Танцуешь и смеёшься

Хромая, как старая, побитая жизнью и облезлая собака, ночь выползает из подворотни, растекается лужами по асфальту и залезает под колёса припаркованных машин. Дверь пропитого бара выплёвывает лохматого Хонджуна с наспех наброшенной косухой в ноябрьскую темень, пропахшую выхлопами и прелыми листьями. Он стоит, вцепившись в бутылку с плещущимися в ней остатками тёплого выдохшегося пива, щурится от редких фонарей, и серый мир вокруг кажется дешёвой декорацией, которую вот-вот снесут к чертям. Ноги слушаются с ленивым и раздражающим запозданием, словно приходится тащить их вручную сквозь вязкую патоку собственного безволия. Спина мгновенно покрывается липким холодком, и Хонджун, запрокинув голову, смотрит в чёрное непроглядное небо над узкой полоской переулка, не находя там ни звёзд, ни просвета, ни смысла. В горле тянется привкус рвоты и едкого виски, на голову плашмя падает бетонная плита, придавливая все мысли, от забытого на стойке бумажника до спящего на кожаном диване в окружении шумных пьяниц Юнхо. Все, кроме одной: надо закурить. Хонджун приваливается плечом к шершавой, облупленной и расписанной корявыми граффити с матами и признаниями стене и ищет в карманах мятую пачку сигарет, которую чудом не стащили. Зажигалка щёлкает только раза с пятого, нарочно травмируя большой палец, и он матерится сквозь зубы, прикрываясь ладонью, втягивая щеки, чтобы дать тлеющей табачной гильзе хоть шанс, и затягивается до рези в лёгких. По брусчатке у мигающего красным для пустоты светофора перекатывается подгоняемый обрывок газеты. Здесь ничего не менялось. Всё та же парковка, всё тот же бар, всё та же грязь, прилипающая к подошвам ботинок. Ему кажется, что он прирос к этому месту, как мятная жвачка на лавке. В ушах до сих пор стоит звон разбитого стекла, хотя прошёл уже почти год. Год с тех пор, как он в последний раз видел его лицо. Чередуя сигарету и пиво, Хонджун до последнего надеется, что сегодня ночь будет милостива и оставит его в покое. Но кто такой Ким Хонджун, чтобы его слушать? Сначала он не верит, думает, что алкоголь наконец добрался до сдавшихся от беспробудного пьянства участков мозга, которые отвечают за реальность, что выжженное высоким градусом сознание дало сбой и теперь любезно подсовывает ему самые сладкие и ядовитые картинки из прошлого. Он жмурится, трясёт головой, от чего мир вокруг окончательно расплывается в мутных мазках, но когда снова открывает глаза — Пак Сонхва никуда не исчезает. Сонхва идёт по противоположной стороне узкой улочки, освещённой болезненно-жёлтым светом единственного фонаря, в наушниках. Белый провод, цепляясь за крупные пуговицы, болтается на строгом пальто в такт шагам, да и сам он весь движется в заметно отдельном от этого промозглого мира ритме, кружась и покачиваясь. Это длинное пальто Хонджун узнает из тысячи, даже ослепни он в ту же секунду. Тёмные волнистые волосы чуть развеваются, худые плечи, что Хонджун когда-то сжимал до синяков, подрагивают, однако его волнует только застывшая на знакомом лице улыбка, которую не так давно грозились стереть напрочь, сломать, растоптать. Он видит её так отчётливо, будто между ними нет злополучных десяти метров. Уж было превратившееся в кусок омертвелой, стучащей по инерции плоти сердце пропускает удар и проваливается куда-то вниз, в желудок, в кишки, в самую гнилую жижу, накопившуюся на дне. Дым от сигареты нестерпимо щиплет глаза, или это просто слёзы от ветра? Так чудовищно, так невыносимо, так оскорбительно правильно, что Хонджуна вдруг повело и с головой накрыло прошлым, выворачивая наизнанку, заставляя захлёбываться в кислоте воспоминаний. Память услужливо подбрасывает их первый вечер, когда всё это только заварилось. Тот же район, те же прокуренные бары, только Хонджун ещё был в той стадии падения, когда кажется, что ты всё контролируешь, что ты просто играешь, что ты хозяин положения. Он тогда выполз на улицу разбавить спёртую духоту бара очередной сигаретой, пьяный в хлам, в доску, в сопли, злой на весь мир лютой и нескончаемо беспричинной злобой, когда хочется разбить морду первому встречному просто за то, что