— Не отказался бы.

Что бы Мегуми не говорил, как бы не оправдывался и не отнекивался, боль все еще была. Скреблась под ребрами в районе середины легких, дыхание сбивала, делала его злее и раздражительнее. У Годжо, который видел и причины, и последствия, внутри с каждым днем что-то ломалось. Сатору... Считал себя скорее старшим братом, чем отцом. Он был слишком юным, когда маленький Мегуми упал на него, как снег на голову, слишком неопытным; дети всегда были трудными, а Годжо будто бы по системным настройкам был сложным. Но он справился. И был горд собой. Сатору, блять, вывез все, что в один год навалилось, и вывез ради него. Справился, конечно, многогранное слово. Для себя он справился. И надеялся, что для Мегуми тоже. Он не был лучшей... Родительской фигурой. Но он правда старался. Он отец в первый раз. И старший брат. И родительская фигура тоже впервые; если бы извинения за ошибки, о которых Годжо часто задумывался, принесли плоды, он был готов извиняться бесконечно. Мегуми был ему родным. Сатору знал его наизусть: настроения, эмоции, смех, предпочтения; он помнил данные его медицинской карты, сохранил первый выпавший зуб, напевал, пусть и криво, мелодии, которые ему пела мама. Лечил от ветрянки, от первой ангины, сидел возле его кровати ночами с плохоскрываемым волнением, и если ситуация позволяла, шел на работу. Но он делал это искренне. Не ожидая ничего в ответ. Как и все родители. Наверное. Годжо бы с легкостью узнал его, его голос, повадки, кашель даже, из тысячи восемнадцатилетних мальчишек. Мегуми в детстве звал его "папа", а теперь едва ли вообще звал; стал старше, стал серьезнее, молчаливее. Годжо, в какой-то степени, выполнил свою задачу. Иногда он злился на Тоджи за то, что отказался от собственного ребенка; но чаще – благодарил за то, что дал Сатору возможность увидеть мир по-новому, мир глазами ребенка. В конце-концов, для того дети и нужны, верно? Замыленный глаз видит плохо, а новый, невинный, замечает все. Сатору понимал его рвение к настоящему отцу. Он, наверное, делал бы то же самое, окажись в такой же ситуации. Он понимал, но менее больно не становилось. Яга говорил, что такое нормально, подростки со временем это все перерастают, и что потом будет лучше и легче, можно будет хотя бы заметить какую-никакую благодарность. А с биологическим отцом обязательно перебесится. — Эй,— негромко позвал Сатору, проходя мимо сидящего на диване Фушигуро. — Если захочешь поговорить, я всегда рядом, хорошо? Мегуми? Он поднял на Сатору задумчивый взгляд. Смотрел лишь пару секунд, но для Годжо они казались бесконечностью – Мегуми кивнул, опустив глаза. Проходя мимо, Годжо взъерошил его волосы, как делал в детстве. Если бы было нужно, Сатору бы отдал за него жизнь. *** С того момента, как Мегуми был дома у Тоджи, они не общались. Ни звонков, ни переписок, никто даже не проявил инициативу. Мегуми не хотел, потому что, как бы не оправдывался, было больно. Да и видеть его он не хотел. А отец... Черт знает, что в его башке крутилось. Мегуми теперь понимал, почему Тоджи все таки решил уйти. И хорошо, что ушел, в таком случае. По крайней мере в том возрасте, когда он его почти не помнил; только отдаленная, расплывчатая фигура. Сперва он думал, что это был Годжо, а потом стал взрослее; в том же возрасте Мегуми перестал звать его папой и закрылся. Переживал внутренний диссонанс и предательство – будто бы это действительно как-то зависело от Сатору. Такие мысли всегда кололи виной глубоко в грудине, стискивали стальными цепями. Наверное, именно с того времени он и закрылся. Стал более хмурым, серьезным, почти не улыбался – хотя, Итадори с Нобарой все еще могли заставить его смеяться. Годжо тоже иногда, редко совсем; это не значит, что