Саша, останься со мной

С Сашей ночь, на удивление, проходит слишком быстро. Ярослав даже подумать ничего не успевает, когда его глаза начинают слипаться, совсем не понимает он, насколько быстро засыпает, не понимает, что только от одного его присутствия рядом, ему было слишком хорошо. Впервые его сердце не разрывалось, стуча в такт громкой клубной музыке до середины ночи, впервые его сердце не ныло от переживаний и странных мыслей, что не покидали гудящую, уставшую совсем, голову. Впервые Ярику было так хорошо, как ему было до того времени, как Сашу начали завлекать люди. Или, до того момента, пока он ему не признался в том, что его так влечёт... Баярунас слишком хорошо помнил их первую встречу и уже даже не был уверен в том, что её помнил Александр, который всё время говорил, что надо двигаться дальше и всё прошлое отпускать, чтобы не засорять память чем-то болезненным и устарелым, чтобы было в ней место для чего-то нового и необычного, для того, чего ещё никогда в ней не было и больше уже никогда не появится однажды вновь. А Ярика вполне устраивали те воспоминания, благодаря которым он чувствовал себя собой, Ярику нравились те воспоминания, в которых он по-настоящему счастлив, в которых он настоящий. Одним из таких воспоминаний была встреча с Сашей. Ярослав уже даже не пытался спрашивать у Казьмина как, когда они познакомились, почему... — бессмысленно всё это было, особенно с его новым увлечением, особенно с его вечными отсутствием и усталостью, болью, что сам себе причиняет, что разрешает причинять себе — есть точно чем занять голову, поэтому даже лезть с этим не пытался и, чтобы самому периодически скрашивать боль, что никогда его не оставляла, Баярунас вспоминал тот день, который прожил он десять лет назад; так хорошо он его помнил, что, порой, казалось ему, что он намного старше Саши был, из-за того, что слишком часто стали на него сваливаться ностальгические настроения, когда он вспоминал, как, при первой встрече, едва увидев его, Казьмин подошёл и отряхнул с него пыль, что осталась на белоснежной рубашке после приземления неудачного, помнил Ярик даже, как он осторожно выправил воротничок рубашки и, чуть зажав между пальцев, пригладил его, чтобы встал он ровно-красиво; тогда он впервые посмотрел ему в глаза, и Ярик ясно помнил это чувство... Сказал Казьмин ему тогда что-то про осторожность и удачи, кажется, пожелал в следующих полётах, а Баярунас, заворожённый полностью им, его красотой, красотой его голоса, его внимательностью и чуткостью, совсем не смог ничего ответить. Наверное, едва только тот отдаляться стал, когда почти ушёл уже, Ярослав, словно от морока кого-то избавившись, подбежал к нему, за руку схватил и снова почти пропал, когда тот остановился, обернувшись на него... - Спасибо тебе за помощь... - едва успевает пролепетать Ярослав, глаза опуская от неловкости какой-то: наверное не должен был он ему мешать — своих дел и так по горло наверное, но тогда Казьмин снова ему улыбнулся, и Ярик, подумав, что должен обнаглеть, просто бросает, - Меня Ярослав зовут. Чуть дёрнувшись, Баярунас отпускает Сашину руку и, взявшись за локти, чуть вниз голову опуская, глаза пряча, явно стараясь будто сжаться сильнее, словно стать меньше, чтобы скрыться от стыда, внезапно его окутавшего, он лепечет, - Прости, что отвлёк тебя... Ты, наверное, спешил очень... - Ничего, всё в порядке. - Ярослав сразу замечает его улыбку и, кажется, тоже начинает улыбаться — слишком уж заразительной она была... - Плохо ещё умеешь справляться с ветряными потоками? - Да вроде хорошо... - Ярослав взгляд на него глаза неуверенно поднимает, и он снова спрашивает - А в рубашке белой почему летаешь? - Спешил с выступления, хотел почувствовать свободу и ветер в перьях, знаешь, когда летаешь быстро, как ветряные потоки проникают внутрь, знаешь, как это расслабляет и отрезвляет, особенно после душного зала, в