. Сухо и неприятно кольнуло пазухи носа изнутри. Удивительно, что даже дышали с Воскресенье они разным воздухом.       — Знал, что так будет, — с недовольной ноткой произнёс Воскресенье, после раскрывая над их головами красный зонт. Но очевидный блеск в глазах Дань Хэна возвратил Воскресенье приятный лад, — Это твой первый снег? Я читал, что на твоей родине его не бывает.       — Это правда, — Дань Хэн на миг отвлёкся, отдавая внимание спутнику, — Удивительное зрелище. У нас даже зимой люди купаются, холодов вообще не бывает.       — Сам по себе Лас-Вегас тоже не холодный, но иногда снег выпадает и быстро тает. Не сравнится с твоим домом, но…       — Я хочу узнать твой дом, — произнёс Дань Хэн и это оказалось неожиданным для них обоих откровением, которое они пытались принять в молчании ещё несколько секунд.       — Как отпразднуем Рождество, то можем попробовать покататься на лыжах или сноуборде, — тон Воскресенье смягчился, а щёки тронула пунца, которую тяжело было заметить в ночной темноте. Да, это его первый снег. И первые чувства, пережившие время и расстояние.