Под руной Турисаз

Аймора стояла посреди зала Нурменгарда, подавленная его масштабом и мрачным величием. Готические своды терялись в полумраке где-то высоко над головой. Каменные стены, слабый свет факелов в железных кольцах и холодное сияние огромного витража, изображающего что-то древнее и зловещее. В воздухе пахло камнем и металлом. Грин-де-Вальд стоял в нескольких шагах, наблюдая за ней. Его ослепительно белые волосы казались инородным пятном в этой серой, гнетущей атмосфере. Разноцветные глаза изучали её реакцию с холодным, почти научным интересом. — Вы подменили порт-ключ! — Голос Айморы прозвучал резко, эхом отозвавшись в пустоте зала. Она сжала кулаки, пытаясь подавить дрожь — от холода, гнева, страха. Внутри всё перемешалось, эмоции захлёстывали. — Это похищение! Нарушение Обета! Вы обещали свободу! Грин-де-Вальд сделал лёгкий, почти небрежный жест рукой. Движение было элегантным и точным, как у фехтовальщика. — А кто сказал, что я ограничиваю Вас в чём-то? Мне нужно было показать место, где всё оборудовано для Вашей работы. Разве это не часть нашей договорённости, Аймора? — его голос был спокойным, но в нём звенела привычная колкость. — Вы активировали ключ добровольно. Я лишь… скорректировал пункт назначения, руководствуясь соображениями безопасности и эффективности. Он слегка наклонил голову, внимательно вглядываясь в неё. Аймора стояла, не зная, как реагировать. Одна часть кричала прямо наброситься на него за всё, через что ей пришлось пройти, другая же упорно повторяла, что вот это как раз будет считаться нарушением Обета. — Временные манипуляции — не моя сильная сторона. Но пространственные… — он, улыбнувшись, позволил фразе повиснуть в воздухе. — Здесь у Вас будут лучшие условия. Без бюрократов, без Корнеллов, без Монтескью, жаждущих сиюминутной выгоды. Я не ограничиваю перемещения, взаимодействия с другими людьми. Сама клятва просто не позволит как-то нарушить договорённость. Это ли не свобода? Аймора молчала, напряжённо глядя на Геллерта Грин-де-Вальда. «Ему удалось спланировать даже подмену порт-ключа, — напряжённо думала рунолог. — И он даже просчитал, что будет нарушением клятв, а что — нет». Она же эти границы боялась даже прощупывать — вдруг какое-то действие будет воспринято как угроза. — Следуйте за мной. Он развернулся и пошёл широким шагом по залу, его темный камзол сливался с тенями. Аймора после секундного колебания последовала за ним, стук каблуков о каменный пол отражался гулким эхом от стен. Они миновали массивные дубовые двери, украшенные руническими оберегами невиданной сложности, прошли через галерею. Наконец, Грин-де-Вальд остановился перед неприметной, но явно очень прочной дверью из тёмного металла. Он приложил ладонь к панели с выгравированными переплетенными рунами. Прозвучал тихий щелчок, и дверь бесшумно отъехала в сторону, открывая проход. Это была лаборатория. Аймора замерла на пороге, забыв на мгновение и страх, и гнев. Это был храм науки и магии, о котором она могла только мечтать. Просторное помещение с высокими потолками, освещенное неярким, но идеально ровным светом, исходившим от самих стен, в которые были буквально вмонтированы магические светильники. Столы из черного полированного камня были заставлены оборудованием, в том числе и маггловским, которое она привыкла использовать. Полки до потолка ломились от фолиантов в кожаных переплетах и свитков в футлярах из драгоценных пород дерева. В воздухе витал запах пергамента и… веяло холодом. И в центре всего этого, на постаменте из того же чёрного камня, под прозрачным куполом, мерцавшим сложными защитными чарами, лежал он. Скандинавский свиток. Но он выглядел иначе, чем в AMR. В тайной лаборатории Нурменгарда, без сдерживающих барьеров, он ожил. Пергамент казался менее хрупким, серебристые чернила светились изнутри холодным, мерцающим светом, словно звёзды на ночном небе. От него исходил ощутимый холод, заставляя воздух над куполом слегка дрожать. Трещины, которые Аймора так тщательно классифицировала, теперь выглядели не дефектами, а каналами, по которым пульсировала таинственная энергия. Над поверхностью свитка клубился едва заметный морозный