Шрамы, которые мы выбрали

Телефон завибрировал в первый раз в 6:42. Нацуки не спала. Она лежала на спине, уставившись в потрескавшийся потолок своей комнаты, и считала удары собственного сердца. Раз. Два. Три. Сорок семь. Восемьдесят один. Пока не собьёшься — жива. Второй звонок — 6:45. Будильник, который она забыла отключить на выходные. Суббота. Суббота — это хуже, чем понедельник. В понедельник утром отец уходит на работу рано, и шанс пересечься с ним трезвым стремится к нулю. В субботу он «отдыхает». Это значит — с вечера пятницы бухло, к утру субботы — либо похмельный ад и злоба на весь мир, либо он уже наливает новую порцию, чтобы «поправить здоровье». Нацуки прислушалась. В доме было тихо. Слишком тихо. Иногда тишина страшнее грохота. Грохот — это предсказуемо. Сначала звук разбитой бутылки, потом мат, потом тяжелые шаги к её двери. А тишина... Тишина может значить, что он просто вырубился в коридоре. Или что он уже ушёл за добавкой. Или что он сидит на кухне и молча смотрит в стену, и это самое опасное состояние, потому что ты никогда не знаешь, что у него в голове. Она села на кровати. Старые пружины жалобно скрипнули, и Нацуки замерла, будто этот звук мог её выдать. Глупо. Она здесь живёт, технически. Но привычка — вторая натура. Тело ломило. Спина, левое плечо, ребра — привычный набор. Она покрутила плечом, поморщилась. Вчера он толкнул её на тумбочку, когда она попыталась пройти мимо него в ванную. Не специально. Просто «рука подвернулась». Он так всегда говорит. «Рука подвернулась». «Сама упала». «Не доводи отца». Нацуки встала, стараясь ступать бесшумно. На полу — её школьная форма, скомканная, воняет потом и ещё чем-то кислым. Она подняла её, понюхала и скривилась. Придется стирать. Когда она в последний раз ходила в прачечную? Надо найти мелочь, хотя бы на одну стирку. Телефон снова завибрировал. Третье уведомление за утро. Она глянула на экран — групповой чат литературного клуба. Моника, как обычно, заливалась соловьем: «Всем доброе утро! Надеюсь, вы прекрасно выспались и готовы к новому дню! Сегодня чудесная погода, отличный день, чтобы почитать что-нибудь вдохновляющее!» Нацуки выругалась вслух. — Заткнись. - прошептала она экрану, но палец сам потянулся заблокировать уведомления. Выспалась. Как же. Она бы отдала всё, чтобы хоть раз проснуться не от того, что сердце колотится где-то в горле от малейшего шороха, а просто... от солнечного света. Или от того, что выспалась. Или чтобы её разбудил чей-то голос, нормальный, не мат. В животе заурчало. Она вчера не ужинала. В холодильнике, если повезёт, остался кусок хлеба. Если не повезёт — хлеб покрылся плесенью, а отец сожрал все запасы под водку. Нацуки натянула растянутую майку поверх футболки, в которой спала, и, глубоко вздохнув, открыла дверь в коридор. Запах ударил в нос сразу. Перегар, дешёвый табак и что-то сладковато-тошнотворное — дезодорант, которым отец пытался замаскировать перегар, но получилась гремучая смесь. Он сидел на кухне. Нацуки увидела его силуэт через проём. Он сидел за столом, ссутулившись, в одной майке-алкоголичке, и тупо смотрел в стену. Перед ним стояла початая бутылка пива. Утреннее пиво — это плохой знак. Это значит, что вечером он уже не просто бухой, а в стельку. Она замерла. Может, проскочить в ванную, закрыться, а потом свалить из дома? Можно потусоваться в парке до вечера. Или в библиотеке. В библиотеке тепло и бесплатно. — Че встала? Голос хриплый, простуженный. Он даже не повернулся. — В ванную иду. - ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Иди. Нацуки шагнула. Потом ещё шаг. Она почти проскочила мимо дверного проёма кухни, когда он заговорил снова: — Денег дай. Она остановилась. Внутри всё сжалось в тугой узел. — У меня нет.. — Врёшь. Он резко повернулся. Лицо опухшее, глаза красные, щетина торчит клочьями. Красивый когда-то мужик, мать его, теперь похож на опустившегося бомжа. Нацуки сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. — Правда нет. Только на проезд. — На проезд она оставляет. - усмехнулся он и сплюнул на пол. — А отец пусть с голодухи подыхает? Дай сюда. Он встал. Нацуки отступила на шаг. Он шагнул к ней. — Я сказал, дай сюда. — Пап, правда нет... Удар был быстрым и привычным. Пощёчина, от которой голова мотнулась в сторону. Не больно, скорее обидно до скрежета зубов. — Не ври мне, сука. Ты где шляешься целыми днями? В этом вашем клубе для долбоёбов? Трахаться не с кем, решила книжки почитать? Нашла себе таких же уродов? Он схватил её за плечо, пальцы впились в синяк, который она заработала вчера. Нацуки зашипела от боли, попыталась вырваться, но он держал крепко. — Пусти! — Деньги дай, тогда пущу. Он полез рукой в карман её шорт. Нацуки дёрнулась, заехала локтем ему куда-то в грудь. Он охнул, но не отпустил, а размахнулся для нового удара. — Тварь! Бить отца?! — Ты мне не отец! - выкрикнула она, и в этот момент его кулак влетел ей в скулу. В глазах потемнело. На мгновение. Звук удара — мокрый, глухой. Она покачнулась, но не упала, вцепилась в стену. Во