котором несколько часов было невероятно страшно! - Баярунас не заметил совсем, как совершенно незнакомому ангелу стал о себе всё рассказывать, словно они были знакомы несколько сотен лет, совсем не заметил, что сразу почувствовал в нём что-то родное и похожее, потому что, совсем не многим он говорил что-то о себе, не со многими вообще хотел говорить... - С выступления?.. - тот уже явно выглядел заинтересованно, - А чем ты занимаешься? - Пою, выступать очень люблю... В театре работаю, вот, поэтому и пришёл на кастинг, попробовать, да и роль хочу новую, да и с колледжа совсем недавно выперли, работа нужна... - Я тоже, совсем недавно вышел с этого театра... - парень вздыхает удивлённо и чуть тише спрашивает, - Тоже на кастинге был. Тоже выпроводили... - Тоже в «Онегина»? - Ярик чуть задыхается, а когда незнакомец кивает, вдруг спрашивает, - А почему я тебя там не видел? - Раньше, видимо, выперли... - пожимает плечами парень, - Или ты просто не обратил внимания... Ярик чуть щурится и руку в волосы запускает, пытаясь вспомнить, видел ли он того на сцене, и, случайно совсем, вспомнив эту оговорку одного из членов жюри «А где этот Кузьмин?», он вдруг всё понимает, а его перья начинают странно дрожать - Я — Саша. Ярослав, кажется, начинал вспоминать всё, что происходило в зале перед его выступлением, кажется, начинал вспоминать участников, которые там были, но его вспомнил он вдруг слишком ярко... - «Гефсиманский сад» из рок-оперы, его сердце, в пятки сразу ушедшее, разбившееся где-то там, его страх, ноги, что унесли его в туалет и эта странная распевка срывающимся голосом, чтобы показать себя лучше, чем он... Всё это было так странно и спонтанно, что все события уже успели вылететь из Яриковой головы, но сейчас, когда разум на холоде окончательно отрезвел, кажется, вспомнил всё, всё понял... - Ярик... - снова представляется он и, понимая, что сморозил, вдруг перья его от страха какого-то сжимаются, шелестя громко, но когда Саша начинает смеяться искренне и очень добро, Ярослав тоже быстро смех его подхватывает и извиняется - Я уже понял, приятно познакомиться. - он руку Баярунасу протягивает, и тот жмёт её уже спокойно и почти без страха... «Мне тоже очень приятно было, Саш...» Совсем скоро они начали списываться в соцсетях, совсем скоро Ярик понял, что общего у них гораздо больше: эти компьютерные игры, эти приставки, музыка, мюзиклы... Ярослава с ума просто сводило то, что он, наконец-то, нашёл того, кто любит то же, что и он, ему невероятно приятно было, что в мире нашёлся тот, с кем он был так похож... Скоро и понимать Ярик стал, что вместе с ним время тянется совсем незаметно: ночи проходили одна за другой в играх вечных, он слишком часто стал к Казьмину в гости, чтобы провести с ним время, чтобы пообщаться и поделиться новостями какими-то своими... Ему слишком комфортно рядом с ним стало, так комфортно, что, в какой-то момент, он показал ему свои крылья... В тот же самый момент свои крылья ему показал и Саша... За какое-то короткое время сумели так сблизиться, что, кажется, начали думать одинаково, кажется, будто всегда знали друг друга, всегда были родственными душами. Одинаковыми были слишком. Слишком похожими. Много времени прошло перед тем, как Ярик почувствовал первые его прикосновения крыльев к голым плечам, много времени прошло перед тем, как он просто ко всему этому привык, когда перестал напоминать Саше почти о том, что они ангелы, и что им нельзя связи иметь — он был слишком хорош... Всегда угадывал его желания, никогда не прекращал любить... Ярик всегда дрожал от тепла и удовольствия, глаза закрывал, когда вспоминал те ощущения, когда его пальцы горячие прикасались к его худому телу, постепенно, очень осторожно, поднимались к торчащим лопаткам, которые всегда так старательно он крыльями скрывал, а потом прижимал к себе так нежно и, даже немного, по-родительски, шепча всегда на