Степень искренности

            Саске выглядит раздражённым, хотя это сложно заметить по его лицу – его кулаки сжаты до предела, а взгляд единственно чёрного оникса прожигает насквозь. Он ничего не говорит, проходит мимо, вглубь квартиры, задевая всем телом.        Сакура молчит: сейчас не нужно говорить что-либо, чувства слишком напряжены, чтобы соображать здраво. В его присутствии она теряет своё «я», растворяется и обмякает куклой, повинуясь любому действию.              — Завтра снова уйду, — бросает невзначай, пока сдирает свой плащ, затем присаживается за стол и кивает на холодильник. — Приготовь поесть.              Ему плевать, что глубокая ночь, что, возможно, Сакура уставшая после работы, он не смотрит на её внешнее смятение, будто глухой к чужим чувствам.              Невольно вспоминаются донельзя внимательные, осторожные действия Какаши – его заботливые вопросы, слова, случайные ласковые фразы и комплименты... Разница так велика, словно качели: слишком высоко, хорошо и уютно; затем через чур низко – так, что она лишь заламывает пальцы и молча плетётся на кухню.              — Я ненавижу тофу, — Учиха молча поджимает губы и смотрит исподлобья на тарелку. — Убери.              Что-то внутри неё, доселе неизведанное, горячее и огромное, вскипает. Она сжимает кулаки до отчётливого звука, так, что он оборачивается и задумчиво разглядывает в жесте напряжение.              Саске хмурится неверяще: Сакура обычно не говорит ничего поперёк, это совсем ей несвойственно. Что вдруг пошло не так?              — Что не так? — сжимает стакан и смотрит прямо в упор. — Руки заламываешь.              — Мне больно от твоего равнодушия, — честно признаётся Сакура.              — Кажется, это ты хотела стать Учиха, — упорно игнорирует её настроение, попутно занимаясь мелкими делами. — И до этого момента тебя всё устраивало.              — Знаешь, что? — она вскидывает голову, швыряя сковородку обратно на плиту. — Нам лучше расстаться. Пока не стало слишком поздно.              Он молчит, затем приближается вплотную, обхватывая линию челюсти и, чуть сжимая, направляет прямо на свой далеко не добрый взгляд.              — Ты клялась мне в верности. Что-то изменилось с тех пор? — рявкает так, что в ушах звенит, а ноги подкашиваются. Она роняет лопатку на плиту, наклоняясь ниже.               Хватка не ослабевает.              Его раздражает резкая смена настроения. К тому же, от неё пахнет лёгким мужским одеколоном, что жутко действует на нервы, не столько из любви к ней, сколько из жгучей ревности к собственности.              — Отпусти, — тихо, но вкрадчиво шипит девушка, — ты мне делаешь больно. Он резко отпускает её, так, что она отшатывается в сторону.              — Не притворяйся, будто не засматриваешься на других девушек! — всхлипывает в ответ его злости Сакура. — Я знаю, что ты виделся с Карин.              — У нас с ней ничего не было, — рубит Саске, с ходу надевая куртку. — Он не лукавит, с Узумаки у них были лишь старые дела, касающиеся команды Така и прошлого, что натворил Орочимару. А вот её метания больно ударяют по самолюбию. Подобие отношений, хлипких и шатких, наконец, даёт надлом. Слова, витавшие в воздухе, приобретают силу. — Кто он? — спрашивает требовательно, грубо.              Сакура молчит и не спешит что-либо говорить.                    Учиха резко одёргивает ручку входной двери, намереваясь выйти на свежий воздух, но на пороге застывает отчётливый мужской силуэт. Такой знакомый и нужный в эту минуту.                   — Надо поговорить, — бросает он недружелюбно, будто знает, что ничего хорошего от разговора ждать не стоит.к                    Парень напротив понимает всё сразу, рот застывает в безумном оскале, вот-вот – и он засмеётся, как ненормальный. ***              Разговор не клеится: ошеломлённый предательством, Учиха нападает из-за спины, но забывает, что стоит лицом к лицу с человеком, который может предопределить его действия наперёд.              Проходит пара мучительных минут.              Саске противно морщится, размазывая кровь по губе. Отступает на шаг назад, ухмыляется так, будто выходит победителем, где приз – безмолвная марионетка.              — Давай же, воспитай меня, сенсей. — Оглядывается на него остервенело, улыбка становится шире – Какаши кажется, она слишком безумная даже для него, человека с отсутствием стабильной психики. — Скажи только, вы с ней уже спали?             — Заткнись, — отрезает тот, снова попадая кулаком по скуле. — Ты просто больной мазохист. Не смей говорить о ней.              — Удивительно, что это говоришь ты, Какаши, — Учиха уворачивается от удара сбоку, отлетая на метр. — Человек, который убил всех своих близких.              Мужчина останавливается. Задело? Нет. Его давно уже не задевают подобные слова.              Он чувствует её чакру поблизости.              — Сакура, уходи отсюда.              — Мы с тобой ещё разберёмся, — Саске бросает колючий взгляд.              — Ты её не тронешь, — до этого напряжённый, голос понижается до пугающих тонов, Учиха с интересом хмыкает и уворачивается от занесённого кулака – на руке сквозь митенки проступают голубые искры.              — Пожалуйста, — тихо проговаривает Сакура. — Саске, прошу... Мне плохо с тобой.              — Ты не сдержала обещание. Я презираю тех, кто не ответственен за свои слова. — Смотрит, как на мусор, не стоящий его внимания. — И, несмотря на все усилия, ты не стала хорошей женой для меня. — Хмыкает, оборачиваясь на Шестого. — А тебе, Какаши, лучше подумать, кем ты... увлечён.              — Мне жаль, что я раньше считал нас похожими, — качает головой Какаши. — Ты уже никогда не восстановишься.              Парень странно вздрагивает, трепещет, как от удара током. Бросает изумлённый взгляд, быстро сменяющийся привычной язвительностью.              Конфликт не завершён, но его зачинщик покорно оборачивается, и уже через пару секунд его прямой силуэт испаряется. На полигоне не виднеется никого, кроме двух уставших человек.              Какаши медленно протягивает ладонь к лицу Сакуры – осторожно вытирает набежавшие слёзы и мягко улыбается сквозь маску. Теперь всё будет по-другому. ***             Женщина напевает тихую мелодию, аккуратно перебирая пепельные волосы своей двухлетней дочери. Малышка увлечена какой-то плюшевой игрушкой, лепечет что-то себе под нос, и глядя на это, Сакура понимает, насколько всё правильно.        В начале их отношений – в самом начале всего, что случилось с ними за три года – её мечет из стороны в сторону, по ночам она всё раздумывает о правильности принятого решения, каждый раз возвращая мысли к отчуждённому молодому парню, что теперь совсем далеко. Её руку вновь накрывает такая тёплая и ставшая родной ладонь, будто бы говоря отпустить переживания хотя бы ночью – он знает, думает Сакура.        Знает о её неоднозначных чувствах, уже говорил ей, что она никогда не пожалеет, и, несмотря на то, что сам ни в чём не уверен, заверяет, что вместе они пройдут через что угодно. Им не впервой, оба усмехаются, только в темноте спальни, когда белёсые полосы луны очерчивают его скулы, она робко проводит по его непослушным прядям, приговаривая, какой же он всё-таки странный и глупый...        Однако притворяться ей больше не нужно – перед ним все чувства обнажены, обострены до предела, с Какаши не нужно быть слишком сильной, держать лицо, достаточно лишь опустить голову на его мощное плечо, всё выдержит. И свою боль, и Сакуры: даже тогда, когда знает, что чувства – её чувства – слишком хрупки и быстротечны, ускользают сквозь пальцы подобно песку. В течение времени он просто смиряется с этой её странностью, нехотя отмечая про себя, что хотел бы когда-нибудь услышать три заветных слова. Это делает его уязвимым, но только внутри, внешне – он лит из стали, перед ней не позволит себе такой слабости.        Но Сакура видит.              То, как заламываются его пальцы при малейшем упоминании их прежнего статуса, неравности, ожидающий взгляд, когда, выбравшись ночью на балкон, он притягивает её за оголённое плечо, целует в него, чуть отстраняется и вглядывается в задумчивое лицо. А ей... Сказать нечего. С ним до невозможности легко, он пленит своей харизмой, запахом летнего дождя и смехом, который проявляется в самые кроткие минуты их совместной жизни. Тогда, держа его за руку, маня пойти с собой дальше, в чащу леса, она впервые замечает прерывистое дыхание, долгий взгляд и осторожную улыбку сквозь маску – на тот момент они только близкие друзья, и девушка не до конца осознаёт, в какой момент их роли кардинально меняются.              Все эти годы ей кажется, что они поторопились, что слишком разные друг для друга, ей сложно свыкнуться с его чертами характера, он не всегда понимает её, но...              