рту стало солоно. Он тяжело дышал, глядя на неё. Потом вытер руку о майку и сел обратно. — Вали отсюда, - буркнул он. — Чтоб глаза мои тебя не видели. Шалава. Нацуки, не чувствуя ног, влетела в ванную, захлопнула дверь и повернула хлипкий шпингалет. Сердце колотилось где-то в горле. Руки тряслись. Она подошла к зеркалу. Из разбитой губы сочилась кровь, размазываясь по подбородку. Скула уже начинала краснеть, завтра будет синяк. Красота. Нацуки включила воду. Ледяная. Она подставила руки под струю, потом зачерпнула и прижала ладони к лицу. Холод отрезвлял. Нужно было умыться, замазать, сделать вид, что ничего не случилось. Она посмотрела на себя в зеркало. На мокрое лицо, на слипшиеся волосы, на затравленный взгляд. — Дрянь, - прошептала она своему отражению. — Тряпка. Почему ты ему не врежешь? Почему ты просто не убьёшь его, пока он спит? Ответа не было. Она знала ответ. Потому что после этого ничего не изменится. Потому что она боится. Потому что она такая же, как он — злая, сломанная и никому не нужная. Она умылась, кое-как промокнула губу туалетной бумагой. Кровь не останавливалась. Плевать. Выйдет на улицу, засохнет сама. Когда она вышла из ванной, в коридоре было пусто. Отец, видимо, уполз обратно на кухню догоняться. Нацуки на цыпочках прошмыгнула в свою комнату, схватила рюкзак, запихала туда первую попавшуюся кофту, телефон, зарядку. Проверила тайник под матрасом — несколько смятых купюр, которые она откладывала с обедов в школе, были на месте. Она сунула их в карман. Уйти. Просто уйти. Она вылезла через окно. Не потому что дверь была заперта — чёрта с два, он бы не заметил, если бы она вышла в дверь. Просто так было привычнее. Окно на первом этаже, старая привычка с детства, когда она убегала от его пьяных друзей. Улица встретила её серым небом и противной моросью. Нацуки шла быстро, почти бежала, пока дом не скрылся за поворотом. Только тогда она позволила себе выдохнуть. И тут же почувствовала, как от адреналина подкатывает тошнота. Прислонилась к стене какого-то магазина, сглотнула. В кармане завибрировал телефон. Моника. Личное сообщение. «Нацуки, ты в порядке? Ты не отвечаешь в чате. Не хочешь прогуляться? Можем сегодня собраться в парке. Я подумала, можно почитать на свежем воздухе, погода вроде налаживается! Осталось только дождаться ответа от Сайори.» Нацуки вытерла губу тыльной стороной ладони. Посмотрела на кровь. «Какая нахуй погода, Моника. Иди ты со своей погодой» Она стёрла сообщение, не отправив. Зачем срываться на Монику? Моника просто... Моника. Слишком правильная. Слишком добрая. Слишком живая в своей дурацкой радости. Пальцы замерли над экраном. Она подумала о клубе. О библиотеке. О тихом голосе, который поправляет её, когда она неправильно ставит ударение в хайку. О длинных пальцах, перелистывающих страницы. О глазах, которые смотрят куда-то внутрь себя, а не на неё. Юри. Нацуки сама не заметила, как ноги понесли её в сторону парка. Не потому что она хотела видеть Монику или кого-то ещё. Просто там была скамейка. Там было тихо. Там можно было посидеть и подождать, пока перестанет трясти. В парке было пусто. Скамейка под старым фонарём — мокрая, но Нацуки плевать. Она села, скинула рюкзак на землю и уставилась в одну точку. Губа саднила. Скула горела. Внутри было пусто и холодно. Она не знала, сколько просидела так. Минут десять. Может, полчаса. Телефон пиликнул ещё пару раз, но она не смотрела. А потом раздались шаги. Нацуки подняла голову. По дорожке, не спеша, с книгой в руках, шла Юри. Она была в своём обычном кардигане, с идеально расчёсанными волосами, и, кажется, даже не замечала мороси. Она смотрела под ноги, что-то шептала — видимо, читала вслух. Нацуки замерла. Сердце снова заколотилось, но уже по-другому. Не от страха. От злости. От стыда. От того, что Юри увидит её такой. Юри подняла глаза. Их взгляды встретились. Юри остановилась. Она смотрела на Нацуки. На её разбитую губу. На начинающий расползаться синяк. На её сжатые кулаки. В лице Юри ничего не изменилось. Ни жалости. Ни удивления. Ни вопросов. Она просто смотрела. А потом она подошла ближе. Села на край скамейки, на мокрое дерево, рядом с Нацуки. Не спрашивая разрешения. И молча уставилась в свою книгу. Нацуки сидела, боясь дышать. — Чего тебе? - выдавила она наконец, голос сорвался в хрип. Юри, не поднимая глаз, тихо ответила: — Ничего. Я просто посижу. — Свободных скамеек дохуя. — Да. И всё. Никаких «что случилось?», никаких «ты плачешь?». Просто тишина. Нацуки почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Она ненавидела это. Ненавидела эту тишину. Ненавидела Юри за то, что она просто сидит рядом и ничего не говорит. Ненавидела себя за то, что ей это... нужно. — Ты... - начала она и осеклась. Юри медленно подняла на неё взгляд. Тёмные, спокойные глаза. — Что? — Ничего. Читай давай. Юри кивнула и снова уткнулась в книгу. А Нацуки вдруг заметила, что рукав кардигана Юри слегка задрался, и на запястье, там, где должна быть чистая кожа, виднеется край белого бинта. Она сглотнула.