Мегуми не был благодарен, нет. Он просто... Не знал, как это выразить. Как показать. "Спасибо, что взвалил заботу обо мне на себя, когда был в моем возрасте?" "Спасибо, что не сдавался, несмотря на мой капризный характер в детстве?" "Спасибо, что, несмотря на расставание с любимым человеком, все равно был рядом и улыбался?" Нет. Звучало даже смешно. Он благодарен, конечно. И надеялся, что Сатору это знает. В последние дни с моральным составляющим стало совсем тяжело. Звонил Тоджи, но Мегуми лишь пялился на телефон, руками ощущая вибрацию, и не отвечал. Потом написал. Извинился, что ляпнул лишнего, и он действительно не имел "это" в виду. Если Мегуми хочет, то может прийти и они поговорят. От это было... Напряжно. Тревожно даже. Фушигуро не знал, как поступить; с одной стороны боль и обида выедали все внутренности, как паразиты, а с другой... Хотелось, конечно. Понять человека, узнать больше о матери, о нем самом, и, в конце концов, о настоящей причине ухода. Мегуми написал, что подумает. Тоджи согласился подождать до этих выходных. Поздно вечером, за несколько дней до встречи, Тоджи вновь написал Мегуми. Написал, что сожалеет, что ушел. Если бы мог все вернуть – вернул бы, снова стал отцом, да и, возможно, его жена не была бы мертва. Он, как трус, сбежал; что ж, поделом. Обратить события было невозможно и он это понимал. Однако, он благодарен, что Сатору, несмотря на то, что между ними произошло, услышал его слова, принял их и помог. Вырастил достойного человека, парня, мужчину, и только из-за него Мегуми был таким. Дети – губки, что посеешь, то и пожнешь. Он попросил поблагодарить настоящего отца Мегуми за то, что был рядом он, а не клан Зенин, кто-то другой или он сам, Тоджи. *** С появлением в жизни Фушигуро, Сатору научился более-менее готовить. Ну... Даже спустя столько времени он все равно старался сделать все в лучшем виде и, как подобается, "с любовью". Любовь, как говорил ему однажды очень близкий человек, была основным компонентом практически в любой сфере; особенно в готовке. Питаться доставкой было, безусловно, удобно. Однако, иногда хотелось домашней еды, горячей, только приготовленной... — Пап? Сатору вздрогнул, испуганный внезапным голосом за спиной; сказанное же дошло до него спустя доли секунды. — Мегуми? — Годжо быстро повернулся, вытирая о фартук руки; сердце сжалось от жалостливого голоса и того самого "пап". Значит, все было очень плохо. Мегуми не смотрел на него. Весь сжавшийся, сгорбившийся, щеки алели от стыда, неловкости, а еще слез. Он всхлипнул и закрыл лицо руками, медленно оседая на пол, будто стоять было совсем тяжело – упал, как тряпичная кукла. Фушигуро будто бы уменьшился в размерах, приобнимая себя и вновь пытаясь закрыться; совсем как в детстве. Раздался приглушенный всхлип. Внутри Годжо что-то разбилось. — Эй, эй... — фартук мигом оказался на столе, а Сатору – на коленях рядом. — Мегуми... Вновь всхлип, только более громкий; Годжо осторожно отнял чужие руки от лица и аккуратно приобнял, чтобы не спугнуть. Встретила его сила помощнее: Фушигуро вцепился в него крепко-крепко, будто бы в спасительный оплот среди бесконечного океана. — Ну, ну... Я рядом, я здесь.. И вновь всхлип. Футболка намокала от слез, а громкий плач лишь немного глушился в плечо. Мегуми не сдерживался, рыдая и выливая все, что так долго в себе держал: боль, ненависть, отвержение, сомнения. Благодарность. Эмоции, в конце-концов. Годжо, полноценно опустившись на пол и прижав !сына к себе покрепче, негромко вздохнул. Он гладил его по спине, позволяя эмоциям выйти наружу, без осуждения и попытки успокоить; шептал что-то беспорядочно поощряющее, похвалу, совсем иногда – утешения. Мегуми это было нужно. Сатору тоже. Хах. "Пап".