туман. — Ваше рабочее место, мадемуазель Хоул, — произнёс Грин-де-Вальд, наблюдая за её реакцией. В его голосе звучало нечто, близкое к удовлетворению, но без тепла. Он снова показал, насколько обширны его силы и возможности. — Все ресурсы к Вашим услугам. Литература, приборы… — Геллерт кивнул на свиток. — И сам объект исследования, наконец избавленный от сковывающих пут AMR. Здесь нет ограничений, кроме Вашей собственной осторожности и… нашего Договора. Аймора медленно подошла к куполу. Холод от него был интенсивнее, чем в Париже. Ведьма протянула руку, но не прикоснулась к защитному полю, лишь ощутила, как мороз щиплет кожу даже сквозь барьер. — Он активнее, — констатировала она, голос дрогнул от научного возбуждения, которое она не могла подавить. — Энергетический всплеск… Он на порядок выше. Без ограничителей AMR свиток… дышит. Грин-де-Вальд подошёл ближе, встав с другой стороны купола. Его разноцветные глаза скользили не по свитку, а по ней. — Как и всё живое, Аймора, артефакты чахнут в неволе, — заметил он. Его палец проследил по воздуху траекторию одной из трещин. — Вы классифицировали их? Я ведь правильно угадываю ход Ваших мыслей? — Тип два. Магические каналы энергии, — она посмотрела на него, и вдруг вопрос, горевший внутри с момента взрыва, вырвался наружу прежде, чем она успела его обуздать. — А люди, Геллерт? Те, кто был в Восточном крыле? Они тоже были… чахнущей помехой? Воздух в лаборатории, и без того холодный, словно сгустился. Грин-де-Вальд не моргнул, но уголки его губ слегка опустились, исчезла тень прежней удовлетворённой улыбки. Он медленно перевёл взгляд с неё к свитку, лицо стало маской отстранённого величия. — Прогресс, мадемуазель Хоул, особенно прогресс, ломающий оковы невежества, редко обходится без потерь, — его голос звучал ровно, почти по-лекторски, но в нём появилась стальная нотка. — AMR сама создала ту клетку из бюрократии, страха и алчности, которая обрекла себя на гибель. Они цеплялись за артефакт, как дракон за золото, не понимая его сути, лишь жаждая извлечь выгоду. Их методы были топорны, их защита — иллюзорна перед лицом истинной силы. Он повернулся к ней, и его разноцветные глаза поймали её взгляд, не позволяя отвести. Аймора замерла, всматриваясь в его глаза, в которых не было и тени сожаления. — Трагедия? Да. Но разве гибель в бою за великую идею не благороднее медленного угасания в болоте посредственности? Они стали жертвами не моего расчёта, а своей собственной слепоты и системы, которую лелеяли. Я лишь… ускорил неизбежное. Освободил знание. Разве не ради этого знания, его чистоты и мощи, мы с Вами находимся здесь? Ради шанса понять нечто, что перевернет само понимание магии? — он сделал паузу, позволяя словам осесть в голове рунолога. — Жертвы были. Но разве открытия, способные изменить мир, не стоят жертв? Разве сам свиток — не плод чьей-то, возможно, куда большей жертвы в далёком прошлом? Аймора почувствовала, как по спине пробежал холод, не связанный с артефактом. Он не извинился. Не оправдался. Грин-де-Вальд возвеличил разрушение, облёк его в одежды исторической необходимости и служения высшей цели — Знанию. Его логика была отточенной, холодной и чудовищно убедительной, если отключить сердце. Она открыла рот, чтобы возразить — о цене, о невиновных клерках, о тщетности таких жертв — но встретила его взгляд, полный спокойной уверенности в своей правоте. И слова застряли в горле. Что она могла противопоставить этой ледяной вере в свою миссию? Грин-де-Вальд усмехнулся, коротко и беззвучно. — Страх — плохой советчик в науке. Он затуманивает ум и сковывает по рукам и ногам, — Геллерт обвёл взглядом лабораторию. — Здесь Вы свободны от него. Свободны поиграть с этой силой, Аймора. Понять её. Его голос стал тише, убедительнее, но от этого не менее опасным. — Свиток — не просто ключ или инструкция. Это инструмент. Мощнейший. И он ждет руки, способной его понять и использовать. Аймора встретила его взгляд. Научный азарт боролся в ней с инстинктивным ужасом перед тем, что он подразумевал под «использованием». «Нет, — повторяла она про себя. — Обет сковывает так же хорошо, как и страх. По рукам и ногам». — Моя