ухо что-нибудь приятное и ласковое, порой даже, заставляющее чувства все, что внутри него копились, вырываться наружу, что-то, порой такое, что заставляло плакать начинать, отрывать от него руки, глаза вытирая, и тогда Казьмин всегда его спрашивал, что случилось, всегда интересовался, что ещё он для него может сделать, чтобы успокоить, но потом, поняв всё, он без слов просто начинал его целовать. Он всегда его целовал сначала медленно, начиная с лица, он никогда его не отпускал, надеясь, что получится его успокоить. У Ярослава крылья всегда дёргались от каждого его движения, от каждого его прикосновения. Ярославу после его прикосновений и поцелуев было всегда хорошо. Баярунас давно уже признался себе в том, что тогда слишком завидовал красоте Сашиных крыльев, Ярик давно себе признался в том, что всегда именно о таких крыльях и мечтал, видел их во снах и надеялся, что однажды у него будут такие же. Слишком долго были с ним вместе, что Ярик успел привыкнуть к любому его поведению, а Александр, кажется, почти привык к нему. Казьмина всегда Ярикова спонтанность удивляла, всегда удивляло то, как способен он был всегда придумать что-то невероятное, такое, что всегда бы в памяти других оставалось впечатлением неугасающим, всегда удивляло и то, как просто он мог создавать что-то новое... Также просто он мог всё созданное и разрушать. Ярослав каждый раз его убивал и возрождал, снова возвращая к себе, и Саша просто не мог от него никуда уйти. Он всегда заворожён невероятно был всем тем, что Баярунас делает, всегда его удивляла его способность вести за собой других... Года тянулись незаметно, странные долгие ссоры всегда заканчивались примирением, а работа совместная не прекращалась, как и совместные посиделки, как и совместные увлечения у них не пропадали, а лишь появлялись новые. Ярик всегда с удовольствием наблюдал за тем, как с каждым годом Сашины крылья всё больше пушились и белели, он и за своими крыльями замечал изменения, которые не могли его не радовать; Саша же будто всего этого не замечал и просто наслаждался каждым днём, с ним проведённым, всегда наслаждался его присутствием, его голосом и его существованием... Как успело пройти почти десять лет после их знакомства, он тоже понять был не в силах... Да и не пытался вовсе. А когда Сашины крылья почти достигли пика своей красоты — он встретил его... Баярунасу до сих пор непонятно было — всегда ли Сашке нравились люди, всегда ли его так быт их интересовал, что все гадкие их поступки и привычки стал он сам пробовать, перенимать, стараясь познать то, что им приносит удовольствие, или стал он так ими заинтересован только после знакомства с ним, в какой-то момент просто устав от него. Ярослав пытался вспоминать своё с ним поведение, пытался понять, чем он мог его обидеть, чем сам Казьмин разочароваться мог, чтобы захотеть переключиться на житие людское, но всё было бесполезно — ему оставалось просто принять реальность такой, какой она стала, каждый вечер переживать о том, что с другом происходит, заставляя себя все чувства подавить, чтобы им обоим не было совсем больно, чтобы продолжать ему улыбаться и верить, что у них, у него всё ещё будет однажды хорошо. Только, в последнее время всё становилось только хуже. Сашино состояние ему переходило, Ярослава тошнило жутко от всех тех ощущений, что Казьмин испытывал и, каждый раз стараясь с ним по этому поводу поговорить, больше не о себе заботясь, а о нём, пытаясь убедить его в том, что на трезвую голову это не вызывает абсолютно никакого удовольствия, стараясь убедить его в том, что это ужасно мерзко и неприятно, Ярослав всегда слышал недовольное ворчание, всегда наблюдал за тем, как Саша запирается в комнате, последнее время едва не начиная кричать о том, что он совершенно его не понимает. И никогда не понимал. Неужели их десятилетняя дружба могла разрушиться только благодаря ему? Баярунас