Саша, останься со мной

Беспокойные часы в голове тикают не прекращая, вытесняя все мысли — нужные, важные, полезные, кроме одной. Без этого раздражающего звука было бы даже не понятно, что циферки времени как-то сменяют друг друга, становясь то слишком поздними, то слишком ранними, без него было бы непонятно, что всё ещё существует возможность наступления нового дня, в котором, всё будет не так, как в предыдущем. С проклятым тиканьем ничего сделать не получается, от него никуда не уйти, как и от странных, терзающих мыслей, которые раздавались в голове болью, всегда ему на смену так не вовремя, — с ними было проще принять каждый раздражающий звук и гудение в голове, лишь бы только не думать ни о чём, лишь бы не думать ни одну из тех мыслей, что посещает уставший разум, отягощая его странным бурным воображением и неземной, искренней, ангельской любовью... С наступлением ночи снова открывается на проветривание окно, задёргиваются шторы поплотнее, но дверь входная остаётся открытой, что пугает и огорчает одновременно. Рука медленно отрывается от ручки двери, а глаза опускаются на маленький коврик в коридоре, колени сгибаются, и пальцами сжимаются небольшие, успевшие загрязниться, пёрышки, будто из подушки выдернутые. В груди паника нарастает быстрее, а свободная рука тут же лезет за телефоном, наугад пальцы тычут в экран, ища знакомый контакт, телефон приставляется к уху, едва касаясь его, потому что, голова упрямо твердит фразу автоответчика, за секунды до того, как она произносится мерзким эхом от одного уха, через всю голову, к другому: «Абонент недоступен». Тяжёлый вздох застревает, где-то в груди, огромным душащим комом, и вызов сбрасывается после фразы «оставьте своё сообщение после звукового сигнала». Телефон в руке сжимается, медленно опускается, а за спиной, трепеща, раскрываются огромные белоснежные крылья... Дрожащая рука снова поднимается на уровень уха, а в быстро летящие секунды со вздохом произносится фраза «Саш, напиши, пожалуйста, а лучше - позвони, как домой поедешь... Я хочу дверь закрыть, но боюсь, что ты придёшь... Надеюсь, ты послушаешь мой голос и сделаешь так, как я прошу... Хорошего вечера... Ночи... Пока, Саш, я буду ждать...» Беспокойство уже давно в душе поселилось за этого парня, которого раньше с уверенностью мог другом назвать — сейчас же, слишком отстранённое и несвойственное для него поведение, начинает не просто угнетать и расстраивать — пугать, заставляя переживать каждый вечер за то, как и с кем он его проводит, за то, что с утра с ним будет и вернётся ли он вообще домой... Раньше, после каждого голосового сообщения, конечно, спустя долгое время, на телефон смс-ка приходила со словами «Еду домой, Ярик. Прости, что задержался», «Скоро буду. Снова за временем не уследил, извини, Яр», «Прости, что не отвечал. Я уже в такси.» и подобными, но сейчас все сообщения Ярослава оставались без ответа уже которую неделю, и сон, из-за этого, совсем на нет сошёл, что начинало сказываться на собственном утреннем состоянии. Снова с вечера пропал на целый день, снова не отвечал на звонки... Ярослав, конечно, хотел несколько раз в полицию обратиться, но слишком хорошо он знал своего друга-бедолагу... Скорее всего снова засиделся-засмотрелся на человеческий быт, наверное, опять к кому-нибудь из них попросился ночевать — ни один человек ещё ангелу не отказывал, по крайней мере, на памяти Ярослава уж точно. И вновь он слишком ярко представляет, как придёт Казьмин к утру уставшим и вымотанным, но, скорее всего, невероятно довольным и завалится спать на весь день, наконец-то снова давая Ярику гладить его помятые разорванные пёрышки и, спутанные за ночь чужими руками, волосы... Когда Саша, всё-таки, впервые рассказывает Баярунасу о том, у кого стал чаще всего останавливаться, о том, кто его любит, о том, кто о нём заботится, Ярослав едва сдерживает сумасшедший крик. Заставляя себя с трудом спокойным быть, он мягко