тот дышит с тобой одним воздухом, в то время как тело ощущается чужой, тяжёлой и вонючей тушей, которую вынужден таскать за собой по этой проклятой земле, и увидел его. Пак Сонхва появился из ниоткуда, как бельмо на глазу, — чистый, выглаженный, до тошноты правильный, с дурацкой электронной книжкой в руках, ожидая кого-то у входа в это злачное заведение. Свет ближайших вывесок падал на него подло, даже нарочито нежно, специально высвечивая его из всей грязной серости и подчёркивая тот факт, что он из параллельной вселенной, где нет места блевотине в подворотнях и дракам за гроши, окурки и жестянки. Хонджуну сразу захотелось наставить пару-тройку синяков на столь безупречное лицо, чтобы хоть немного приземлить эту ангельскую мразь, хотелось сжать тонкую шею с целью проверить, настоящая ли она или так, морок, насланный белой горячкой, хотелось подойти и измазать его своим дерьмом, разбить пухлые губы в кровь, испачкать светлую куртку грязью из лужи, чтобы он перестал быть таким… другим. Хонджун был олицетворением всего, что Сонхва мог презирать — опустившийся алкаш с трясущимися руками и взглядом загнанного зверя, который, однако, всё ещё может укусить. Он жил в конуре, где пахло сыростью и кошачьей мочой, перебивался случайными заработками, воровал в супермаркетах еду и бухло, трахался с кем попало в подъездах и грязных туалетах, лишь бы почувствовать себя живым и заткнуть дыру внутри, что с каждым годом становилась всё шире. Ким Хонджун — ходячая язва на социальном дне гранённого стакана. В итоге он, не отдавая себе отчёта, просто подошёл и со всегда работавшей безотказно пьяной агрессией, заставляющей шарахаться в сторону, отводить взгляд, бормотать извинения и сливаться в темноту, заговорил. Бросившуюся разницу в росте он компенсировал напором, исходящим от него смрадом перегара и уверенностью, что ему всё сойдёт с рук. Он ждал испуга, ждал, как тот шарахнется и побежит искать путь к отступлению. Но Сонхва лишь поднял на него огромные, влажные, обрамлённые пушистыми ресницами глаза, где плескалось любопытство и, что самое смешное и страшное, жалость, от которой Хонджуна тошнило. Одному богу известно, почему он смотрел на него как на провинившегося, но всё ещё любимого пса, которого нужно отмыть, накормить с рук и прижать к груди, и сказал что-то вроде: «Нельзя столько пить, это опасно». Вместо того чтобы послать куда подальше, плюнуть в лицо, вызвать полицию — вместо всего нормального и привычного он проявил заботу. И Хонджун, одолеваемый желанием расхохотаться ему в лицо, заехать по этому холёному носу, харкнуть под ноги, почувствовал странный интерес. За неуместную чистоту, за то, что тот, как отёсанный кристалл, преломлял окружающую скверну во что-то другое, Хонджун решил, что этот кристалл, так ярко переливающийся на свету, достанется ему. И он сделает с ним что-то такое, после чего тот перестанет улыбаться — надо разбить или, на худой конец, извалять в грязи, чтобы перестал так слепить. Не со зла! Просто потому, что Хонджун не умел иначе. И тогда, может быть, ему станет легче дышать. Сонхва влюбился в него стремительно и безоглядно, как бросаются в омут, с наивной идеей, что он видит в Хонджуне то, что скрыто от других — израненную душу, запертую в клетке цинизма, которую можно и нужно освободить лаской, заботой и любовью. Хонджун позволял себя любить, брал эту любовь жадно, неблагодарно, пачкая её грязными руками, и тут же требовал ещё. Как щенок тащит найденную на помойке игрушку с хищной радостью, так и он потащил Сонхва за шкирку в свою жизнь, показывая правила жестокой игры. Водил его в притоны, где пил технический спирт с такими же одичалыми мужиками, заставляя сидеть рядом, приобняв, чувствовать себя чужим и смотреть, и Сонхва смотрел на всё это с ужасом, пытаясь скрыться за маской спокойствия. Ревновал к каждому столбу и закатывал скандалы посреди улицы, хватая за запястья так сильно, что оставались синяки, будто от непроглядных сквозь розовые очки оков. Впервые занялся с ним сексом в какой-то подсобке, причём грубо, быстро и почти не целуя. Сонхва рыдал, уткнувшись ему в плечо, а Хонджун чувствовал