Моя личная муза

Юн Чон У.

Я безумно старался над своим внешним видом. Купался больше часа, чтобы выглядеть подобно звезде в небе, что светится чистотой. Душился одеколоном, что Мун Чжо так любит. Сегодня для меня был особенный день. Обдумав все, я решил, что достаточно этой неизвестности в чувствах. Я хотел признаться ему в любви. Хотел отпустить себя, сломать эти границы между нами. Но именно в тот вечер, когда я так волновался, когда старался, когда ждал, чтобы он пришел, Со написал сообщение, которое было похоже на насмешку судьбы. «Прости, но по личным причинам ни сегодня, ни завтра я не смогу прийти к тебе» Сосо Муна Чжоклажан, 17:20 И, несмотря на все попытки интеллектуализировать, первой мыслью выбежало: «Ты снова лишний. Ты - не приоритет, а вариант». Следом, обработанное совестью, выплеснулось: «Может, что-то случилось? Спроси». Но при столкновении обоих суждений неизбежно пришло «Он не рассказал сам. Он оставил тебе только оправдание, что есть какие-то личные обстоятельства. Может, и правда что-то случилось. А, может, он просто целуется с кем-то другим. Ты хочешь знать правду и травмировать себя? Тогда вперед. Только тебе же будет больнее». Нахмурившись и сев на постель с открытым чатом, я переборол свой страх, написав: «Что-то случилось? Я могу помочь?» Лапуля, 17:25 Но он не заходил в сеть. Не читал, не отвечал. А для меня каждое мгновение тянулось беспросветной вечностью. Как будто если он не ответит сейчас, то мы не поговорим уже никогда. «Если что, я рядом. Ты можешь мне рассказать все, как есть. Я с тобой» Лапуля, 18:00 Прошел еще час. И еще. А я все сидел в этом приложении, постоянно проверял чат и ждал ответа. Но он не приходил. Словно все, что было между нами, резко начало казаться сном. Выдумкой. Может, я и правда придумал себе, что все взаимно. Может, Мун Чжо заботился обо мне только как о друге, не флиртовал, а только шутил. Может, все, что было между нами, на самом деле никогда не переходило тех рамок, что передвинулись в моей голове? Может, я все придумал? Может, на деле он с кем-то другим? Ведь он ничего не обещал. Ни в чем не признавался. Ни о чем не просил. А сейчас пропал так резко, словно я и впрямь никто в его жизни. И даже если случилось что-то серьезное, почему он решает это в одиночку? Почему никогда не рассказывал мне о своих проблемах подробно? Почему я вечно открываю свои уязвимости, как последний придурок, и в итоге остаюсь ни с чем? Потому что я не идеальный. Я не заслужил, чтобы меня терпели всегда. Он ведь и так достаточно долго прощал мне все. Наверное, я ему надоел? Может, нужно время? Или он ушел навсегда? От этой мысли внутри все сжалось в морской узел. Мне стало физически плохо продолжать ждать, сидя в этой тишине. Каждая секунда стала все более удушающей, а страх больше никогда не получить ответа исполосовывал горло новыми порезами. Тогда я осознал, что больше не могу оставаться дома. Оделся легко, хотя на улице и осень. Наверное, замерзну, но сейчас это неважно, потому что внутри холоднее, чем снаружи. Без него мне всегда будет холодно. Потому что даже если все, что было между нами, мой сон, то я все равно его люблю и не могу забыть так просто, по щелчку пальцев. Выйдя наружу, я практически сразу ощутил дуновение раздраженного появлению вечерних жителей на улице ветра. Пошел сам не знаю куда. Ноги просто шли. Лишь бы что-то делать, а не думать. Где-то вдалеке пробегала и подгавкивала собака. Под ногами хрустела поаллевшая листва. А в сердце все высыхало временем. Каменело и ломалось. Мне было страшно. Я хотел найти на этой улице Мун Чжо. Может, и целующегося с кем-то другим. Но хотя бы живого и без проблем. Это было бы лучше, потому что свою боль пережить гораздо проще, чем разрываться между мыслями о том, что он где-то там в одиночестве справляется, и между тем, что он просто мог устать от меня. Знание правды. Известность событий. У меня не было ничего из этого, кроме сухой фразы «по личным причинам». Как будто писал справку или записку долбаному директору в школе или министру, а не парню, с которым шутил про палку в синяках, и не тому, с кем