пытался проследить каждый свой день, каждый свой ответ Саше, каждую собственную просьбу вновь и вновь, старался прокручивать всё, что между ними происходит, делая вывод раз за разом, что всё делает лишь ему во благо, что старается уже даже говорить теми фразами, которые ему будут приятны, которые бы не стали его раздражать, которые бы он хотя бы постарался принять, только, каждый раз наблюдая за тем, как он уходит, только, каждый раз чувствуя всю мерзость и блуд на своём теле из-за него, Ярослав понимал, как всё неминуемо идёт к гибели... К его гибели. К собственной гибели. К их общей гибели, после которой ничего уже не получится возродить. И, кажется, уже точно не получится и сохранить. Всё стало слишком сложно. Ярик наблюдает за тем, как Саша куда-то спешно собирается вновь под вечер, наблюдает за тем, как он забирает из шкафа полотенце, как заходит в ванну... И любопытство и какое-то странное к нему чувство берут верх: Ярослав к комнате подходит, чуть дверь приоткрывает [чего бы раньше никогда и не посмел себе позволить!], и он замечает, как друг моется в душе, натираясь мочалкой, долго, пену по волосам массируя распределяя... Ярику так странно за всем этим было наблюдать и, в то же время невероятно интересно: такой Саша начинал сводить его с ума ещё быстрее, его мокрые крылья, совсем общипанные, но, всё равно, невероятно красивые, казались ему сейчас такими маленькими и будто совсем ему не нужными, а сам он был, кажется, белее снега... Баярунас сглатывает и дёргается, выходя из своих мыслей, когда вода в ванной выключается и, устремившись сразу на кухню, чтобы тот ничего не заподозрил, он устраивается за столом со стаканом воды — слишком привычное для Казьмина зрелище. Он выходит из ванной сразу одетым в чёрную футболку и чуть мешковатые штаны, но Ярослава сразу привлекают его мокрые растрёпанные волосы, которые тот явно лишь полотенцем сушил, сильно ероша, и, словно почувствовав на себе взгляд, Казьмин голову поворачивает и замирает, не сводя взгляда с Ярика. Каждый день стал его таким видеть — беспокойным, сонным и замученным. Каждый раз его таким видел — расстроенным, уставшим и, последнее время, точно раздражённым [хоть раздражение своё Баярунас скрывал умело]. Саша стоит, чуть растерянно рассматривая его с ног до головы и обратно, и Ярик тоже, не в силах даже пошевелиться, просто на друга смотрит не моргая, просто стараясь запомнить его таким... домашним. Александр первым тишину нарушает и, дернув крыльями, сбрасывая с них лишнюю влагу, раскрывает их впервые за долгое время перед Яриком, из-за чего тот глаза шире раскрывает, что от Сашиного внимания не ускользает и, впервые тоже, за долгое время, он видит насколько у Баярунаса всё-таки огромные глаза... В этом синем их цвете у него за мгновение получается утонуть, в этом синем цвете у него за мгновение получается задохнуться и, положив руку к груди, стараясь услышать в ней биение сердца, Саше кажется, что оно сейчас вырвется у него из груди... Такого давно с ним не происходило, а боль, что сильно по стенкам груди била, кажется, начала раздаваться и внутри Ярика тоже: Казьмин замечает, как тот чуть дёргается, замечает, как тот, едва-едва щурит глаза, явно от неожиданности, явно чувствуя всё то, что чувствует он и, грустно улыбнувшись, Казьмин, всё-таки, тишину нарушает, разрушая все Яриковы надежды в один миг... - Я уйду скоро, прости... - Снова? - Да. Кажется, всё-таки, слишком устал. Дождь, что барабанил по железным козырькам окон, начинал барабанить по мозгам, громким эхом где-то внутри раздаваясь болезненным, усталость эта от вечных Сашиных похождений, от его боли, от его бессонных ночей, что на нём тоже сказывалась, вся эта дрожь и отвратительная какая-то похоть, от которой Саше голову просто сносило, от которой он просто переставал понимать всё, что происходит, переставал думать вообще о ком-либо другом, наслаждаясь только