Ко мне

— С каждым годом я всё сильнее начинаю жалеть об этой своей слабости. Гиммлер не понимал красоту и в этом был близок к Герингу: тонкое и изящное они оба оценивали через вульгарное и вычурное — роскошь. Красивый дворец под свою службу — статус: огромные окна, высокие потолки, стерильные тона мрамора, гипса и дерева, солнечный свет — его было много, он отражался от стен и зеркал, от вощёного до блеска паркета, от люстр и — слепил Вальтера, жёгся на коже. Всё хорошо, но каменные стены не грели — холод стоял жуткий, пальцы на ногах гнулись сами собой. Весна. — Один неправильный выбор — а сколько проблем. Любой психиатр из Шарите отдал бы целое состояние за возможность покопаться в сознании Гейдриха: устроить вивисекцию мышления, препарировать взгляды и ценности, связать их с тяжёлым детством. Де Кринис советовал бежать. Вальтер не слушал, пять лет уже не слушал — видел себя в зеркале за спиной Гейдриха: тощего, жалкого и до белого бледного, и все узловатые суставы, все рёбра его — напоказ, торчали под кожей буграми. Щека горела узором ладони, пульсировала мерзко и ныла — ра-здра-жа-ла, и от этого ощущения не получалось отвлечься. Гейдрих смотрел на него, безучастный и усталый — с хорошей выправкой, гладко выбритый, статный, при параде: и знаки при нём, и медали, — триумфатор вернулся домой и привёз с собой победу, а у Вальтера — ничего, одни кости и родинки, и тот шрам от его укуса на плече, и на рёбрах полезла какая-то алая сыпь. В одном из соседних кабинетов стучали часы. Гейдрих стучал ногтями по стулу им в такт — Вальтер его сегодня не понимал, не получалось, и кислая злоба казалась совсем беспричинной. — Я сам виноват. Мутно. Последние три месяца он ни с кем не конфликтовал: не ссорился с Мюллером, не злил Гиммлера, о любых разногласиях со сторонними ведомствами докладывал сразу в Прагу — и шестое управление при Вальтере хотя бы сводки составляло регулярно. Неопределённость зудела противнее, чем след на щеке: Гейдрих не срывался на нём за ошибки других, редко бил и рисковать предпочитал подальше от врагов — не на пороге собственного кабинета. Он оскалился — сжал губы, взгляд его скользнул липко вниз-вверх, а Вальтер — устал. Под всех подстраиваться, стелиться и пытаться угадывать настроение — тяжело, больно, опять страшно, он проигрывал каждый раз, снова и снова, на службе и в отношениях — замкнутый круг, никакого деления. Что сегодня? Неудачный доклад, приветливый адъютант, «заведи хорошие отношения с Канарисом» — «вы с Канарисом слишком близки». Зазвенело в ушах — шум греющихся ламп. — Мне интересно: сколько тебе было, когда он начал тебя трахать. Десять? Тринадцать? Пятнадцать? Кто? Ревность, ревность, ревность — это была ревность. Глупость какая. Вальтер девственности лишился в семнадцать, и тот его любимый друг погиб в Польше, в начале войны: он был танкистом, командиром экипажа. Сердце загрохотало под горлом мотором Мерседеса, и лицо его в зеркале отразилось слезливым, капризным — накатило, чёрт знает что. Гейдрих требовал верности — это аксиома, приказ — подчинение, точка. Вальтер запрещал женщинам прикосновения и тесного общения с мужчинами опасался, не водил к себе гостей и почти не ездил с друзьями на охоту. — Покрутись. Вальтер повернулся к нему спиной, но не стал красоваться — Гейдрих плевал на красоту его тела, ему бы провести инспекцию невидимых следов. В Праге он потерял свой вездесущий контроль над ним. И теперь отыгрывался с изящной жестокостью — лютовал, восстанавливал сам себя в правах и собирался метить-перемечивать территорию: всё боялся, что Вальтер смотрит на мужчин — зря, после него уже не хотелось. — Лицом ко мне! Я не сказал тебе повернуться спиной, я сказал покрутиться! Почему меня тянет на каких-то тупых шлюх? Самокритично. Жаль, как жаль, что Вальтер вляпался: Гиммлер не позволил бы ему уйти в отставку или перевестись подальше, на восток — а ему так захотелось посмотреть, что Гейдрих стал бы делать, какую замену нашёл бы. — А папочка знает, Вальтер? — О чём, Рейнхард, я не понимаю… Дерзил — нарывался, дразнил. Гейдрих ненавидел слёзы — и Вальтер не плакал, но сутулился и говорил тихо, покорно, и в глаза больше не смотрел, считал ровные квадраты паркета: тёмный, светлый, тёмный, светлый — пальцы на ногах посинели от холода. Ломаться он научился у Лины, по имени звать — тоже, обязательно мягко и ласково. Милая Лина по лицу не получала. С ней Вальтер давно уже не спал. Тоже. — На колени! И смотри на меня. Лучше сразу на спину и раздвинуть