только глухое раздражение и порочное удовлетворение и демонстративно флиртовал с другими, чтобы насладиться видом сжимающихся кулаков и заплаканных глаз. — Ты мой, — говорил Хонджун, затягиваясь сигаретой и выпуская дым ему в лицо. — Никому не отдам. Да и кому ты такой теперь нужен. Он хотел, чтобы его всепрощающий Хва принадлежал ему полностью, чтобы в его мире не осталось никого, кроме его столь значимой персоны. И ради этого он готов был выжечь дотла всё вокруг и самого Сонхва заодно. Тот отчаянно пытался «лечить» его, приносил ему нормальную еду вместо чипсов и алкоголя, пытался говорить о чувствах, о будущем, о какой-то там любви, что, по его сопливому мнению, могла всё исправить и поставить их на путь истинный. А Хонджун в ответ поливал эту любовь бензином, готовясь поднести спичку, и с упоением наблюдал, как Сонхва каждый раз сжимается, когда он приходит домой пьяный в стельку, как молча убирает за ним окурки, как тихо плачет по ночам, думая, что его любовник спит. В это время Хонджун внутренне ликовал, ведь реально смог сломать, свет потускнел и покрылся трещинами. Ему нравилось смотреть, как тот корчится, как пытается удержать в себе тепло, которое он методично вымораживал. Он бил его этим миром, точно кулаком в солнечное сплетение, проверяя на прочность, выталкивая, провоцируя на бегство. А Сонхва упрямо и преданно держался. Они много ссорились, преимущественно из-за ерунды — Сонхва слишком долго говорил с каким-то парнем из соседнего двора, на деле оказавшимся его одногруппником. Заметив это, Хонджун молча схватил его за руку и потащил в подъезд. Размазывая слёзы по щекам и стараясь не всхлипывать, Сонхва сидел на ступеньках и стискивал зубы, потому что знал — Хонджун ненавидит эти звуки. — Чего ты ноешь? — рявкнул Хонджун, нависая. — Я тебя пальцем не тронул. Сидишь, как королевна, слёзы льёшь, заебал. — Хонджун, пожалуйста… не надо. Давай просто поговорим. — О чём нам с тобой говорить? — он закурил, жадно затягиваясь. — О том, какой я плохой? Что ты заслуживаешь лучшего? Так иди, найди себе лучшего. Вон их сколько вокруг, — и кивнул на тяжёлую дверь. — Иди к нему. Что ты прицепился ко мне? Пусть Сонхва и трясло, но он нашёл в себе силы подойти почти вплотную, протянул руку, чтобы коснуться его лица, как вдруг Хонджун перехватил его и отшвырнул от себя. — Руки убери. Из больших преданных глаз боль можно было черпать вёдрами вместе со слезами. Всё по-настоящему рухнуло осенней ночью на этой парковке, и кристалл превратился в осколок битого стекла, о который Хонджун сам же и порезался. Они были у бара, где Хонджун снова нажрался до состояния злобного скотства. Сонхва, как обычно, пытался усадить его в машину, увести домой, уберечь от очередной драки, на что тот отмахивался, орал, что он свободный человек, что Сонхва ему не мамочка, что он достал его своей опекой. Ему было плевать. Ему всегда на всё и всех плевать, особенно будучи на вершине мира. В какой-то момент, когда Хонджун, достав из кармана куртки початую бутылку пива, присосался к горлышку, Сонхва не выдержал. С совершенно белым, сведённым судорогой от злости и бессилия лицом, он вырвал бутылку из его рук и с отчаянным воем швырнул её в стоящую рядом машину, зарядив прямиком в лобовое. Хонджун потом даже не вспомнил, чья это была машина, его или приятеля, да и какая разница. Стекло взорвалось мириадами осколков, поползла звёздообразная трещина, и мелкие, смешивающиеся с раскрошенной бутылкой осколки со звоном осыпались на капот и асфальт. — Ты больной! — выкрикнул он, смотря на трясущегося, обезумевшего мальчика, своим поступком разрушившего в себе последний оплот света, и понял, что это он довёл его до этого. Это Хонджун выдавливал из него слёзы равнодушием. Это он заставлял гнить в пустой квартире, слоняясь по шлюхам. Это он месяц за месяцем брал его, не глядя, не спрашивая, ломал его, гнул, топтал, пока внутри этого кристалла не осталось ничего, кроме копившейся ярости, наконец нашедшей выход. Бунт надо было вмять обратно в грязь. В самой глубине прокуренного нутра что-то сладко и мерзко заныло, отчего Сонхва попятился, едва не споткнувшись