целовался в кабинке колеса обозрения. Совсем замерзнув, я зашел в то самое кафе «Сладкий рай». Сел за столик по инерции. Даже если формально и закажу что-то, то есть не стану - кусок в горло не лезет. Мне просто нужно согреться. Побыть где-то, где я одинок, но все равно не один. Где-то, где нет этой бесконечной тьмы. Где есть хотя бы память о том, как он был рядом, сидел напротив, шутил, ревновал (или, может, мне и это показалось). Я уставился в окно, за которым все стремительно темнело, как и внутри меня. В голове все горел вопрос: где же ты, что с тобой? Почему ты всегда уходишь, когда тебе нужна помощь? Почему не позволяешь быть рядом с тобой? Почему мне так больно от того, что я не могу сейчас обнять тебя? Я зависим или просто переживаю? Я схожу с ума? Мои чувства - это слишком много любви, страха или просто привычки? Я привык, что ты рядом, или я просто хочу, чтобы с тобой все было в порядке? Что со мной не так? Почему мне так больно, как будто я потерял часть себя? От наплыва мыслей меня отвлек подошедший официант. Не Барсик. Не девушка. Кто-то другой, кого я не видел раньше. С невыспанным лицом, глазами, полными усталости, черными волосами. Худой и высокий. Подойдя ко мне, он спросил: — Вы будете что-нибудь заказывать? Коротко, спокойно, ненавязчиво. От него повеяло аурой кого-то совершенно противоположного тому же Барсику. Кто-то уставший, но молчащий об этом, замкнутый и холодный. Что он вообще забыл в социальной работе? — Здравствуйте. Да. Мне, пожалуйста, порция «Критического совершенства». — Подождите, сейчас… в блокнот… запишу, — парень хотел было достать блокнот и записать туда мой заказ, но покачнулся. Как я догадался, у него закружилась голова. В эту секунду сзади него оказался тот самый «Барсик» и недовольно посмотрел. — Сок Хëн, ты качаешься хуже пьяницы. Разгильдяй, как ты вообще можешь быть моим братом? Даже заказ принять не можешь! — я впервые видел сего обычно максимально дружелюбного человека в злом расположении духа. И что-то внутри меня ëкнуло, напоминая о фразе сестры «Ты даже не можешь организовать себя. Я что, виновата в том, что ты ошибаешься?» Да, мы помирились с ней. Да, все ошибаются, я не держу зла. Но до чего же знакомой мне показалась конструкция отношений, возникшая между ними. — Прости, просто я не спал всю ночь. Мне дали ночную смену, а потом еще и дневную… — Не оправдывайся. Ты должен работать идеально. А вместо этого на каждом шагу ошибаешься. За что тебе зарплату платят? Уйди с глаз моих, сам все сделаю, раз надеяться не на кого. И вдруг я ощущаю, как внутри поднимается магма агрессии. Я уже не могу сидеть на месте и только наблюдать, а потому выдаю: — Господин Кан Сок Юн, не могли бы вы заткнуть свой рот, пожалуйста? Это не просьба. Это приказ, который я выдаю холодно и буднично, словно спросить у знакомого, как у него дела. Тот замирает на мгновение от удивления и пялится на меня, а уже спустя минуту выдает: — Что, простите? — Это ваш брат, а не случайный прохожий. И даже будь это случайный прохожий - он все еще человек. Хватит обесценивать чужие чувства. Ведь ваша наигранная доброта перед клиентами не делает вас лучше, если вы искренне жестоки перед теми, кто вас любит. Не принимая чужие оправдания состояния, знайте, что тогда и вашим словам нет оправдания. Что хуже: никогда не быть поддержкой для близких, но максимально идеально работать, или трудиться в две смены, пусть и неидеально, но ни в чем не обвинять близкого? Он весь шатается, у него головокружение. Если ваш брат упадет в обморок, если у него что-то с организмом, если это не просто истощение, если вы его потеряете, если станет поздно мириться, как вы будете жить дальше? Не знаете? Тогда не нужно обесценивать чужие чувства. Дайте ему отдых, замените его, но не упрекайте, потому что все мы неидеальны и совершаем ошибки. И вы, каждый раз обвиняя его, тоже совершаете непоправимый проступок. Тогда в чем измеряется ваше понятие идеальности? В подчинении? А жива ли там братская любовь? Да, я не знаю ваших отношений глубоко, да и даже говорить эти слова абсурдно, но, господин Кан Сок Юн, услышьте