Полина: тени прошлого

Продолжение повествования от лица Полины Валерьевны Орловой.

Моральное облегчение сменилось новым приступом явного помутнения рассудка. Все мои мысли «жить дальше ради крошек», все мои радостные обещания самой себе словно канули в Небытие…

В какие-то отдельно взятые дни мне полноценно начало казаться, что я действительно самым серьёзным образом схожу с ума… Попросту теряю и так свой донельзя ослабевший всеми прошлыми житейскими невзгодами нежный рассудок. В одну из таких ночей, в ночь, когда мой разум и подсознание являлись настолько уязвимыми, что я едва ли помнила себя, в мои грёзы, аккурат после полуночи явился горячо любимый мною муж –мой Ганс… Во сне мой немецкий супруг с глубочайшим трепетом взял мои хрупкие маленькие ладошки в свои, затем тотчас же поднёс их к своим пламенным устам и самым что ни на есть ласковым образом несколько раз поцеловал их. После всего этого Кляйн-младший, с неимоверной непоколебимостью в тоне собственного голоса, радостно сообщил мне на немецком языке, что он жив, что произошла ровным счётом какая-то совершенно чудовищная ошибка, что «его» останки даже не были опознаны должным образом, а отсюда следует лишь одно самое зрелое и адекватное умозаключение: хоронили не его, оплакивали –тоже не его… Пробудилась я ото сна с жутчайшей лихорадкой, Саре потребовалось натуральным образом целых несколько дней, чтобы окончательно привести меня в чувство. Дети, мои обожаемые кровиночки, сызнова, отнюдь не занимали мой ум все эти долгие, тянущиеся как густая смола, мучительные дни. В моей измученной голове до сих пор находился мой законный, почивший супруг… После того памятного ночного визита Ганса, я словно бы жила на остром лезвии, балансируя между надеждой, которая жгла мои вены расплавленным золотом, и леденящим ужасом возможного разочарования. Сон этот, словно осколок зеркала, застрял в моем сознании, отбрасывая причудливые тени на такую горькую на вкус действительность. Я хваталась за каждую соломинку, за каждую оброненную фразу, пытаясь уловить хоть какой-то намёк, хоть малейшее подтверждение роковых слов любимого, произнесённых им во сне. Сара, моя верная Сара, с материнской заботой оберегала меня от самой себя… Её обеспокоенные глаза, полные сочувствия и страха, постоянно напоминали мне о хрупкости моего положения, о риске окончательно потерять связь с реальностью. "Полиночка,- ласково шептала еврейка по-немецки, гладя мои изрядно поредевшие волосы, - не изводи себя понапрасну. Память может сыграть злую шутку, а тоска – вообще самый коварный обманщик!" Но как можно было не верить, когда сердце рвалось из груди, а Душа звенела от одного лишь предчувствия неизбежной встречи?.. Я словно бы превратилась в одержимую, в безумную прорицательницу, жаждущую лицезреть мнимые знаки повсюду. Открывала наугад книги, вслушивалась в обрывки разговоров, всматривалась в лица прохожих, надеясь увидеть в них хоть что-то, хоть какую-то искру, напоминающую мне о Гансе. Меня преследовала его тень, его образ, сотканный из воспоминаний и совершенно напрасных надежд. Я повторно жила в каком-то призрачном Мире, где сон и явь переплелись в тугой узел, а надежда и отчаяние вели нескончаемую борьбу за мою грешную Душу… Однажды, бесцельно блуждая по отнюдь не приветливым улицам Берлина, я увидела его. Нет-нет, вовсе не его самого, а лишь смутный силуэт, отдаленно напоминавший моего супруга. Сердце тотчас же принялось отбивать чечётку в грудной клетке… Я в то же самое мгновенье отчаянно бросилась за незнакомцем, проталкиваясь сквозь толпу, словно одержимая, психически больная… "Ганс! Ганс!" – хрипло выкрикивала я, но он не слышал, или не хотел слышать. Когда я, наконец, настигла его, то увидела лишь незнакомое лицо, полное непонимания и испуга. Мир рухнул в одночасье, надежда рассыпалась в прах, как старый глиняный горшок. Я вернулась домой