Всего за пару дней до его возвращения из страны Железа она ощущает новый виток чакры внутри. Новая жизнь, стремительно выбрасывающая высокий концентрат гормона радости прямо в кровь – почему только сейчас она понимает, насколько счастлива?       Она точно бросится ему на шею, он покружит её, и Сакура, наконец, скажет, как сильно... Она им дорожит. И как сильно она его любит.        Со стороны распахнутых фусума слышится лёгкий стук, и сама Харуно ощущает чакру.              — Милая, посиди здесь немного, ладно? — ласково обращается к дочери, чей осознанный взгляд стремительно пронзает её насквозь.              — Папа?              — Нет, — обречённо вздыхает Сакура, плотно запахиваясь в кардиган. — Он сейчас далековато.              Спустя пару минут переговоров с АНБУ женщина начинает нервничать. Она знает этого парнишку, тот совсем недавно устроился по личной рекомендации Какаши, однако совсем не готов к хладнокровию. По голосу можно определить, что он чем-то подавлен – но сам начинает издалека.              — Тору, побыстрее, пожалуйста, — спокойно просит она, — меня ждёт ребёнок.              — На собрании феодалов произошла диверсия. Большой взрыв, никто не заметил, — сглотнув, выпаливает Тору. — Раненых тринадцать, среди них Шестой...              Ужас моментально отражается на её лице.             — Что с ним? Меня пустят к нему? — подрывается с места, хочет пустить чакру по ногам, побежать изо всей силы – страшно. Страх иррациональный: пытается себя успокоить, но тщетно. Что-то внутри подсказывает, не всё так просто.              — Мне сказали сообщить, — останавливает парень на пути в энгаву. — Он находится в коме... Вас вряд-ли туда пустят, Хатаке-сама. Состояние не из лучших.              Сердце уходит в пятки, звон в ушах заглушает все звуки вокруг – перед ней всё плывёт, приобретая неясность, сливаясь в одну смазанную картину. Голова кружится, опора под ногами больше не твёрдая, скорее, зыбучие пески тревогой заберут её вниз, утащат куда подальше, и не сыскать ей более спокойствия.              Несмотря на происходящее, ей придётся собраться – уверяет себя она. Она ещё здесь, и мир стабилен, а в просторном зале, совсем рядом, перебирая свои игрушки, сидит её Хикари, что не ведает настроения матери.              Ей и не надо, твёрдо полагает Сакура, стараясь сохранять лицо, просит Тору отвести дочь к Ино, на что тот покорно берёт девочку под руки. Хикари совсем не сопротивляется, будто бы и чувствует внешнее смятение взрослых, спрашивает только, как скоро мама придёт за ней.              — Скоро, Хикари, — чмокает в последний раз Харуно, накидывая лёгкую ветровку: на улице моросит мелкий дождь, листья беспокойно колышатся на ветру, небо приобретает желтовато-серый оттенок, как перед затяжной грозой. — Побудь с тётей. ***              Три дня. Практически без сна, еды и продыха, Сакура наблюдает за ним из маленького окошка в коридоре – Цунаде дала распоряжение, чтобы её не пускали. Это так глупо, что Харуно хочется кричать: ближе её для Какаши никого нет, как и у неё самой, она чувствует, что ещё немного, и та грань, на которой она балансирует, станет совсем шаткой. Она рухнет вниз, а Сакура сорвётся на крик, если вскоре не почувствует тепло его тела. Все эти дни она не замечает, как жизнь госпиталя продолжается – медики проносятся по коридорам в операционные, где каждая жизнь на весу, но ей плевать. Её собственная сейчас вместе с Какаши – в небытие. Вернётся или нет, не знает, но что-то безвозвратно покинет её, даже если... Если он сможет очнуться, заканчивают мысли за неё.              Сакура глотает ком в горле, тот таранит пересохшую слизистую, воздух вокруг вдруг становится слишком плотным, невозможно дышать. Всё вокруг снова нестабильное и размытое, писк в ушах заглушает посторонние звуки, кто-то подхватывает её под руки и уводит из приёмного покоя.              — Сколько она так пролежала? — строго спрашивает Цунаде, прибывшая из соседней страны совсем недавно. Только и успела увидеть Какаши, дала негласное правило: ей его лучше не видеть. Но глядя на измождённую ученицу, сердце защемило.              — Мы пару раз провожали её в одну из свободных палат, — обречённо вздыхает медсестра. — Сакура-сама отказывается покидать госпиталь... Вы и сами знаете, почему.        — Девочка моя, — с ужасом сканирует её тело Сенджу. — Ты... Какой срок?              — Восемь недель, — тихо отвечает Сакура, постепенно приходя в себя. — Пустите меня к нему, я вас умоляю... Со мной уже ничего не случится. Худшее случилось.              — Я... — Пятая запинается, глядя, как беспокойный взгляд буравит её, — Сакура, пойми...              — Пожалуйста... — сбивчиво шепчет, сжимая её ладонь. — Я хочу успеть.             Спустя пару часов сна её всё же пускают в его палату. Аппараты пищат, давят своими сигналами, гнетуще зашторены все окна комнаты.              Его веки плотно сомкнуты, грудь еле заметно вздымается от слабого дыхания, поддерживаемая ИВЛ, вид болезненный, но внешне он чист – малозначительные язвы покрывают некогда безупречное лицо, единственный прочерченный шрам от лба к скуле, кажется, задет во второй раз. Она осторожно проводит ладонями по его лицу в попытке сдержать набегающие слёзы, сердце щемит, что-то внизу живота гулко отдаётся болью.              Скажи она сейчас о своих чувствах, это уже не будет иметь значения, поскольку нужным, как воздух, стало его пробуждение. Надежда таилась в мыслях и жестах, но отчего-то морально она готовилась его отпустить.              Как врач, она понимала все риски: каналы чакры безвозвратно повреждены, сама она на нуле, задеты жизненно-важные органы. Шанс на полноценную жизнь после этого был ничтожно мал.              Сакура усмехается.              Когда-то он так сильно хотел умереть, цеплялся за эту возможность, не желая упускать, в каждом потенциально смертельном бою, а позже, наконец, приобретя свой смысл, судьба решила отобрать и его. Она поистине насмехается над ним и всеми его близкими, раз думает, что это справедливо.              Женщина осторожно нащупывает шершавую ладонь, проводя по ней, подводя к своему животу.              — Какаши... — тихо шепчет она. — Я бы очень хотела, чтобы ты услышал это в ясном сознании. Если ты слышишь... Даже не понимая... Я рада, — всхлипывает, продолжая. — Я очень рада, что выбрала тебя и нашу совместную жизнь. И я наконец поняла, что... — аппараты не реагируют, продолжая мерно пищать, но она замечает слабое шевеление зрачков под веками. Это дарует слабое ощущение, что он действительно её слышит. — Я люблю тебя, Какаши. ***              Реальность обрушивается на неё тяжёлым камнем. Уже спустя пару дней она, поджав ноги, устраивается возле свежей могилы с надгробием. Молча пялится на эпитафию.              "Легендарный воин, герой войны и уважаемый правитель, Какаши Хатаке".        Там должно быть написано по-другому. "Любящий отец и муж, Какаши Хатаке". Чёртовы формальности.        Она больше не чувствует ничего, но рука всё время опускается на живот, даря мимолётное ощущение спокойствия. Будто бы он и не ушёл насовсем, а где-то здесь, рядом, скоро опустится на землю подле неё и позовёт домой. Не позовёт.              На землю рядом опускается кто-то, кого она точно не хочет видеть, повернуться бы и посмотреть на гостя, но сил нет. Лишь крепче опирается о ноги, поправляя что-то на плите. Чьи-то руки тихо опускают ветви осенних хризантем.              — Как... ты себя чувствуешь? — различает знакомый голос, силясь не засмеяться ядовито, проглатывает неожиданный порыв и оборачивается, встречая нечитаемый взгляд. Не случись бы то, что её так кардинально меняет, в жизни бы с ним не заговорила. Но реальность другая.              — Никак.              Оба молчат. Саске протягивает бутыль с вопросом «будешь?». Сакура принимает её, недоверчиво щурясь.              — Что это?              — Вода. Я знаю... О твоём состоянии.              — Ино сказала?              — Сам почувствовал. И ты ничего не выпивала на поминках.              — Когда-нибудь я напьюсь как последняя сволочь. Но не сейчас. Пока рано.        Саске грустно усмехается – ему опостылело притворяться, что люди из его прошлой жизни не оставили в ней следа. Кто-то из них запомнился ему гораздо сильнее, чем того хотелось бы – оттого, когда он узнал о смерти Какаши, было странное ощущение печали. Они никогда не были друзьями, а после того, что случилось пару лет назад, и подавно. Но Хатаке был одним из первых, кто увидел в маленьком Учихе не только желание мести, а безысходность и пустоту, которая не должна быть свойственна в столь юном возрасте. Потому что когда-то, потеряв отца, а позже раз за разом теряя близких людей, взгляд Шестого выражал ту же гамму эмоций, что, на первый взгляд, совсем незаметна.              