Нур Хаяти... Свет моей жизни

— Леночка, свет очей моих, — Киркоров плюхнулся в гримёрное кресло с преувеличенной грацией, принимая позу уставшего монарха, — колдуй надо мной, как в старые добрые времена. Лена, закатывая глаза, уже доставала кисти и палитру. — Филипп Бедросович, ты сегодня в духе, как я погляжу, — проворчала она, придирчиво осматривая его лицо при свете лампы. — А отёкший-то, отёкший… Ты что вчера, солёных огурцов на ночь наелся? Киркоров прикрыл глаза, позволяя ей водить пальцами по его векам. — Лена, золотце, ты же знаешь, я к солёным огурцам равнодушен. У меня только к тебе такая тяга. Он приоткрыл один глаз, наблюдая, как её скулы напряглись в попытке сдержать улыбку. — Маску от отёков, лапушка, сделаешь? Ту, что с улиточной слизью, помнишь? В прошлый раз ты меня ею спасала после банкета… Лена хлопнула его по плечу тюбиком с кремом. — Улиточную — потом. Сначала ты мне расскажешь, почему у тебя второй подбородок намечается, а? Он закатил глаза с преувеличенным драматизмом, откидываясь в кресле так, что шевелюра коснулась подголовника. — Ленок, ну вот опять ты меня за подбородок! Да не второй он у меня, а… дополнительный. Его пальцы нежно погладили линию челюсти, будто оправдываясь перед собственным отражением в зеркале. — Ты мне бороду подкрась, и никто ничего не заметит. Лена фыркнула, доставая из чемоданчика пузырёк с густой коричневой жидкостью: — Ну, рассказывай, Филипп Бедросович, как на личном? Всё с тем… как его… Магометом? Трубы чистите вместе? Киркоров приподнял брови, сдерживая ухмылку. — Лена, солнце, фу, что за выражения?! Какие «трубы»? И не Магомет он, а Максим. И расстались мы. Он лениво провёл пальцами по коже под глазами, проверяя степень отёчности. — Ах да, прости, забыла! Он просто у тебя на хача похож был, этот твой Максим, — Лена зачерпнула кистью краску и начала закрашивать проплешины в бороде Киркорова. Он прикрыл глаза, наслаждаясь её уверенными движениями. — Лена, золото, а какие симпатяги у нас есть на площадке? Кроме меня, естественно. А то я весь в работе был, даже не осмотрелся. Лена фыркнула, прицеливаясь кистью к его скулам: — Филипп Бедросович, ну кто тебе даст в рамадан-то? Все постятся, даже геи. Киркоров приоткрыл один глаз, сверкнув зрачком, как кот, пойманный на краже сливок: — Ленок, а я разве при свете дня? Я же ночной хищник. Он томно потянулся, демонстрируя мускулы под рубашкой, случайно или нет, расстёгнутой на три верхние пуговицы. — Оператор Адам симпатичный, — Лена провела кистью по его подбородку, оставляя прохладную коричневую полосу, — но он может не из ваших, я же только прилетела, не успела ещё разведать. Киркоров прищурился, мысленно перебирая лица на площадке, пока его пальцы барабанили по подлокотникам. — Адам? Да был такой… высокий, глаза как у газели? Лена кивнула, набирая на кисть ещё краски. — Ну, может, и из моих, — он томно потянулся, — а может, и нет. В этом вся прелесть. Хороший мальчик. — Закончили, сиди так минут пять, — Лена шлёпнула его по плечу, словно ставя печать на завершённую работу. Киркоров остался неподвижным, лишь глазами следя за её движениями. — Лен, а парик? Когда клеить будем? — он провёл рукой по лобно-теменной области, где волосы редели. — Давай только натуральненько, чтобы никто и не догадался. Лена вздохнула, доставая из чемодана аккуратно упакованную накладку из пепельных волос. — Филипп Бедросович, ну когда ты уже примешь свою лысину, как Брюс Уиллис? А то каждый раз этот цирк? Ты думаешь, народ не знает? Она провела пальцем по