пытается сначала Саше вновь объяснить всё то, о чём он ему постоянно говорил. Саша только, всё равно, слушать ничего не хотел. Ярослав пытался убедить его в том, что сейчас его действия стали намного опаснее, пытался его убедить в том, что нужно быть внимательным и осторожным, только, всё равно, смахнув всё на головную боль после бессонной ночи, в баре проведённой, Казьмин, как обычно, сливается с неудобного ему разговора, уходя спать на диванчик в кухне. А Ярослав стал понимать, что увлечения друга теперь были опасны для них обоих... Дверь в квартиру никогда не закрывалась, а Ярослав засыпает каждый раз, сидя за несчастным столиком в кухне, крыльями собственными прикрывшись от холодного отрезвляющего ветра, который залетал внутрь через, открытое на проветривание, окно. Наверное, впервые Ярику было грустно следовать Сашиному совету о том, чтобы лучше было засыпать, надо проветривать комнату или пойти прогуляться, или на балконе постоять несколько минут, чтобы охладить и успокоить буйный поток нескончаемых мыслей, что исчезли или немного остановились бы, с отрезвляющими порывами ветра, и потом, забравшись под тёплое одеяло, в морозной комнате будет легче засыпать, проще будет в комнате дышать полной грудью. Ярославу всегда Саше хотелось верить, только сейчас получалось уговаривать себя это делать всё труднее. Казьмин всегда говорил, что надо начинать замедлять дыхание, нужно стараться начинать ни о чём не думать, чтобы успокоиться... Яр же, всё равно, думал о нём, о его привычках, заскоках и странных убеждениях, которые не на шутку начинали пугать, а не просто смущать... Для Ярика крылья всегда были опорой и защитой. Всегда были тем, что нужно было беречь и скрывать от всех. От всех, кроме Саши. Баярунаса всегда удивляло странное стремление Александра брать из крыльев для себя какую-то пользу, постоянно всем, как он говорил, помогая и всегда, перед его уходом Ярик предупреждал, чтобы много крыльями своими не светил, иначе такое поведение может ему потом как-то точно аукнуться, но Казьмин всегда после подобных слов смеялся, обещая, что кофту свою не перед кем, кроме него, снимать не будет. И, кажется, всегда он делал, как обещал. Или просто говорил «Обещаю» на ветер. Как и многое другое, в последнее время. Привычные дела совсем у него из рук начали валиться — Ярослав списывал всё это на дикую усталость, потому что, Саша слишком часто после полуночи приходил, тихо-неслышно проскальзывал в свою комнату, а Ярослав, если так случалось, что вставал ночью сходить на кухню, всегда на кровати видел, будто полумёртвое, Сашино тело. Даже просто дверь стал забывать закрывать на ключ, перестал закрывать и свою комнату, хотя всегда раньше бесился, если Ярик что-нибудь возьмёт у него и не закроет дверь. Видимо, всё ещё боялся просто так случайно его разбудить... Ярослав шевелиться начинает, что-то бормоча невнятно, потягиваясь медленно, стараясь размять затёкшие конечности и мельком, прищуренным взглядом, смотрит на циферки, горящие на микроволновке ярким зелёным светом, — 04:30. «Что же ты делаешь, Сашка?..» Тяжёлый хлопок двери заставляет окончательно проснуться, а последующий тяжёлый стук об пол, и вовсе, подскочить, выбежав в коридор. Облокачиваясь на стену от усталости, прикрытыми глазами, только благодаря которым уменьшалась гудящая боль во лбу и переносице, Баярунас видит смутно большой тёмный ком в черноте прихожей и, обходя его немного, рукой по стене ползёт к выключателю и щёлкает по нему. Сам быстро жалеет о том, что сделал, шипя и жмурясь, рукой, по лбу сползая, закрывая глаза и постепенно разжимая пальцы, через появившиеся щёлочки, рассматривает Ярик, валяющегося в коридоре, Сашу. Снова взлохмаченный, снова с дорожками высохших слёз на глазах, которые сейчас даже не пытался спрятать... Вновь с красными, исцарапанными полосами от чужих ногтей на лице, и Ярик понимает, что уже совсем не удивится тому, если, помогая снимать другу