Не портить

Вальтер никогда его не стеснялся. Бессовестный мальчишка — он раздевался, гнулся, подставлялся — всегда, соблазнял с задором, и сейчас сидел перед Вильгельмом, нагой и развратно-нежный, и тёплый свет пузатых ламп золотил его бледную кожу, и на скучных белых простынях он весь лоснился тихой, наигранной невинностью — это лучшее его оружие, во всей красе. Поломанное. Синяки, ужасные, грубые синяки — надругательство, порок, мерзость, они Вальтеру не шли, их не должно было быть. — Зачем он так? Зачем ты ему разрешаешь? Вальтер потянулся за пачкой сигарет, чиркнул зажигалкой — пламя подобралось близко к пушистым ресницам, — и затянулся, выдохнул носом — посмотрел на Вильгельма, как на глупого ребёнка. Беззлобно, но с жалостью к скудному детскому уму. Аккуратные линии его тела пестрели пятнами: синими, жёлтыми, бордовыми — плоскими и припухшими, старыми и совсем-совсем свежими, они выделялись следами зубов и рябыми царапинами, сбивались в странные формы, спускались от груди к рёбрам, и — Вильгельм не смог посмотреть ниже, не решился. Болезненное всё, какое-то жестокое. Каждую неделю он видел это месиво и привыкнуть не мог — уже полгода, из раза в раз. Хуже, ярче. Он хотел прикоснуться, тронуть самый большой укус — осёкся, испугался надавить, и нервная дрожь сковала всё тело: затрясло руки, онемели пальцы. Вопросы остались риторическими, а Вальтер улыбнулся, погладил сам себя по шее и облизнул между затяжками тонкие губы, — и курил он медленно, дым выдыхал кучным облачком — кокетничал, и ссадины ему совсем не мешались. Страшно. Вильгельм мучился, пытался избавиться от свербящего непонимания, читал, размышлял — мимо, почему насилие приносит Рейнхарду удовольствие? Почему ему нравятся синяки на любимом, желанном теле? Голова тяжелела — он разваливался, беспомощность давила и размазывала: из него не вышел бы защитник и спаситель, при нём не было ни уважения, ни власти. Горько — как от полынной настойки, и сигаретный дым забивался в нос, душил, щипал. — Вы чего? Не плачьте. Вильгельм не почувствовал слёз, но в глазах помутнело, улыбка Вальтера стала грустной — он оставил сигарету в пепельнице и коснулся его лица ласковыми руками, погладил — обнял, уложил мокрой щекой на искусанное плечо, и его тонкое тело пахло вблизи ветиверовым одеколоном, сухим и настойчивым. Стыд какой: он, избитый и запуганный, массировал Вильгельму затылок, прижимал к себе — успокаивал, жалел, защищал. — Поцелуйте меня, пожалуйста. Вдох — он этого ждал. Нет, нет, нет, пожалуйста. Надоедливые мошки в голове загудели-забились, и накрыла знакомая безмолвная истерика — всегда одинаковая, и Вильгельма их близость изнутри сжигала, от сердца до мозга, жрала ненавистью так, что скоро и костей не осталось бы: он, старик, испортил мальчишку на четверть века его моложе, поддался ему, проиграл. Воспринимал его сыном — никогда не мог отказать в любовном, интимном. — Давайте. Вильгельм зажмурился и поцеловал его в щёку — клюнул, пузырь стыда в груди раздулся ещё сильнее. Поганый трус, извращенец — не удовлетворял и не отказывал. Ломал мальчишку — и ломался, а ведь получал удовольствие, и аккуратная фигурка иногда во снах ему снилась. Чем же он лучше Рейнхарда? — Не так, я не этого хочу. Вальтер рассмеялся — а потом заёрзал, чуть развёл ноги, и грубую ладонь Вильгельма уложил на своё мягкое, тёплое бедро — наказывал и толкал, чтобы интимнее и острее. Мучение, какое мучение. Вильгельм хотел отвести руку — не решился, сидел безвольной плюшевой зверушкой и не двигался, чтобы онеметь — не чувствовать, не портить дальше: он столько раз стоял перед зеркалом и клялся прекратить, и столько раз нарушал эту клятву. — Посмотрите на меня, ну же. Вильгельм научился не замечать эту бесстыжую наготу. Научился — открыл глаза, опять смотрел, внимательно и жадно: под его ладонью тоже были синяки, и на животе, и на боках — везде. — Кроме вас мне не у кого просить нежности. — Ох, милый… Дыхание сбилось — у Вильгельма закололо сердце. А Вальтер казался таким слабым, очаровательным и недолюбленным, и эти шрамы — смелая юношеская глупость — от холода совсем побелели, и его большие светлые глаза сделались плаксивыми: специально, специально, специально, он так заставлял и продавливал, всегда одинаково. Издевался — знал, куда и на что давить. Не можешь защитить, старик — извиняйся, ласкай, зацеловывай синяки, исправляй боль нежностью. Вильгельм целовал его с противной мыслью — «по-взрослому», нигилистичный подростковый расчёт сработал, слепое упорство дало плоды, между ними — ничего, тело к телу, ворох старческих сожалений. Цветение и увядание. Вальтер красивый, молодой, откровенный — всё при нём. Вильгельм видел ухоженные ладони и резкий угол плеча, и плавный изгиб бедра, и острые, мокнущие колени, и густую линию волос от пупка — ниже, и ровную круглую родинку в паху, и синяки эти пошлые, вызывающие и ревностные — всё видел. Вальтер хотел, чтобы он видел. — Мальчик мой. Никогда для него мальчиком не был и ласки хотел взрослой. — Вы же будете нежным?