меня. Потому что я помню, как вы несколько раз подряд пресмыкались тут передо мной. И помню, как дали своему брату грубую пощечину словами. Я не мог это не прокомментировать. Извиняться не буду, потому что сказал правду. Несколько минут после этого оба парня застыли в молчании. Барсик не знал, куда деть глаза, сжимал и разжимал кулаки, прикусывал губу, словно боролся с нарастающими гневом, обидой и стыдом. Его брат же просто стоял позади, уставившись на меня так удивленно, будто впервые за всю жизнь узнал, что он может быть слабым, может ошибаться и еле стоять на ногах, и это правда ненормально, об этом действительно стоит позаботиться. Я же чувствовал в эту секунду только внутреннее облегчение вперемешку с пустотой. Я сделал нестерпимо мало того, что хочу, но пусть хотя бы кто-то в этом мире будет счастливее жить, чем я тогда или сейчас. Я не могу помочь Со сейчас. Не могу быть рядом, потому что он сам отгородился. Но я могу помочь тем людям, которые сами оказались рядом. Мне не нужно тянуться к ним. Не нужно рисковать собой, двигаясь по разрушенному мосту и обрекая себя на пропасть. Они просто здесь. Значит, они здесь для чего-то. Для меня. Для того, чтобы я что-то понял этим вечером. Хотя бы то, что я больше не хочу мириться с адом, что люди создают друг для друга, при этом наверняка любя, но просто так до безумия уставше, что уже нет сил заботиться. Они видят в чужой слабости себя и ненавидят это. Не видят своих любимых людей в этой слабости и разрушают что себя, что других. А потом вдруг стоят так шокированно, когда узнают от другого вполне очевидное. Если бы моей сестре кто-то сказал бы так же еще давно, может, все стало бы проще? Или наоборот ухудшилось бы? Как это повлияло бы? Я не знаю, но надеюсь, что даже если мне не удалось достучаться до Сок Юна, то удастся подарить другому доказательство о том, что он важен. Не потому что идеален, а потому что есть. Не отвечая мне, но повернувшись на брата, Сок Юн хрипло и как-то холодно, словно хотел в чем-то обвинить того, но не мог, сказал: — Если ты запомнил заказ, который тебе сделали, принеси его. Потом можешь отдохнуть. Но я предупрежу руководство, потому что работать за двоих, чтобы ты получил заработанное мной, считаю несправедливостью. А дальше он быстро ушел, оставляя парня одного. Но эти слова резали по ушам. Словно я обнажил какую-то старую травму их семьи и заставил Сок Юна ненавидеть брата еще больше. Или это просто стыд? Но в любом случае меня обрадовало то, что Сок Хëн таки отдохнет. Не знаю почему, но мне действительно захотелось его поддержать. Когда парень собирался уходить, я остановил его фразой: — Не приносите заказ, господин Сок Хëн. Я даю вам деньги просто так. Не хочу тортиков. Просто посидите и отдохните. Вы итак переработали. Обернувшись на меня обратно и смотря на бумажные купюры, брюнет снова замер. Однако через секунд десять ответил как-то растерянно: — Зачем вы это делаете? — А людям нужны причины, чтобы быть людьми? Вопрос повис комком тепла и шока одновременно. Для меня мои действия были желанием помочь, для него - необоснованной заботой от незнакомца. И я прекрасно понимал, что вряд ли мне доверятся. Но не мог иначе. Да и не хотел, потому что пока можно что-то изменить, нельзя избегать таких моментов. Сглотнув и будто что-то в своей голове решив, он спросил: — Могу я присесть к вам? Уж очень мне интересна ваша… философия жизни. Усмехнувшись фразе «философия жизни» и почувствовав себя великим профессором, я ответил: — Разумеется, можете. Рад, что заинтересовал. Если стану полезен, осчастливлюсь вдвойне. Кивнув мне, Сок Хëн спокойно подошел и сел напротив. Первым между нами стал не диалог. Взгляды. Словно мы открыли дверцы в бездну друг к другу. — Спасибо за то, что заступились. Мой брат бывает груб, но, поверьте, у него есть причины. Меня есть, за что не любить. Да и он итак трудится больше меня. Вечно уставший. Моя усталость заметнее, потому что я ее не скрываю, а его трансформируется в злость. Но… насчет денег. Отдайте их ему. Я не хочу зарабатывать на чьей-то жалости. А он очень много трудится, поэтому