собственным состоянием и каким-то животным кайфом, начинала колотится наконец внутри него и злость, что так долго сдерживал, начинали колотиться обида и отчаяние его, в которое Казьмин вгонял его каждый день и, всё-таки, наконец вновь не выдержав, Ярик просто с грустью страшной и болью, сдавленно хрипит, смотря прямо Саше в глаза наконец не боясь этого - Саша, останься со мной... Но и в этот раз Саша бросает лишь снова это привычное и ранящее - Ложись спать, как захочешь, я, может, и не приду сегодня вовсе... Баярунас знал, что Александр сам себя разрушит, знал, что рано или поздно это произойдёт, только, к своему огромному сожалению и даже какой-то ненависти к самому себе, ничего не мог с этим сделать. Сами друг друга убили, и Казьмин сам себя добьёт окончательно — это был лишь вопрос времени... Тело вдруг всё жаром обдаёт, и Ярик, впервые за долгое время, срывается, устав всю боль держать внутри, устав быть куклой в его руках, которой он вертел как хотел, даже не понимая того, что он чувствует каждый раз, когда он уходит. Ярик срывается впервые так сильно за всю свою жизнь: всегда считал, что криками и спорами ничего нельзя было решить, никогда нельзя было так прийти к общему мнению или компромиссу, но халатное Сашино отношение к собственной жизни, его собой пренебрежение, отвратительные привычки и желания порочные, ангела недостойные - Саша, блять, когда же ты поймёшь, что я за тебя боюсь? - Ярик жмурится и вдыхает, едва на стон не переходя, - Когда ты хоть раз заставишь себя меня послушать, услышать!, когда ты перестанешь думать только о себе и вспомнишь, хоть ненадолго ещё и о том, что я тоже, пока ещё, существую! Когда ты уже наконец перестанешь думать о ком-то, кроме себя! О ком-то, кто о тебе, действительно, заботится, о том, кому ты, действительно, важен, твою мать, Саша! Я тебя умоляю, просто умоляю, останься сегодня со мной! Баярунаса срывает так сильно впервые. Он рот закрывает от страха, когда понимает, что наговорил, когда видит Сашины глаза округлённые и, молча наблюдая, как тот их прикрывает, явно стараясь боль странную внезапную снова проглотить, засунуть внутрь,когда явно, стараясь отдышаться, всё равно, по привычке, лишь задерживает дыхание и хрипло шепчет - Ты меня не остановишь, я уже всё решил... Ярик совсем перестал понимать как с собственной жизнью Казьмин ангелом продолжает оставаться. Он его поражал и убивал одновременно и, кажется, ещё больше сводил с ума. Никогда ещё столько злости ни к кому не испытывал, как к нему, никогда не было так, что злость приходилось скрывать, в себе сдерживать, обычно слишком быстро она проходила, но с Сашей всё было гораздо труднее — он просто его не слышал. - Прошу тебя, Саша... Вздыхая, Александр к окну оборачивается, которое на проветривание поставлено было, наблюдает, как медленно колышатся шторки, словно паруса белоснежные, прислушивается к, начинающему завывать усиливаться, ветру, поднимает взгляд чуть выше, стараясь щёлку между тканью, на окне висящей, разглядеть и, едва слышно кончиками крыльев тряхнув, он, совсем на Ярослава внимания не обращая, подходит к нему и руками осторожно дёргает-раздвигает шторы... Сильный ветер сразу в лицо дует, обжигает холодом, и Казьмину просто не верится в то, что так сильно истинную природу квартира их скрывает так хорошо. Саша сам себя вместе с Ярославом скрывал, но там, куда он от него уходил, он мог быть тем, кем захочет, в его объятьях он всегда мог быть тем, кем пожелает [и тот, кого он так любил, и сам]... Он мог стать кем угодно, так стоит ли ему менять свою лучшую жизнь на ангельские правила и вечное скитание? Казьмин чуть отшатывается, оборачивается на Ярика, чувствует тут же, как ветер замораживает затылок, тут же болью его пробирает, он снова к окну поворачивается, вдыхая ветер, дождь несущий, ещё глубже в себя, до боли в лёгких, до дрожи в крыльях, он сжимает пальцами