его макушке, где кожа уже откровенно просвечивала сквозь седые пряди. — Пусть народ думает, что хочет, — Киркоров прикрыл глаза, позволяя ей наносить клей по границе роста волос, — а я буду жить в иллюзиях. Искусство требует жертв, Ленок. Он морщился от холода клея, когда Лена прижимала парик к его голове с профессиональной жестокостью. — Сиди, не дыши, — прошипела она, прихлопывая искусственные пряди ладонью. Киркоров застыл, как статуя, лишь глаза его скользили по отражению в зеркале, оценивая метаморфозу. — Леночка, ну так же гораздо лучше. И Максимка говорил, что мне идёт седая грива… — он замолчал, поймав её насмешливый взгляд. — Твой Максимка пиздабол, прости Господи, — Лена вытерла пальцы о салфетку, — он, наверное, и твоим размером восторгался? Киркоров фыркнул, поправляя передние пряди перед зеркалом с преувеличенной грацией. — Лен, ну не жаловался же никто, значит, всё в порядке, — пробормотал он, но пальцы его нервно перебирали край рубашки. Лена закатила глаза, доставая из чемоданчика флакон с какой-то густой слизью. — Давай-давай, улиточную маску, как ты любишь. Она шлёпнула холодную массу ему на лицо, и Киркоров зашипел, будто кот, которого облили водой. — Матерь Божья, Лен, ты специально ледяную принесла? Он скривился, когда улиточная слизь попала в его нос, но не шевелился, словно труп на бальзамировании. Лена закатала глаза и принялась размазывать субстанцию по его лицу круговыми движениями, будто месила тесто. — Как бы твой Максимка не принёс нам проблем, — проворчала она, стирая с пальцев излишки слизи. — Он же с тех самых, кто «сегодня он играет джаз, а завтра родину продаст», Филипп Бедросович. За тридцать сребреников сдаст тебя при случае. Киркоров приоткрыл один глаз, стараясь не морщить лоб. — Лен, ну перестань переживать за этого дебила. Он туп как пробка — кому он продаст или сдаст меня? Ха! Он еле-еле смс без ошибок писал. Лена хмыкнула, аккуратно распределяя гель для волос у его висков. — Ты его недооцениваешь, Филипп Бедросович. Там же брат-близнец в деле, они как две обезьяны с гранатой — вдруг рванёт? Он махнул рукой, небрежно смахивая каплю слизи с подбородка. — Пусть только попробуют, эти ублюдки. У меня юристы, которые превратят их жизнь в ад ещё до того, как они успеют своими тупенькими головками об этом подумать. Лена вздохнула, закатывая глаза, но пальцы её продолжали аккуратно втирать охлаждающий гель в его воспалённые веки. Киркоров прикрыл глаза, вдруг почувствовав усталость — не физическую, а ту, что годами копилась за маской неуязвимости. — Ты знаешь, Лен, иногда мне кажется, что я сам себе злейший враг, — пробормотал он неожиданно искренне, и Лена замедлила движения, удивлённая этим редким моментом слабости. — Ну вот, опять ты за своё, — ответила она, но голос её смягчился. — Тебе бы не врагов искать, а спать нормально начать. И бабу себе в конце концов найти, а не этих… молоденьких шалопаев. Киркоров усмехнулся, глядя в потолок: — Бабу? Не, с бабами я жить не смогу, Лен. Они же всё видят. Мозги трахают. Он провёл пальцем по морщинам у глаз. — А эти мальчики — они как новые игрушки. Поиграл и выбросил. Никаких последствий. — Последствия, Бедросович, они потом приходят, — Лена вздохнула, смывая маску ватным диском. — Когда тебе уже шестьдесят, а ты всё с этими… пацанами. Это же смешно. Она резко провела щёткой по его бороде, будто наказывая за глупость. Киркоров зашипел, но не сопротивлялся. — Смешно? Это гениально! Я вечный мальчик, Лен. Питер Пэн в мире шоубиза. Он повернул голову, поймав