одежду, чтобы тот побыстрее лёг спать, такие же полосы он встретит и по всему телу — на руках, на груди, на спине... Спина, правда, Сашина волновала Ярослава больше всего, ведь на ней всегда были такие красивые, невероятные, ангельские крылья... Казьмин привстаёт, к стене прижимаясь, и полузакрытыми глазами смотрит куда-то сквозь Ярика, и тихо хрипло выдыхает - Я снова задержался, да? - Очень, Саш... Я переживал... - Прости... Разговоры их ночные походили на странные однострочники, которые обычно Казьмин ему из бара раньше присылал, но сейчас Ярик понимал состояние друга, как никто другой понимал, и с его усталостью и, даже каким-то непониманием явно собственных действий, не хотелось задавать лишних вопросов — сам всё видел, сам всё чувствовал. Ярослав присаживается на корточки напротив Саши и поглаживает подушечками пальцев осторожно его разгорячённое лицо, а тот вздрагивает, поднося руку к щеке, потирая её, делая вновь горячей. - Холодно... - Прости, Саш... - Ярослав взгляд виновато опускает и зубы сжимает, а Саша наконец задерживает на нём свой взгляд, стараясь словно вспомнить, кто он такой, стараясь понять, какой он — Ярик, которого раньше знал лучше всех, которого, кажется, даже когда-то любил, которого боготворил, но взгляд его предательски задерживается на его огромных, белоснежных, сложенных на спине, крыльях, его взгляд предательски задерживается на его ключицах, на его шее и единственное, о чём у Александра думать получается, «Как же сильно я сейчас хочу тебя целовать... Как же сильно я хочу, чтобы ты стал моим...» «Мысли, недостойные ангела. Недостойные! Недостойные!» - Ты прости... - Александр жмурится, стараясь думать совсем перестать, замораживает взгляд на одной точке и снова переводит его на Ярика, пытаясь разглядеть во тьме родное любимое лицо. - Я не хотел, чтобы снова так получилось... - Как чувствуешь себя? Ты такой горячий... «Снова... Всё ещё переживает... Всё ещё любит? А любил ли? А знает ли, что такое любить? А что вообще между нами? Было ли что-то? Как он для себя все свои чувства и ощущения называет? Дружба? Привязанность? Что он ко мне чувствует? Кто я для него? Любимый ангел? Лучший друг? Сожитель? Коллега? Кто я для него? Стоит ли мне тему эту с ним поднимать? Стоит ли спрашивать? Казьмин!, пойми уже сам для себя, кто он для тебя!, просто пойми кто тебе важнее! Просто разберись, что тебе в жизни вообще нужно!, что тебе нужно от них...» - Отвратительно... - вздыхает Саша, помолчав, и вдруг немного оживает и, даже в темноте, Баярунас замечает, как сверкают быстро его глаза, - Но, в то же время, просто невероятно... Он такой... Ярик тут же руками машет в стороны и жмурится. - Саш, замолчи. Даже слышать ничего об этом не хочу. - Но ты... - Казьмин чуть жалостливую мордочку строит, расстраиваясь сразу, но поняв, насколько все эти чувства Ярославу чужды, он просто вздыхает и голову опускает, тихо усмехаясь самому себе, стараясь слёзы сдержать, - Ладно, понял, тебе как всегда всё равно на меня, окей, прости. - Ты не прав, Саш. Я просто не хочу слушать об этом. - Ага... Но кое о чём Ярославу, всё-таки, услышать хотелось, хоть он и понимал, что узнать об этом от него лично будет гораздо больнее, чем чувствовать всё это на себе. - Позволил перья себе выдирать?.. - снова слишком в лоб, снова слишком строго. Ярик винит себя за это мысленно, но понимает, что по-другому просто не умеет, и ещё больше расстраивается, когда Саша вздыхает и жмурится сильно, так, что Баярунас даже вены, на лбу выступившие играющие, замечает, но, всё-таки, голос его кажется ровным и таким спокойным, а лицо, как только говорить он начинает, становится совсем безразличным и безучастным, Ярославу даже казаться начинает, что глаза Казьмина начинают постепенно меркнуть, как и он сам... - Ага. - беспечно, всё-таки, плечами пожимает Казьмин и вдруг щурится, будто слегка недоверчиво, чуть уголки губ приподнимая, - А что? Боишься, что их не