подоконник и, зубы стискивая, он крылья раскрывает, заставляет расправится каждое сохранившееся целое пёрышко и, чуть дёрнув ими, время для него замораживается... Мысли снова разбивают его, взгляд друга тоже, стучащие об железный карниз, капли отвлекают тут же [Александр едва заставляет не оборачиваться вновь, желая продлить этот момент, когда, наконец, они оба молчат, когда, наконец, они не ссорятся и могут в последний раз услышать друг друга. Саша точно знает, что спасение от его нотаций у него есть... Он знает, что будет у них и новый повод для продолжающейся ссоры, если вдруг всё пойдёт не так...], а гром, что, где-то вдали, громыхать начал, кажется, ещё больше интереса и желания улететь быстрее у Казьмина вызывает. Он, всё-таки, вздрагивает, дыхание задерживая, когда ветер по лицу его ударяет, когда приносит с собой удар каплями дождевыми, чьи разбивающиеся звуки слышал уже даже в собственных ушах, он, всё-таки, крыльями взмахивает, создавая поток ветряной, который Ярослава сносит, отбрасывает прямо к стене, из-за чего тот спиной ударяется и падает на пол, тут же от боли скрючиваясь и, едва успев поднять голову, шею вытянуть туда, к окну, он видит как Александр срывается с места, стремительно начиная подниматься ввысь... «Что же ты делаешь, Сашка?..» - Саша!.. - Ярослав к окну подбегает, за подоконник хватается резко, ударяясь, всё-таки, животом сильно об него, едва из окна не вываливаясь, он стремится взглядом туда, к Казьмину, что, всё-таки, устал от него, от его разговоров, от его существования и, явно просто сильно разозлившись, решил он улететь... Мог и просто же он уйти, но Ярослав, с уколом стыда, чувствует, как сильно его сердце разрывалось от злости, а внутри всё кричало благим матом на него, тем, что сам никогда бы не решился произносить, тем, что для себя считал запретным. И, кажется, из-за собственных мыслей снова он делает так, что Александр ускоряется ещё сильнее. «Прошу тебя, остановись!..» Баярунасу впервые буквально хочется плюнуть на всё — на все правила, предубеждения и собственные мысли, от которых уже друг другу им житья не было, хотелось отпустить наконец собственную праведность и правильность и, хоть раз, по-настоящему, услышать Сашку, того Сашку, которого успел так глупо потерять, того Сашку, которого так стремился изменить, тогда Сашку, которого никогда не понимал по-настоящему, того Сашку, которого сейчас потеряет... Когда Казьмин, всё-таки, не останавливается, даже после его криков, когда он скрывается за ночными грозовыми облаками, когда сердце его снова пропускает пару ударов, когда оно снова разбивается на мелкие кусочки, Ярик, наконец, ввысь взмывает, стараясь руками закрыться от сильного ливня, от ветра, что мешал вперёд лететь, что сбивал с пути, что заставлял ослепнуть даже в темноте, что ещё гуще казалась из-за непрекращающегося дождя, он ускоряется, когда замечает где-то там, высоко-высоко, Сашин силуэт, ускоряется, когда чувствует, что его сердце на миг замирает... Казьмин замирает на долю секунды. Перестаёт на секунду быстро махать крыльями. И этой секунды хватает, чтобы увидеть ему очень ярко, перед собой прямо, вспышку молнии, небо озаряющую, этой вспышки хватает, чтобы, на мгновение, начать и тут же перестать чувствовать боль, её хватает, чтобы перестать понимать всё происходящее... Когда молния сквозь него проходит, Саша понять не успевает, как всё тело его замирает, как все мышцы его напрягаются-сжимаются, как сжимает он зубы, как колом встают его крылья... Не в силах пошевелиться, Александр даже не сразу осознаёт, как начинает дрожать мелко непроизвольно, совсем не осознаёт, что почти перестаёт видеть... Почти не чувствует он, как быстро воспламеняются его перья, почти не слышит вспыхивающего огня за своей спиной... Не успевает он понять, когда забывает, как двигаться, как моргать, говорить, как шевелиться вовсе, и совсем Саша не осознаёт