цель — понять его природу, Геллерт, — сказала она твёрдо. — Реконструировать утраченные смыслы. Без этого любое «использование» — слепой шаг в пропасть. Как с драконьей кровью. Он наклонил голову, в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение — холодное и оценивающее. — Прагматично, — признал он. — И разумно. Именно поэтому здесь Вы, а не один из тех фанатиков, что видят в подобных артефактах лишь орудие разрушения. Грин-де-Вальд сделал шаг назад, указывая на стол, где лежали стопки книг и чистые пергаменты. Аймора скользнула взглядом по знакомым названиям, чувствуя, как ускоряется сердцебиение. «Я не знаю, откуда у него это, — усмехнулась про себя рунолог, — но продать душу за такое явно не жалко». — Трактаты из моей библиотеки, которые Вы запрашивали — «De Frigore Primordialis», «Runir et Umbrae», манускрипт из Уппсалы. Всё здесь. И… Геллерт слегка коснулся купола рядом с местом, где трещина Тип 2 шла особенно близко к пиктограмме спирали Ёрмунганда. Пигмент будто на мгновение стал ярче, чувствуя потустороннюю силу. Рунолог внимательно следила за действием. — Он ждёт Вас, Аймора. Чувствуете? Энергия фокусируется здесь. Ледяной след интенсивнее. Хоул невольно приложила ладонь к куполу напротив того места. Холод обжег кожу. Она чувствовала. Пульсацию. Голод. И… вызов. Страх отступил перед лицом невероятной научной задачи. Но она не забыла взгляд Грин-де-Вальда — взгляд хищника, нашедшего идеальный инструмент. Он дал ей свободу, но свободу в золотой клетке его амбиций.

***

Комната, отведённая Айморе в Нурменгарде, была воплощением суровости: она была лишена какого-либо намёка на уют или личное пространство. Каменные стены, холодные на ощупь даже летом, тяжёлая дубовая мебель тёмного, почти черного цвета: массивный шкаф, письменный стол с жестким стулом, комод с выдвижными ящиками, скрипевшими при открытии. И кровать. Не просто кровать, а некое подобие крепости с высоким коричневым балдахином из плотной, неуютной ткани, которая не столько защищала от сквозняков, сколько нависала гнетущим пологом. Окно-бойница пропускало лишь узкую полоску лунного света, не рассеивая мрак. Аймора сидела на краю этой кровати, обхватив колени руками. Шум дня стих, сменившись гнетущей, абсолютной тишиной каменной гробницы. Мысли метались, не находя покоя. Слова Грин-де-Вальда висели в воздухе комнаты, как ядовитый дым. Она видела лица — незнакомых клерков, хранителей архива, может быть, даже того молодого аврора, что передавал ей порт-ключ… Они стали «неизбежными издержками»? Она чувствовала тошнотворный прилив вины. Её исследования, её отчаяние, её согласие на Обет — всё это привело к тому взрыву. Она была соучастницей, пусть и невольной. Но тут же, как предательский огонёк во тьме, вспыхивал свиток. Его холодное сияние в лаборатории, пульсация энергии в трещинах, мерцание серебристых рун. Он звал её. Физически. Не просто мыслью, это была ощутимая тяга в груди — как лёгкое сжатие, как магнит, притягивающий металл. Кончики пальцев слегка покалывали, вспоминая холод защитного купола. Уравнение, которое она начала разгадывать в AMR, было здесь, под рукой, ждало продолжения. В этой лаборатории, с этими трактатами, без дурацких отчётов Корнелла… Здесь она могла понять. Докопаться до сути. Утолить эту ненасытную жажду знания, которая гнала её всю жизнь и привела сюда. В неприступную крепость Геллерта Грин-де-Вальда. Она зажмурилась, прижимая ладони к вискам. Грин-де-Вальд дал ей ключ от золотой клетки, и теперь она сама не понимала, чего хочет больше — вырваться или погрузиться в исследование с головой. Тяга к свитку усиливалась. Она встала, подошла к маленькому окну, глядя на чёрные очертания гор, вырисовывающиеся под луной. Холод камня проникал сквозь тонкую ткань платья. Где-то глубоко в недрах крепости, за десятком каменных стен, лежал артефакт. И она чувствовала его ледяное сердце, бьющееся в такт её собственному смятению. Аймора прижала лоб к ледяному стеклу. До утра оставались часы, но ведьма знала — спать она не будет. Её мысли были там, в лаборатории, с холодным мерцанием свитка под куполом. И сопротивление этому зову становилось всё слабее.