останется? Снова насмешки. Снова пренебрежение чувствами. И собственными, и его. - Да. - Ярик не привык другу врать, всегда говорил ему о том, что его беспокоило, но, в последнее время, стал он молчать о своих переживаниях. Наверное, из-за того, что Саша никогда слушать его не хотел, наверное, из-за того, что никогда у него не было времени его слушать, наверное, из-за того, что все его предостережения и беспокойства, просьбы и убеждения, Саша, в который раз, пропустил бы мимо ушей и совсем забыл обо всём вновь с наступлением вечера, с походом в очередной клуб, в очередную порочно настроенную ночь... - Не кипишуй, Яр, пожалуйста, - Александр кривится, жмурится и расправляет крылья, дергая кончиками белоснежных перьев, - смотри, как их много! Я слежу за ними, правда, всё будет хорошо, обещаю... Они отрастут вновь, я прослежу за этим, они успеют, не пропадут все... - он замолкает, засовывая руку в карман, сжимая судорожно маленькие клочочки пёрышек, которые ему удалось забрать с собой и, вздохнув, отпустив их, тихо продолжает, - Но сегодня мне, правда, всё так понравилось... - Даже боль? - Да... Ярик щурится, кривясь немного. - Твой голос совсем не внушает мне доверия... - Ага... Снова односложные ответы. Ярослав прекрасно понимал, как Казьмин не хотел говорить о том, что с ним происходит, но он надеялся, что, всё-таки, он когда-нибудь признается и ему, и себе в том, что его выбор неправильный, надеялся, что он не уничтожит себя слишком быстро. Но с его прятками и увлечениями всё могло стать только хуже. Забудет, кто он такой, бытом человеческим увлёкшись, забудет о том, что важно себя беречь... Или, всё-таки, потеряет что-то очень важное и дорогое... - Помочь? - вздыхает Ярослав, надеясь, что не будет сейчас Казьмин ничего из себя строить, и, на удивление, Саша лишь устало кивает - Если я могу тебя об этом попросить... Снова, раздевая его, помогая снимать, успевшую помяться, рубашку белоснежную, Ярик готовится увидеть спину с прилипшими, разодранными, кровавыми пучками перьев, которые, видимо, как всегда, разрешал выдирать себе в порыве той, необъяснимой для Ярослава, страсти к человеческой душе, к человеческому обличаю, к его существу, увидеть расцарапанную спину нещадно чужими ногтями, которая горела, о боли напоминая ежесекундно, которая стонала и так громко умоляла его остановиться, надеялся увидеть меньше опавших перьев, надеялся увидеть больше перьев на основании крыльев его, чтобы быть уверенным самому в том, что ещё будет у них возможность восстановиться и сделаться такими же прекрасными, какими они были в день их знакомства... О плеч рубашку медленно снимая, он осторожно отдирает ткань от засохших ран, слыша, как тихо Саша шипит и также тихо перед ним извиняется, получая в ответ что-то вроде «неважно». Складывая осторожно рубашку, Ярик в сторону её откладывает и, чуть со страхом, взгляд на спину Казьмина переводит, и взглядом медленно бежит по красным линиям рядом с крыльями, которые походили уже не просто на царапины — на раны, которые, кажется, после себя даже оставят уже едва заметные, белые, незаживающие шрамы, останавливается на, прилипших к крови, маленьких белоснежных пёрышках и пухе, что корочкой кровавой уже успели покрыться и, сдержав тихий стон и рвотный рефлекс, Ярик хрипит едва слышно - Это тебя чем так? - Неважно. - снова оно. Ярослав сразу чувствует какое-то напряжение в голосе Казьмина и решается, всё-таки, эту тему оставить немного на потом, чтобы у Саши было настроение хотя бы это обсудить. - Я принесу спирт... - Да, спасибо... И Ярослав, всё-таки, чуть подумав, просит неуверенно - Может сполоснёшься в душе хотя бы, чтобы полегче было? - Боюсь, что царапинам это не понравится... Ярик вздыхает. - А тебе понравится спать грязным и таким... Порочным... Саша сразу вздыхает чуть раздражённо, но, всё-таки, кивает - Ладно, понял, Яр, спасибо. Схожу тогда. - Сам справишься? - Да. И снова односложные