опустошенной, словно после тяжелой битвы. Сара, увидев мое состояние, ничего не сказала, лишь крепко обняла меня, словно ребёнка, потерявшегося в тёмной густой лесной чаще. "Полиночка, - прошептала Цюреф с отчаянием, - нужно навсегда теперь отпустить его. Необходимо жить дальше. Что бы не происходило ради тебя. У тебя есть дети, которые нуждаются в адекватной матери… Иначе… ты ведь окончательно потеряешь рассудок…" Но каким же образом возможно отпустить, если мой любимый человек на веки вечные врос в моё сердце, словно корни старого дуба на родной земле?.. Как жить дальше, если каждый день – это лишь бледная тень прошлого, наполненная невыносимой моральной болью и тотальным отчаянием? Я знала, что Сара всецело права, что нужно окончательно вернуться к детям, к жизни, но что-то внутри меня противилось этому, словно какой-то внутренний голос шептал: "Не сдавайся! Он жив! Верь!" И я продолжала верить, продолжала ждать, несмотря ни на что, словно верный пёс, жаждущий видеть своего единственного хозяина у ворот. Однако вера моя, подобно хрупкому цветку на морозе, постепенно увядала, теряя свои последние лепестки надежды. Я вмиг явилась тенью самой себя, призраком, лишь блуждающим в лабиринтах памяти, в капкане забытых дней, которые более никогда не воротятся. Я перестала замечать солнце, в упор не слышала пение птиц, Мир вокруг меня словно бы померк, утратив свои яркие краски. Дети… Мои бедные дети, я снова совсем забыла о них, поглощенная своим безумием, отчётливо вызревающим в подкорке головного мозга. Сара взяла на себя заботу о них, окружив Грету и Рудольфа неимоверным теплом и любовью, которых я более не могла им дать. Я видела своих кровиночек, всецело наблюдала за ними, однако, всё это происходило будто сквозь мутное стекло. Я не ощущала ни тепла их маленьких тел, ни радости их звонких голосов. Однажды ночью, когда Луна, подобно серебряному осколку, пронзала тёмное небо, я окончательно и бесповоротно решила положить конец всему этому мучению, тотальному безумству… На этот раз мой план был до ужаса прост и, как мне самой безоговорочно казалось, безотказен. Никаких снотворных, никаких ледяных рек. Лишь старый револьвер Ганса, который я тайком вытащила из его заброшенного ящика с вещами, да бездонная тьма берлинской ночи. Поёжившись, я тихонько, отчаянно стараясь не попасться на глаза Саре или же –не разбудить еврейку ненароком, на цыпочках спустилась на первый этаж некогда оживлённого немецкого поместья. Дверь скрипнула так пронзительно, что мне на короткое мгновенье действительным образом показалось, что весь мой блестяще продуманный план прямо в эту самую секунду накроется медным тазом. Чуть ли не стремглав, я побежала в самую глубь немецкого сада… Именно здесь я и намеревалась поставить окончательную, не подлежащую ни малейшему обжалованию «точку» в своей жалкой истории. Сделав глубокий вдох, короткий выдох и зажмурив очи, дрожащими пальцами подняла револьвер, его холодный металл в одночасье прижался к виску. Коротко вздрогнула, вспоминая лицо Ганса, его улыбку, его глаза, полные чистейшего обожания и надежды. Да, в те роковые секунды я не думала больше ни о ком... Ни о ком, кроме себя и собственного, весьма и весьма эгоистичного порыва. "Прости меня, любимый," – едва ли слышно прошептала я, и нажала на курок. Но вместо выстрела раздался лишь сухой щелчок. Осечка. Судьба явно насмехалась надо мной, как старый циркач над несчастным клоуном. Я снова и снова нажимала на курок, однако, револьвер продолжал молчать, словно проклятый. В истерическом припадке я с бешенством, раздирающим прямо сейчас всё моё Существо бросила оружие на землю. В тот самый момент я всецело осознала, что смерть, как и жизнь, совсем не желает принимать меня. Я была попросту обречена скитаться по земле, как вечный узник собственного воспалённого многочисленными моральными потрясениями рассудка…