момента, когда начинает стремительно падать вниз... У Ярика внутри всё разрушается. Он буквально перестаёт видеть мир вокруг себя, в его глазах было только лицо Саши — перепуганное и мокрое от слёз, был его взгляд, цепляющийся за него из последних сил и молящий о помощи. Молящий о прощении... Он лишь отдалялся от него, стремительно в пелене облаков исчезал... Быстро нёсся всё ниже и ниже... И Ярослава срывает. Он бросается за Казьминым, старается руками до него дотянуться, старается скорость увеличить собственную, сопротивление воздуха ветра преодолеть, старается из виду его не упускать, лишь приблизиться пытается, чтобы не было слишком поздно... Только огненные ошмётки, вокруг разлетающиеся, говорили о том, что главное сейчас просто сохранить ему жизнь, а со всем остальным попрощаться. Попрощаться с тем, что Саше было так неважно, попрощаться с тем, что для Баярунаса было чуть ли не дороже всего на свете. Казьмин тоже не видит ничего, кроме лица Ярослава... Он видит, как тот, никак расстояния между ними не сокращая, старается угнаться за ним, поймать, спасти, Саша даже, едва улыбнуться успевает, думает, что руки к нему тянет, думает, что так ему легче достать его будет, совсем не понимая того, что не шевелится он вообще — камнем тяжёлым обездвиженным вниз падает — видит только в туманной пелене голубые Яриковы глаза, что не отрывались от него, что кричали и просили его лишь держаться, лишь жить... Александр успевает быстро и едва заметно улыбнуться, перед тем, как упасть на землю, и тело его прорезает адская боль... Ярик на землю опускается, на колени тут же падает [на ногах совсем удержаться он не смог, не смог справиться с собственными чувствами и ощущениями, самому было страшно больно от этой ангельской связи, от всего того, что Казьмину пришлось испытать даже за эти пару дней, страшно ему было от того, что больше никогда он не увидит друга таким, как раньше]. Он печально рассматривает Сашу, едва моргать себя заставляя, чтобы разглядеть суметь хоть что-то, аккуратно он его приподнимает, опирает на колени, и больше не понимая, что может для него сделать, старается хотя бы просто открыть рот, но всё тело будто ужасом немым сковало, он просто ничего не мог понять, не мог понять, что нужно ему делать, не понимал он совсем, как может помочь он Саше, как он может его спасти... Казьмин не чувствует собственного тела. Едва ему удаётся моргнуть, рот немного приоткрыть, чтобы, хоть чуть-чуть, вдохнуть, как он судорожно пытается схватиться за футболку Ярослава, не понимает даже, получается ли у него пальцы сжимать — совсем не ощущает их, не ощущает ничего — только пустоту и отчаяние. Не ощущал он больше и собственных крыльев, от красоты которых остались лишь поломанные или раздробленные кости и клочки несгоревших перьев, что едва держались на костях, что медленно опускались на землю вокруг них... Ярик Сашину руку перехватывает, осторожно сжимает её и ощущает, всё-таки, едва трепещущий пульс... «Саша, останься со мной...» Через пелену, глаза застелившую, через темноту, что стремительно его поглощала, что поглощала всё, к чему он привык, всё, что он любил, всё, чем так быстро перестал дорожить, всё то, что с ним, с тем человеком, из-за которого сейчас сгорела, разрушилась до основания вся его жизнь, кажется, уже и вовсе без шансов на то, что когда-то сможет она стать прежней, стать такой же, какой была раньше, до его появления, Казьмин разглядеть Яриковы голубые, почти светящиеся глаза успевает, успевает, с последними силами собравшись, приблизиться к нему и осторожно взять за волосы, чуть прижать за затылок... - Прости меня за всё... Александр почти в самые Яриковы губы фразу эту шепчет, последние силы тратя, чтобы к нему вплотную почти приблизиться, и у Ярослава слёзы наворачиваются, когда он видит, как Казьмин, вымученно ему улыбается и закрывает глаза, падая и совсем обмякая в его руках...