заслужил поддержку. Так будет правильнее. — Ты считаешь, что не заслужил денег так же, как твой брат? Может, он и трудится, но я вижу, что ты тоже не лентяй. Людей можно понять, но оправдывать поступки нет смысла. И не нужно быть требовательным к себе, но лояльным к другим. Это ловушка, созданная обществом. Ненавидь себя за каждый проступок и принимай как должное чужие. Ты говоришь о справедливости, но справедливо ли обесценивать себя, ставя на пьедестал другого? Почему бы не разделить эти деньги на вас двоих, ведь и ты, и он трудятся? — почти мгновенно я ответил на его слова, потому что во мне проснулась общительная персона, из которой слова выливались, как мысли писателя на бумагу. Прикусив губу и отведя взгляд, он выдохнул как-то тяжело. А потом ответил: — Родители всегда заставляли Сок Юна трудиться. Без остановки. Потому что им казалось, что он ничего не добьется в этой жизни. С учебой туго, с отношениями - тоже. Он даже не дружил ни с кем, потому что являлся социально тревожным человеком. А я был другим. Образцом идеала. Я не люблю то, как нас поставили родители друг перед другом. Не хочу быть в его глазах соперником или тем, кто всегда лучше. Но он закономерно ненавидит меня, потому что мне не пришлось проходить через то, что прошел он. Я понимаю его ненависть. И потому я чувствую себя виноватым. Потому что я образец, но ничем не лучше. Потому что меня всегда завышают, но я не оправдываю ожиданий. Потому что люди порой слишком несправедливы в своих сравнениях и начинают классифицировать, кто лучше, а кто хуже… — парень устало вздохнул вновь, все еще смотря мне в глаза и не отводя их. Казалось, что он даже не моргал. Так сильно был сосредоточен на своем желании выговориться незнакомцу, тому, кого не знает и кто вряд ли осудит его с учетом уже произошедшего. — А я не захотел учиться в приличном вузе. Специально все бросил и пришел к нему. Решил устроиться здесь, помогать, встать на его место. Потому что устал от всей этой борьбы, чтобы кому-то что-то доказать. Родители были в бешенстве, но хоть тогда я почувствовал, что они сняли меня с долбаного пьедестала. Однако отношения между людьми стремительно не меняются. Сок Юн помнит, сколько лет мы были порознь. У него есть причины сейчас обращаться со мной, как с врагом. Но, несмотря на это знание, я все равно благодарен. Потому что мне необходим отдых. Я не привык к такому жесткому режиму, который здесь есть. Поэтому еще раз спасибо вам… Думаю, вы и сами пришли сюда не самым счастливым. Выглядели задумчивым. Если хотите выговориться, я могу послушать. Хоть мы и не знакомы, но не нужна причина, чтобы быть человеком, как вы верно подметили. И в эту секунду что-то внутри меня замерло. Зажалось стыдливо в уголке с вопросом «Так ли это важно, чтобы расстраивать тебя? Тебе своих проблем мало, человек?» В этот момент я понял, почему Мун Чжо отдалился, когда что-то случилось. Я словно мгновенно прозрел в этом чувстве, от чего стало больнее. Это не недоверие. Это страх за то, что будет с другим. Страх обрушить на него больше, чем он выдержит. Нежелание боли. Вера, что это не настолько важно, чтобы распространять, что ты справишься сам, даже если это очень тяжело. Мое лицо побледнело. Сердце заболело сильнее. Почему ты заботишься обо мне даже тогда, когда должен спасать себя? Почему тогда, когда нам больнее всего, мы думаем о чувствах других столь остро? Верим, что справимся сами. Верим, что наши страдания - капля в море. Кто вообще сможет поддержать нас, если мы сами обесцениваем себя и свою боль? Я сглотнул, опустив взгляд куда-то на стол. Очередная рана на сердце открылась, заставляя легкие тяжелеть, будто они наполнились землей и умирают заживо. Затем я посмотрел на своего нового знакомого и выдал море вопросов, так остро мучивших изнутри: — Почему люди не имеют золотой середины? Ненавидят себя и идеализируют, превозносят, безумно любят других, заботятся, либо же не ценят ни себя, ни других, пытаются скинуть стресс куда-нибудь, и выбрасывают его на невинных. Почему, чувствуя боль, мы думаем, что это неважно? Это отголосок старых принципов, вложенных