её взгляд в зеркале. — Ты думаешь, я не знаю, что старею? Знаю. Поэтому и цепляюсь за них — они как эликсир молодости. Лена шлёпнула его по плечу, чтобы он не вертелся под кистью. — А что за деваху ты приволок на главную роль? Что за фея Динь-Динь такая? Киркоров закатил глаза, но уголки губ дёрнулись в улыбке. — Это Хаят. Свет души моей. А ты, Лен, ревнуешь? Я же тебе верен, как пёс. Он поймал её взгляд в зеркале — насмешливый, но без злости. Лена фыркнула, набирая на кисть гель для бровей. — Всё понятно. Очередная твоя забава. Ну хоть баба. Киркоров томно потянулся, будто её слова его ничуть не задели. — Лен, баба — это ты. А Хаят — это гурия. Чистота, красота. Невинность. Он провёл пальцем по линии подбородка, проверяя качество окрашивания. — А ещё она орнитолог, ты видела хоть раз девушку-орнитолога? Я — нет. Я вообще никогда орнитологов не видел. — Ой, ну тебе бы только экзотику, — Лена провела кистью по его бровям, нарочито грубо. — Ты всех своих любовниц и любовников уже в клипах снял — может, хватит? Тебе бы не декорации менять, а психолога хорошего. Или ты их всех на видео снимаешь, чтобы потом вспомнить, когда альцгеймер придёт? Киркоров закатил глаза, но пальцы его нервно постукивали по подлокотнику. — Лен, ты как всегда права, — он сделал паузу, глядя на своё отражение, — но разве я когда-то слушал здравый смысл? Моя жизнь — это карусель, и если я остановлюсь, то упаду и разобьюсь. Он закусил губу, когда Лена провела кистью по его виску, оставляя прохладную полосу тонального крема. — А Хаят… она не очередная игрушка. В ней есть что-то… настоящее. Такое, чего у меня никогда не было. Лена фыркнула, нанося корректор под его глаза. — Посмотри наверх. Настоящее? Филипп Бедросович, ну ты сам-то веришь в эту чушь? Через неделю ты её имя забудешь, как забыл всех предыдущих. Она притоптала консилер спонжем, склонив голову набок. — Ты даже сейчас у меня про мужиков спрашивал, а про Хаят вспомнил только потому, что я сама заговорила. Киркоров прикрыл глаза, позволяя ей работать. — Лена, золотце, ты несправедлива. Хаят — это нечто особенное. Он подчеркнуто вздохнул. — Она — последний луч света в моём тёмном царстве. Но мальчики… они как конфетки — можно одну, можно две… Лена резко дёрнула кистью у его виска. — Ой, извини, драгоценный, случайно. А можно и целую коробку слопать, да так, что живот заболит. Да? Давно пора тебе на диету, Филипп Бедросович. Он фальшиво рассмеялся, скользя пальцами по подлокотнику кресла. — А я уже на диете, золотце. Я теперь пост соблюдаю — рамадан, понимаешь? Киркоров томно прикрыл глаза, демонстрируя ложное благочестие. — Ты бы видела, как я с утра от завтрака отказался — прямо подвиг аскета. — Не сожрать с утра круассан с кофе — это не рамадан, Филипп Бедросович, — Лена выводила карандашом стрелки на его веках, прикусив язык от сосредоточенности. Киркоров приподнял бровь, едва не смазав линию: — А что тогда, о мудрейшая? Может, ты мне правила шариата ещё прочитаешь? Он томно потянулся, расправляя плечи. — Машенька! — внезапно гаркнул он ассистентке, заставив Лену вздрогнуть, — приведи-ка мне того оператора… Адама, кажется? Пусть подойдёт… ракурсы обсудить. Лена закатила глаза так, что почти скрыла зрачки под веками: — Обсудить ракурсы — это смотрины устроить по-киркоровски? Её карандаш резко остановился у внешнего уголка его глаза. Киркоров притворно обиженно поджал губы: — Леночка, я же профессионал! Чисто рабочий момент… — но уже облизнулся при звуке шагов за дверью. Адам вошёл, смущённо опустив