ответы. Ярослав, мысленно Казьмина благодаря, внимательно наблюдает за тем, как он из шкафа достаёт большое чистое полотенце, как заходит в ванную, запирая за собой дверь... Снова у него от Ярика слишком много секретов было, но Ярослав никак не мог его переубедить делать то, что ему нравилось, никак не мог повлиять на его убеждения, желания и мысли. Почти никак не мог. Мог лишь стараться его направить вновь на тот правильный путь, чтобы совсем глубоко в порок он не скатился. И пока это у Баярунаса получалось. Казьмин, джинсы снимая, забирается в душевую кабину, с грохотом дверь закрывает и поднимает голову к началу шланга неуверенно, чуть щурясь: сразу представляет, как вода холодная будоражащая начинает на него литься, сразу представляет как ледяные капли начинают по спине его стекать, по волосам капать, затекая в глаза, смешиваясь со слезами и, повернув медленно краник, парень дёргается, едва от боли не закричав, когда его тут же обдаёт тёплыми каплями. Вода слишком щипала незажившие раны, царапины, что, кажется, стали ещё больше и краснее, и Саша чуть холоднее воду делает, тут же вздрагивая, чувствуя, как замёрзнуть успели его пальцы, чувствуя, как замёрз он сам. Уставившись в одну точку, он душ в держатель впихивает и наблюдая одновременно за всем, что находилось вокруг него и ни за чем, Александр чувствует, как начинает захлёбываться. Снова странные эмоции начинали душить его, а невозможность уже с ними бороться, усталость, от всего в мире существующего, не давала ничему внутри него встать обратно в нужный ритм движения, что продолжал бы жизнь его вести за собой привычно, без странных чувств привязанности к тому, кто, кажется, лишь убивал его. Ярик клянёт себя за то, что за Казьминым он подслушивает: подслушивает за ним, когда он в ванной, подслушивает порой, когда в комнате своей он запирается, надеясь услышать его мысли вслух, надеясь понять, что он на самом деле чувствует, чтобы знать, как ему помочь, чтобы узнать, что его так тревожит, чтобы помочь улучшить его состояние... Только Саша сам не понимал, что так на корню убивает его ежедневно, не давая спокойно существовать больше как раньше. Всё изменилось, как в его жизни он появился. С ним жизнь Казьмина стала совсем другой... Вслушивается Баярунас как в ванной выключается вода и уходит прямо к моменту, когда Саша дверь открывает, чувствуя, как из комнаты ванной веет холодом; когда он приходит, Ярик, осматривая Сашу с головы до ног, понимает, что специально тот мылся в прохладной воде, чтобы царапины свои незаживающие не бередить, чтобы не делать себе ещё больнее. Саша стал казаться безразличным ко всему — даже к собственной жизни. Ярослава пугало то, как спокойно, абсолютно не видя ничего, он растрачивает свою жизнь на какие-то отвратительные людские развлечения, стараясь быть на них чем-то похожим, не осознавая того, что брать от человека можно и положительные черты. Ярик сам перенимал их желание помочь, выслушать, старался быть всегда с другом искренним и вежливым. Именно от людей Ярик узнал, что так важно заботиться не только об окружающих людях, но и о себе, не забывать о том, что ты сам — личность, и что всем порой нужны и помощь, и отдых, даже от того, что кажется только пользой. Уже приготовить успел заранее большую стеклянную баночку со спиртом, пару марлевых примочек и ножницы и, дождавшись молча, пока Александр пройдёт в комнату и сядет, осторожно берёт в руки компресс. Почему-то сел Саша на край кровати, чуть сгорбившись, [обычно всегда чуть ли не прыжком на кровать залетал, иногда даже крыльями шуршал, делал вид, что летит он на кровать, мол, «настолько устал»], и Ярослав, наблюдая за ним, буквально котом, подползает ближе и, молча оглядывая масштабы бедствия - рваные раны уже не были похожи на обычные царапины, с которым Саша приходил раньше, - вздыхает. Сейчас Сашкина кожа походила на, разорванную хищником, плоть, которому оставалось буквально пару мгновений для