ноги — но Вальтер исполнил, не в первый раз. Гейдриху нравилось, высокомерно нравилось: он игрался с добычей, улыбался и облизывался, в глазах у него — пустота, ни эмоций, ни страсти, вместо них — жест пальцев. Подойти, подползти… — Быстрее! Гейдриха заводила жестокость. У Вальтера от неё три дня болело горло и саднили колени, но он полз ей навстречу — безропотно, офицерской чести ему не досталось, право выбора надо было использовать в тридцать третьем и бежать от СС подальше. А сейчас — стало поздно дёргаться, оставалось ползти, стоять на коленях, смотреть снизу вверх. Он почувствовал под ладонью металл — железный крест, и шероховатую шерсть мундира, и свою мужественность — всё у ног Гейдриха, под начищенным сапогом, и сам Вальтер был здесь. Слепо гладил петличную ленту и понимал, что звания его, должности, покровительство Гиммлера — ничто, Гейдрих его всего растоптал бы так же, как этот отглаженный китель и крест. Он схватил его за волосы, щекой — к бедру, как же горела кожа. — Меня тянет на шлюх, да, а тебя — на стариков? Канарис, де Кринис, кто ещё? Де Кринис. Де Кринис приглашал Вальтера на охоту и готовил рагу из дичи, разминал вечно затёкшие из-за работы плечи и никогда в жизни не смотрел на него с сексуальным интересом, — а Гейдрих представлял, как они трахаются. — Де Кринис для меня — второй отец, не впутывайте его. В этих отношениях Вальтера не спас бы и ошейник с цепью, и поездка на охоту с мужчиной, менявшим ему когда-то пелёнки — это повод для ярой ревности. Casus belli — и вот война, вместо Гаагских конвенций — параграф 175, дипломатией занимался Риббентроп, а не РСХА. — На столе нам будет удобнее, да? Вальтеру будет больнее. Гейдрих схватил его, сжал запястье и заставил подняться, потащил — жалобно щёлкнул сустав, что ныл по вечерам всю неделю, каблуки застучали раз-два, раз-два, не в такт, спешно: кончилась слабенькая выдержка, посыпался фасад горделивого ревнивца — желание трахаться перевесило. Спектакль этот они сыграли, чтобы Гейдрих смог опровергнуть надуманные подозрения, у них — извечная презумпция виновности. И мелочный, глупый страх. Угрозы — пустые, из года в год одинаковые, и Вальтер вёлся на них по привычке, поддерживал иллюзию контроля и спасал себя, понимал его: Лина под подол пускала многих, но развестись с ней значило расписаться в невозможности удовлетворить собственную жену, берлинские проститутки привязанностью не страдали, — а Вальтер хвостом перед офицерами не вертел, и злобы за это получал побольше Лины. Он был всем тем, что у Гейдриха не получилось построить с другими: с женой, с коллегами, с друзьями — он был преданным и верным. Зря. — Прекрати упираться! Но догадался Вальтер поздно: убежать уже не получилось бы. Дерзить — пожалуйста. Уйти? Подвалы гестапо вмещали сотни узников, а надзиратели молчали трусливыми рыбами о чём угодно — за лишние сто марок, символическая плата. Гейдрих дёрнул его, толкнул вперёд себя, в кабинет — Вальтер не удержался и упал, и бедром ударился так, что резкая вспышка боли растянулась по всей ноге, и стоило всё-таки пококетничать перед зеркалом. — Я тебя и на полу возьму. Гейдрих опустился к нему, сам встал на колени, и холодные пальцы липко прошлись по коже: живот, бока, ниже — конечно ниже, и Вальтер давно приучил его носить с собой мазь, вязкую и сладко пахнущую травами. Секс их был однообразным, скучным и кончался быстро. Гейдрих навалился на него, прижал к себе поближе и втиснулся внутрь, и Вальтер лучше ласки знал, как нижний луч железного креста туповатой гранью царапал под ключицей, как безвкусная бижутерия Геринга крылом орла впивалась в грудь, как противно щекотал силуэт лошади — по нотам, по кругу, столько лет. И гортанное, глухое сопение на ухо с каждым рваным толчком становилось громче, и чем ближе он был к оргазму, тем сильнее впивались в плечо зубы — Гейдрих кусался, всегда кусался, он тупыми зубами рвал Вальтеру кожу — левым клыком, снова и снова, вокруг оставлял фиолетово-чёрный синяк. Потолок — точки, одна-вторая-третья, и никаких углов: овальная комната, — и лопатками Вальтер елозил по паркету, кожа скрипела, горела, и гипсовые лица лепнины пялились на него пустыми глазницами в ответ — с осуждением, пока Гейдрих кончал. — Надоел. Тоже. Он кончил и поднялся — Вальтер не смотрел на него и всё равно в деталях знал, как лежали его волосы, как блестели глаза, как покраснели щёки и немного — переносица, выше горбинки. Что-то ненормальное. — Отправьте меня на фронт. — Гиммлер не позволит.