Сгорая во имя твое

Он не мог так более, не мог терпеть сладость провинности. Вкус Ильи. Соль на губах, от слез стыда и боли, от преданных ориентиров, от того, что ранее казалось незыблемым. Губы парня сцеловывали влагу с щек Пети, не позволяя капле скатится с лица, разбиться о пол. Как разбилось все то, что вложено было в Гуменника с молоком матери, с ударами розг о еще юное тело парня, за все провинности. Ему бы хотелось, что бы отец снова его выпорол, выбил из него всю дурь, весь безбожный грех. Но Петя знал, уже поздно. Ничего не поможет. Он больше не верит. И этим все объяснялось. Жизнь Гуменника была пропитана набожностью, кажется, еще до его рождения. Отец был священником, имел доступ к чему-то тайному, недоступному обычному человеку. Именно так казалось маленькому Пете. И он хотел быть похожим, хотел быть таким же чистым душой. Поэтому выбрал теологию, уехал за тысячи километров из дома, из родной страны. Туда, где таинство синоним к любви. Всевышний был покровителем, был наставником, а библия была ориентиром, маяком среди потерянных во грехе. Среди черной бездны безбожников, среди потомков Иуды, сжимающих копье Лонгина. Гуменник клялся себе, что не будет таким, что весь его путь на земле будет подъемом по лестнице Иакова. В небеса. Туда, где умиротворение не только внутри, но и снаружи. Где смирение — главная награда и жизненный принцип. Но все принципы перестали иметь место быть, когда в жизни появился Илья Малинин — главный безбожник в чистом мире Пети. Это притягивало и пугало. Природа чувств была страшна, была пагубна, горька и сладка одновременно. Каждый раз, при виде Ильи, идущего по коридору университета, Гуменник хотел бежать, хотел спрятаться, хотел вернуться в родную Россию из далекой Германии. Но Петя знал, процесс уже запущен и побег не спасет его. Внутри уже жила больная привязанность. — Du siehst mich an, als wäre ich der Inbegriff des Bösen. Warum? Его голос был глубоким, гортанным, с едва слышным акцентом, а взгляд пытливым, с едва заметным прищуром. Малинину хотелось разгадать соседа по комнате в общежитии, постоянно читающего книги про смирение. Но в глазах этого смирения все меньше, есть лишь желание и страх. — Du weckst einen Widerspruch in mir. Ich habe Angst. Und bin gleichzeitig interessiert. Честность ломает границу. Оба знают русский, но говорить на немецком интереснее. Будоражит что-то внутри. Внутренних демонов Ильи, наверное. И ломает веру Гуменника. Веру в то, что есть грех, а что нет. Как грех может так пугать? Как он может быть столь притягательным? Есть ли граница между наслаждением и прегрешением? — Хватит сдерживать желание в себе, Гуменник. Ты можешь попросить. Ich werde dir alles vor die Füße werfen. Звучит искренне. Звучит преданно. Звучит пагубно. Пагубно для веры, уже загибающейся внутри Пети. Он больше не хотел быть частью мира таинств. Он лишь желал быть частью жизни Ильи. Это более не пугало. Озарение снизошло раньше, но долг оставался. — Ты не понимаешь. Я дал слово, я выбрал путь. Das ist meine Demut. Sie wird mich erheben. Рука Пети сама тянется к лицу, привычно складывая руки, как перед молитвой. Но ни слова с губ не срывается. Он не может. Божество теперь не смотрит сверху. Оно стоит перед ним. С чистым, кристально честным взглядом. С сожалением в позе. С решимостью в глазах. Эта решимость подкупает, дает Гуменнику свою. — А если этот путь не твой? Если он навязан? Ты счастлив, придерживаясь своего пути? Малинин искушает или отрезвляет? Петя не понимает, и, кажется, впервые задумывается о себе. О том, чего хочет он. Он счастлив? Ответ приходит сразу, подкрепленный воспоминаниями о воскресной службе, о розгах в руках отца, о следах гречи на коленях, о, таких теперь глупых, книгах о смирении. — Разве твой Бог хотел этих мучений? Glaubst du daran? Истина рождается в голове Гуменника, болезненно двигая принципы, постулаты, рождая новое. Свободу. Он не верит более и эта мысль теперь не губительна. Она вдыхает жизнь, дает шанс на счастья. — Я не верю больше. Не могу. Хочется кричать. Внутри все болит. Прошлое покинуло тело Пети, давая место новому, ныне не изведанному. Он хочет сказать то, о чем думал последние месяцы, с того момента, как в жизни появился Илья. — Бог учит любви как высшему дару. Но неужели то, что я к тебе испытываю грех, а не дар? Ich verstehe das nicht. Глаза Ильи яркие, почти горят в тусклом свете лампы, мягко подсвечивающей комнату. Шепот важных слов Пети все еще раздается в голове Малинина. Это признание. Он знает, что Гуменник на правильном пути. Лишь сейчас он видит в глазах искру, во взгляде осознанность. Впервые за месяцы из общения. — Твой Бог хотел бы, что бы влюбленные были столь несчастны, как мы? Слова Ильи слетают с губ быстро, но не теряя смысл. В них есть надлом, порок осознания. Он ждет ответа парня. Уже знает, что то, что он скажет, отзовется импульсом в груди. — Бог — не мой более. Теперь ты — мой. Звучит как приговор. Как отказ от ранее святого, нерушимого. Илья улыбается. У них есть шанс на счастье. На тишину в сознании, без праведного голоса. Сам не замечает, как Петя оказывается около него. Как впервые целует сам. Впервые без слез стыда и влаги на щеках. Впервые без чувства предательства. Впервые понимая, что так правильно.