о бордюр, и Хонджун, повинуясь внезапному импульсу, рванул к нему, вцепляясь в воротник чужой куртки, сминая ткань вместе с кожей. Сонхва упирался, цеплялся за воздух, что-то кричал, но слова разбивались о пьяное безразличие, рассыпаясь на бессмысленные, визгливые звуки, похожие на скулёж. Где-то на задворках сознания мелькнула мысль, кому какое дело до двух пьяных мудаков, которые выясняют отношения в переулке. Ночные прохожие обходили их за версту, отворачивались, делали вид, что ничего не видят и не слышат. Хонджун прижал его лицом к капоту, и было до одури плевать, что его ненаглядный может порезаться, что хищные осколки вопьются ему в волосы, ладони, в лицо, которым он сейчас упирался в холодный металл. В голове шумело, мысли путались, сползая в густое марево, и единственное, что оставалось чётким и нерушимым, — это желание дожать. Сонхва пытался брыкаться, дёргал ногами, скользя подошвами кроссовок по асфальту, усыпанному битым стеклом, что противный, тонкий хруст въедался в уши, смешиваясь с хриплым дыханием и сдавленными всхлипами. Грубая ладонь скользнула под резинку чужих джинсов, бесцеремонно стаскивая их вниз вместе с бельём, врываясь пальцами туда, куда не звали, и Сонхва дёрнулся так, что чуть не выскользнул, после чего Хонджун только сильнее вжал его в капот за взмокшие волосы и, разозлившись, вошёл до упора без особой подготовки. Короткий, сдавленный стон вырвался из горла, и сильные пальцы особенно больно сдавили запястье, выворачивая руку, заламывая её за спину, двигающуюся вместе с каждым толчком. Когда всё кончилось, Сонхва сполз, рухнув между машинами, остался так лежать, сжавшись в комок, и даже не плакал — только часто вздрагивал всем телом, уткнувшись лицом в согнутые руки. Хонджун, пошатываясь, побрёл прочь от этого унылого места, от тошнотворного запаха, от жалкого зрелища в целом, думая только о том, что в горле пересохло, и во рту гадко, мерзко и противно. Он зашёл в круглосуточный супермаркет, купил алкоголь, глядя на сонную продавщицу с брезгливым превосходством, сел прямо на асфальт, прислонившись спиной к колесу, рядом с очередным использованным телом, и пил, глядя в бесконечное небо, усыпанное мелкими, холодными звездами. Он чувствовал себя властелином мира, пока на руках набухали и саднили длинные царапины, которые оставили ему на память. Если бы Сонхва тогда ушёл, Хонджун, наверное, даже не вспомнил бы о нём через неделю, захлебнувшись в новом дерьме. Но он остался и зачем-то пытался склеить осколки. Как же он пытался разнообразить упаднический образ жизни! Хонджун помнит вечера, когда возвращался домой и находил на столе ужин. Сонхва сидел напротив с пустыми глазами и смотрел, как тот жуёт, не чувствуя вкуса и заливая всё пивом. Хонджун помнит попытки разговоров по душам, когда Сонхва срывающимся голосом пытался рассказать о том, что ему больно, что он так больше не может, что любовь должна быть другой, но замолкал на полуслове. Хонджун, даже не глядя в его сторону, наливал себе пятую порцию виски и включал телевизор громче. Хонджун помнит солёные, липкие слёзы, что текли по щекам Сонхва, когда тот просто сидел на полу в ванной, обхватив колени руками, и плакал без звука. Хонджун заходил тогда по нужде, смотрел на него сверху вниз и говорил, что слёзы — это манипуляция, что этим он ничего не добьётся, что если ему так плохо, то пускай валит нахуй. Сонхва вытирал слёзы и оставался, становясь всё тише, всё прозрачнее. А Хонджун с завидным упорством продолжал своё падение, добавляя к алкоголю случайные доступные связи, потому что они не требовали ничего, кроме сиюминутного удовольствия, и не смотрели на него с укоряющей жалостью, от которой хотелось выть. Он тёр лицо об их дешёвую косметику, вдыхал запах перегара и чужих духов и думал, что это и есть свобода. Он приходил домой, чтобы переодеться, видел Сонхва, тихо читающего книгу на диване, и злился ещё больше, что тот ещё здесь, что своим присутствием и тихой болью он, как зеркало, отражает всю гадость, которой Хонджун пропитан. Хонджун мечтал, чтобы Сонхва ушёл, чтобы оставил его в покое, чтобы не напоминал, каким можно было