глаза — высокий, с кожей цвета тёплого мёда и ресницами, которые могли бы вызывать зависть у любой женщины. Киркоров замер, почувствовав знакомое покалывание внизу живота — он не ожидал, что оператор окажется настолько… эстетичным. — Машенька, переведи, пожалуйста, — томно произнёс он, не сводя глаз с Адама, — скажи, что я восхищён его… камерой. Лена резко дёрнула кистью у его виска, оставив неровную линию подводки. — Филипп Бедросович, не позорься, — прошипела она, но Маша уже переводила, краснея. Адам улыбнулся — белые зубы, ямочка на щеке — и ответил что-то на ломаном английском. Киркоров даже привстал с кресла, забыв про незаконченный макияж. — Он сказал, что снимал свадьбы в Касабланке, — перевела Маша, опуская глаза. — Какая прелесть, — томно протянул Киркоров, рассматривая Адама как картину в музее. Лена фыркнула, с силой нажимая рукой на его плечо, чтобы Киркоров сел. — Филипп, ты же ведёшь себя как старый педик, — прошептала она, но он только подмигнул, не отрывая взгляда от оператора. — Я таковым и являюсь, золотце. Просто обычно маскируюсь лучше. Маша переводила с задержкой, словно фильтровала, как лучше подать двусмысленные фразы начальника: — Филипп Бедросович восхищён вашим профессионализмом и… эстетикой кадра. Адам улыбнулся, не понимая, что Филипп уже мысленно раздел его до трусов и примерил к своему интерьеру в Москве, поместив между хрустальными статуэтками и золотыми пластинками. — Спроси, есть ли у него девушка, — Киркоров шепнул Маше, не сводя глаз с Адама, который стоял, смущённо переминаясь с ноги на ногу. Маша перевела вопрос, и Адам покачал головой, улыбнувшись застенчиво. — Нет, говорит, что сейчас полностью посвятил себя работе. Киркоров прикусил губу, удовлетворённо откинувшись в кресле. — Работа… Какая преданность. Скажи ему, что я ценю это в людях. Лена с силой вдавила кисть с пудрой в его лицо, так что он чуть не чихнул. — Сиди ровно, а то вторую бороду нарисую, — проворчала она, прищуриваясь, чтобы оценить результат. Киркоров покорно поднял подбородок, но глаза его лукаво блестели. — Леночка, ты закончишь поскорее? Я хочу остаться с Адамом наедине… обсудить свет. — Ой, какой ты сегодня деликатный, — проворчала Лена, заканчивая растушёвывать пудру по его скулам. — Обычно ты просто нахуй посылаешь всех, если тебе что-то в голову взбрело. Она прикрыла крышку компакта с громким щелчком, изучая его лицо. Киркоров приподнял брови, играя с перстнем на пальце. — Как думаешь, раз девушки нет… он гей? Или мне придётся его… убедить? Он томно прикрыл глаза, будто представляя процесс убеждения. Лена фыркнула, вытирая кисти. — Филипп Бедросович, с тобой обычно все геями становятся — даже те, кто ими не был. Ты как царь Мидас, всё к чему прикоснёшься — в геев превращается. — Тогда, Ленусь, возвращайся через часик, надо будет мне… освежить макияжик после обсуждения ракурсов, — Киркоров томно провёл языком по губам, следя, как Маша переводит Адаму что-то о «рабочих моментах». Лена с грохотом захлопнула чемоданчик, демонстративно вытирая руки салфеткой. — Часик? Ох, Филипп Бедросович, да ты сегодня разошёлся. Обычно тебе хватает и двадцати минут. Адам стоял, неловко переминаясь, пока Киркоров изучал его фигуру с видом гурмана перед десертом. — Машенька, скажи ему, что мы сейчас… проверим баланс белого, — он медленно провёл пальцем по краю стола, — в гримёрке. Наедине. Освещение здесь идеальное. Маша перевела, пряча улыбку, а Адам кивнул, не подозревая, что баланс белого — это единственное, что проверять не собираются.