того, чтобы оказаться у самого мяса и в полной мере насладиться своей добычей, сейчас его крылья были похожи на мокрую изорванную мочалку, которая пролежала в общественном душе, повидав весь ужас и страх, который только можно было увидеть, которая видела все непотребства и страсти, порой, даже, чувствуя всё на себе слишком сильно, слишком ярко, бывая в самом пекле разгорячённых движений, которые, кажется, людям дарили удовольствие. Только Баярунас никак не мог понять как. Не мог понять он, как боль страшная могла доставлять людям какое-то наслаждение, не мог понять, как они, по своей воле, разрешать могут чужому человеку причинять себе её, потом наслаждаясь и, порой, моля даже о пощаде и передышке. Или продолжении... Ярик осторожно кончиками пальцев прикасается к огрубевшим, успевшим зарасти, царапинам на Сашиной спине, чуть замораживая на них свой взгляд. - Больно?.. - Нет. - безэмоционально бросает Саша, вздыхая. - Тогда можно я продезинфицирую?.. - всё также с опаской интересуется Ярослав, после чего получает лёгкий кивок и видит, что Казьмин роняет голову ещё ниже. Снова спрашивать друга о том, что с ним происходило, Ярослав просто не решается. Прекрасно знает, что Казьмину сначала саму, где-то внутри себя, нужно будет пережить и прочувствовать заново всё, что случилось, чтобы принять собственные ощущения и чувства. Или не принять и никогда никому не рассказывать о них, если, с течением времени, они начнут терзать его ещё больше, постепенно начиная сжирать и уничтожать изнутри. Мокрый, сложенный в несколько раз, компресс осторожно прикасается к кровавым царапинам, размазывая и разжижая оставшуюся на коже кровь, стирая все воспоминания о ней с белоснежной Сашиной спины, собираются осторожно в руки и остатки окровавленных перьев, что приклеились вместе с запёкшейся кровью к глубоким ранам... А после к коже прикладывается новый, холодный, мокренький кусочек, приматывается осторожно бережно за плечи к спине, закрепляются несколькими маленькими аккуратными узлами его кончики, и Ярик осторожно гладит Александра по плечу, разрешая ему встать. Он и сам с кровати слезает и встаёт прямо перед Сашей, желая, чтобы он на него голову поднял, чтобы, наконец-то, у них получился хоть какой-нибудь диалог. - Тебе постелить?.. Или сам справишься? Александр, действительно, медленно поднимает голову и, складывая крылья, невидящим взором на Ярика уставляется, вздыхая - Да, пожалуйста... Ярослав буквально проглатывает раздражённое шипение - Где спать будешь? - Если можно — на диванчике, на кухне... - неуверенно тянет Казьмин, - Не хочу чтобы тебя ночью от моего поганого состояния тоже выворачивало. - Ладно, я понял, Саш. Баярунас, собирая по шкафам постельное бельё, каждый раз на Александра издалека заглядывается, понимая, что сидит он абсолютно недвижимо, уставившись куда-то в одну точку на полу. Несмотря ни на что, Ярославу было одновременно и очень страшно, и очень интересно узнать, о чём Саша думает, что так сильно пугает и беспокоит его, что он даже спать перестал, что начал позволять с собой так обращаться... Вытащив из шкафа всё, что нужно было, Ярик осторожно на кухне диванчик разбирает, застилает его, простынь просовывает глубоко в каждую щель, зная, как сильно Казьмину не нравятся края торчащие, специально находит для него одеяло тяжёлое мягкое, чтобы легче ему заснуть было и открывает ему окно — Саша сам научил его этому, так пусть теперь это ему самому помогает, как помогало всегда Ярику. Парень взглядом окидывает каждый сантиметр кухни, пытаясь понять, ничего ли он не забыл, и, встряхнув пёрышками, идёт к Казьмину и, останавливаясь у дверного косяка, прижавшись к нему плечом, дёргает головой в сторону кухни, снова чуть шелестя перьями, привлекая внимание Александра. - Можешь заходить. - Баярунас прикрытыми глазами смотрит на Сашу, что уже чуть ли не на коленях по коридору полз от усталости, волоча за собой помятые крылья, которые