обществом о том, что неудобные эмоции принято прятать, или личная поломка и попытка заботиться о других посредством уничтожения себя? — Потому что мы все больны по-своему… Мы построены на боли, рождены на ее руинах и несем ее всю жизнь, каждый свою. Стоит одному человеку, травмированному в чем-то, коснуться чужой жизни и передать свою боль, она прорастает в другом. И если он не вылечится, не найдет в себе сил на лекарство или как минимум врача, то эта болезнь передастся. Как чума, как что угодно. Не воздушно-капельным путем, а от сердца к сердцу, от боли к новой боли. Невозможно сохранить равновесие в мире эмоций. Потому что все наши чувства - это хаос, но без них мы бы никогда не были живыми по-настоящему. Мы бы не любили. Не были бы лекарями для других. Не стали бы лучше, не выбрали бы свой путь, потому что это все бы не имело смысла. Если мы не можем видеть всех красок, то какой смысл выбирать между красным и черным? Все будет давать один и тот же результат. А с глубоким спектром эмоций каждое мгновение имеет смысл. Но в любом смысле есть цена. Цена людей - их неидеальность и недуги, из-за которых, сами того не желая, они живут в аду и создают его другим. Его слова выглядели как никогда подходящими под мой внутренний подсознательный ответ. Самый честный и живой. Такой, что даже захотелось истерически засмеяться. Потому что незнакомцы порой кажутся ближе по духу даже самых близких людей и находят ответы, когда другие молчат. — Еще говоришь что-то о моей философии… Тебе бы самому идти и лекции читать, — попытался я все перевести в шутку, но внутренняя горечь от этого никуда не ушла. Парень коротко улыбнулся. — Надеюсь, я помог вам хотя бы на каплю. Ведь вы сегодня сделали для меня много - поддержали и защитили. Надеюсь, что мы еще увидимся. Но даже если и нет, просто спасибо вам за все. После разговора даже стало легче как-то, что ли… как будто всю усталость выпустил. Пойду помогать брату дальше, а то устанет один. Я грустно приподнял уголки губ и кивнул ему. — Удачи тебе. Надеюсь, что у вас с братом все наладится… И ты сделал для меня не меньше. Ты тоже поддержал и расставил все в моей голове по полочкам. А еще… если мы встретимся в другой раз, говори со мной на «ты», ладно? Я уже не клиент, а знакомый. Можно без формальностей. В конце концов, я сам весь разговор нагло тыкал. В ответ на это Сок Хëн только посмеялся и махнул рукой. — Да ладно, мне было все равно комфортно. Но в следующий раз учту. Надеюсь, у вас… у тебя все наладится. Теперь я пошел. Но заходи к нам на тортик, если что. В следующий раз лучше возьми, а то от количества чаевых у нас с братом в попе слипнется. — Постараюсь взять, — кивнул я в очередной раз, а парень, оставив мне след тепла и доброты, ушел продолжать работать. Кажется, я действительно вернул его в строй. И это выглядело как победа. Чувствуя себя на каплю лучше, но все еще переживая за Мун Чжо, я решил написать ему снова. Но уже не напоминая о том, что он может выговориться, а желая поднять настроение независимо от того, признается он мне в произошедшем или нет. Найдя наши совместные фото и создав коллаж, я отправил ему это, написав: «Хочешь ты или нет, но от меня не избавишься. Как на этих фото, так и в жизни я всегда буду обнимать тебя. И сейчас тоже обнимаю. Постарайся уснуть не поздно. Заботься о себе. И, пожалуйста, помни обо мне. Ты очень важен для меня. Ты очень важен для этого мира. И что бы ни случилось, ты не один. Ты можешь ничего не рассказывать, можешь сколько хочешь закрываться или просто не иметь сил сказать. Но я все равно обниму тебя. Если тебе вдруг понадобится, чтобы я появился рядом, просто послушай нашу мелодию или напиши мне. А пока что можешь просто любоваться моим шедевральным лицом(ну не все же тебе только быть самовлюбленным)» Лапуля, 21:30 И только тогда, мягко улыбаясь, я смог вернуться домой и нормально уснуть. Смог почувствовать, что я рядом, и неважно, насколько мы далеко. Когда он будет готов, то расскажет. А если не расскажет, я все равно поддержу его. Потому что иногда необязательно знать тонкостей. Важно просто быть рядом.