По горлу разливается терпкий привкус горечи. Он смотрит на ничего не выражающую Сакуру и понимает, что так быть не должно. Она не должна сидеть здесь, смотреть на унылое, навсегда молчаливое место, вглядываясь в родные инициалы, её место не здесь, не ей разделять его чувства. Кому угодно, но не ей познавать это одиночество.              Иногда ему хочется извиниться: эти пару лет скитаний по миру всё же учат его чему-то запредельно важному, хрупкому, тому, что не променяешь ни на что угодно – он изучает разных людей, видит разные ситуации, сталкивается с теми, кто не знает о его запятнанной репутации. Те смотрят непредвзято, говорят с ним почти дружелюбно и беспечно ведают о своей судьбе. Попутчики, из которых складывается его ощущение мира, новое, вновь обретающее свою опору. Он начинает понимать, что, возможно, ему действительно никогда не выстроить нормальных взаимоотношений, потому он решает более не тешить себя иллюзиями. Саске будет привносить в развивающееся общество свои силы, стараясь так, чтобы люди увидели в нём не мстителя и вечного мученика. Чтобы имя Учиха вызывало уважение к нему и брату, а не трепет ужаса.              Тогда он смотрит на Сакуру совершенно другим взглядом. Обжигающий стыд растекается по конечностям, она находится так близко, но так далеко, в своих мыслях, взгляд пространно блуждает в поиске опоры, пока остальные с печальным выражением лица снуют, разглядывая алтарь. Поговорить бы, поддержать, пусть даже словесно.              Опускается на траву рядом с ней и также буравит могильный камень тяжёлым, непроницаемым взглядом.              Наблюдает за ней украдкой, взгляд затравленный, измученный и неживой. Слышит слова о том, как ей хочется напиться, осторожно опускает ладонь на плечо. Удивляется, когда не встречает отпора.              — Побереги силы. Ты всё выдержишь.              — Блять... — звучно выдыхает Харуно, пытаясь скрыть всхлипы. Получается из рук вон плохо. — Я не знала, что это так...              —... тяжело, — заканчивает за неё. — Ты научишься жить с этой болью. Со временем.              Начинает моросить мелкий дождь, но обоим плевать. Правда, спустя пару минут порывы ветра усиливаются, заставляя деревья вокруг чаще колебаться.              — Тебе нужно в помещение, — констатирует Учиха. — Простудишься. Тебе нельзя простывать.              Женщина кивает, поднимаясь с земли. Оглядывается на него, будто приглашает пойти с собой. Он с благодарностью принимает это предложение, ему совсем некуда идти в такие сумерки. Есть ещё Наруто, но у того своя семейная идиллия, которую совсем не хочется нарушать. Да и к тому же, Сакуре, похоже, он сейчас нужнее. Им нужно поговорить, наверное. Да.             Дорога до дома четы Хатаке проходит в абсолютном молчании. Ветер хлещет из по щекам, на одежде проступают мокрые пятна дождя, небо грузное и даже не тёмно-серое – беспросветная мгла, ознаменующая произошедшее.              В гостиной тепло, но Сакура ёжится, оглядывая такие родные очертания, рвотный позыв накатывает очередной волной. Он помогает умыться, придерживает, пока Харуно ложится на диван.              — Мне говорили как-то, — тихо начинает женщина. — Дождь после похорон означает, что человек был хорошим. — И опять слышится всхлип.              — Тебя не обманули, — подавленно произносит, казалось бы, неприступный Учиха.              — Я так долго боялась ему сказать... — он старается различать в почти бессвязном потоке слёз слова. — Скрывала свои истинные чувства, а он всё ждал...             Саске понимает без слов.             — Ты сказала, — кивает он, будто она смотрит на него. Помедлив, добавляет, – но не словами.             — Глупый ты, — печально усмехается она, заглушая новую порцию истерики. — Он ждал слов. Я видела.             — Я думаю, он умер счастливым.             Сакура поворачивается с бока на спину, чтобы взглянуть ему в глаза.              Саске пытается слабо улыбнуться ей. Выходит из рук вон плохо, но она снова затихает.              Через полчаса, изнемождённая, Сакура крепко засыпает, бормоча его имя во сне.             Учиха просто остаётся рядом в эту ночь, будто молчаливый охранник, он сидит за столом гостиной, не намереваясь покидать её до самого рассвета. Он подождёт, пока ей станет хотя бы на толику легче. Весь мир подождёт.