явно из-за ноющей спины и бинтов слишком больно складывать было [либо просто слишком сильно стало на них ему наплевать, во что, конечно, Ярослав верить не хотел], и тихо просит, - Пожалуйста, пообещай мне, что сразу начнёшь засыпать... Казьмин, на это внимание пристальное друга, лишь чуть раздражённо вздыхает и, почти не смотря на Ярика, проходит на кухню, осторожно садясь на краешек дивана, заботливо Ярославом застеленного для него специально, ненадолго уставившись недвижимо в одну точку, и Ярослав, чтобы хоть как-то вывести его из состояния задумчивости, неуверенно тянет - Спокойной ночи? Казьмин дёргается, в реальность возвращаясь и, моргнув, наконец-то, слегка улыбается, глаза прикрывая - Спокойной ночи, Ярик... Спасибо тебе большое. Ярослав кивает, чуть отрешённо и, посмотрев Саше прямо в глаза, очень неуверенно, тихонько тянет - Можно я тут с тобой посижу немного, ты против не будешь? - он сразу делает щенячьи глаза, на Сашу засматриваясь, умоляя его просто о том, чтобы он не отказывал - Я так соскучился... Чуть помолчав, Казьмин тихо откашливается, но, всё равно, как-то хрипловато неуверенно тянет, вставая коленями на край кровати - Хорошо... Ладно... Конечно... Саша быстро забирается под одеяло и отворачивается на бок тут же, утыкаясь почти носом в ручку диванчика, чувствуя, как Ярик чуть ближе пододвигается к нему и вздрагивает, когда плеча осторожно касаются кончики его крыльев. С каждым этим поглаживающим движением, Александр начинает ощущать то спокойствие, которое и должен был ощущать вечером перед сном, то успокоение, к которому он давно привык и которого не получал уже слишком долго, пропадая вечно ночами в чужих объятьях, надеясь найти в них себя и смысл своего существования. - Спасибо тебе, Ярослав... - удаётся произнести Саше, а Баярунас, чуть помолчав, понижает голос и неуверенно просит, от друга специально отворачиваясь, чтобы не смущать его ещё больше - Можешь пообещать, что быстро уснёшь? - в ответ он слышит сзади себя только тихо задавленное «нет» и вздыхает грустно, вставая, - Ладно, Саш, не засиживайся только долго, прошу тебя... Ярик из кухни уходит, уронив голову, прикрывая за собой дверь не до конца, надеясь, что тот не сильно на него за это разозлится, но едва отходит подальше, останавливается, чтобы убедиться в своей неправоте, парень вздыхает, ударяя себя по лбу, слыша, как дверь, всё-таки, защёлкивается: знал же, что Казьмин ненавидит открытые двери, но, всё равно, ему хотелось сделать так, чтобы хоть чуть-чуть до него могли доходить те чувства и любовь его, которые лишь ярче стал ему показывать, но Казьмин, всё равно, упорно все почти старания Ярослава игнорировал, вгоняя его в страшную тоску. «Спасибо, что не хлопнул. Прости, что снова раздражаю тебя...» «Прости, Ярик, меня за мою холодность...» Саша выдыхает судорожно в, прикрытый руками, рот и растягивает губы, тихо всхлипывая, выпуская застоявшийся плач. Перестал бояться собственного, дрожащего от эмоций, тела, перестал бояться самому себе показаться слабым, но вот в глазах других... Он прекрасно понимал, как сильно Баярунас им дорожит, как сильно он хочет, чтобы у него всё было хорошо. Александр очень другу благодарен был за то, что несмотря на его поведение, он его не бросает, он был бесконечно ему благодарен за то, что он не бросает его, что продолжает делать ему приятное, помогает ему всячески и, несмотря ни на что. Всё равно, остаётся рядом, только, до сих пор, никак он понять не мог, как можно Ярику это показать, чтобы им обоим слишком сильно больно не было. Всегда ему высшим проявлением чувств казались те действия его человека, которые позволял он ему над собой совершать, никогда не замечая, что настоящая любовь и искренние чувства окружали его именно дома. Именно Ярослав был тем ангелом, который чувствовал его как никто другой, и именно он знал, чего ему не хватает. Только Саша, всё равно, упорно убеждал себя в том, что это не так...