быть. Что ж, мечты сбываются. Он вернулся после трёхдневного загула, открыл дверь и сразу понял — что-то не так. Тишина была другой, в шкафу пусто, на полке в ванной — только его бритва и засохший тюбик пасты. Сонхва растворился, как будто его никогда и не было в этой жизни. Хонджун тогда усмехнулся, сел перед телевизором и почувствовал настоящую, ничем не ограниченную свободу вариться в собственном соку без свидетеля. Свобода, блять. Через день, когда похмелье отпустило, когда мутная пелена развеялась, пришла пустота и заполнила собой все углы, мысли и грудную клетку до краёв. Навязчивые мысли, от которых не спасал даже алкоголь, о том, что он сжёг единственное, что у него вообще было: не дом, не машину — душу. Свою? Сонхва? Теперь уже не разобрать. Он вспоминал его улыбку, его смех, его глаза, и внутри всё переворачивалось от тошноты и ненависти к себе. Из вязкого кошмара Хонджуна вырывает резкий порыв ветра, бросающий в лицо горсть ледяной пыли. Он снова здесь, в переулке, сжимая в руке полупустую бутылку и истлевшую сигарету, которая давно погасла, превратившись в столбик пепла. А Сонхва перешёл дорогу и уже почти поравнялся с тем местом, где, вжавшись в стену, стоит его прошлое. И тут, будто почувствовав на себе тяжелый, пьяный, полный неприязни и тоски взгляд, Сонхва поворачивает голову. Их глаза встречаются. Время останавливается, замирает вонючий воздух, перестаёт завывать ночной ветер. Хонджун смотрит в эти огромные, влажные глаза, в которых когда-то плескалось любопытство и жалость. Что он там увидит сейчас? Ненависть? Боль? Страх? Он готов ко всему. Он заслужил всё это. Сонхва глядит так опустошённо и спокойно, как на предмет, который раньше имел громадное значение, а теперь пылится на антресолях истории. Сонхва глядит на него и смеётся открыто и заливисто, запрокидывая голову. Звонкий голос разлетается осколками по стоянке, врезаясь Хонджуну прямо в грудь. Он никогда не слышал, чтобы Сонхва смеялся так. Раньше он будто боялся, что если зазвучит слишком громко, то спугнёт хрупкое счастье, нарвётся на крик или получит пощёчину. А сейчас он смеётся так, словно нет ничего, что может эту радость отнять. С лёгкой брезгливой иронией он качает головой и не верит, что это тот человек, из-за которого он так убивался. Взмахнув рукой, чтобы поправив наушник, он отворачивается и идёт дальше, так же подрагивая в такт неслышной Хонджуну музыке. Из них двоих Сонхва единственный, кто по-настоящему свободен. Это ударяет под дых сильнее любого кулака в пьяной драке, потому что после себя не оставляет ничего: ни злости, на которую можно опереться, ни обиды, которую можно вынашивать, и стирает его в ноль. Внутри взрывается тёмное и яростное нечто, затопляя всё вокруг клокочущей бессильной злобой на него, на себя, на этот конченный мир. Сейчас он готов разбить бутылку об стену и полоснуть осколком по своей никчёмной глотке, или же догнать, схватить и заставить смотреть на себя, заставить бояться, заставить чувствовать хоть что-то, но тело не слушается, приклеенное к ледяной стене. Из дверей того же бара вываливается ещё одна фигура, под два метра, занимающая собой весь проём. Покрасневший и взъерошенный Юнхо глупо хихикает в пьяной самодовольной ухмылке, кладёт тяжёлую, потную ладонь на плечо Хонджуна и что-то говорит, однако смысл ускользает через вату. Юнхо — очередная потерянная сука, такая же пустая, готовая на всё за дозу внимания или просто за компанию, упавшая так низко, что и падать уже некуда, притягивает к себе, предлагая продолжение банкета, уводя от реальности, от боли, от смеха. Он тут, чтобы продолжить веселье, чтобы трахнуться в какой-нибудь вонючей подворотне, чтобы забыться, Хонджун смотрит на его наглое смазливое личико, на мокрые от пива губы, на бессмысленные глаза и чувствует только желание причинить боль, хоть кому-то, хоть как-то, заткнуть эту звенящую пустоту внутри чужим криком. Резким движением Хонджун швыряет пустую бутылку туда, где только что стоял Сонхва, и та летит по низкой дуге, описывая в свете фонаря нелепую траекторию, и с хрустким треском разбивается об асфальт под вой ничтожности с таким же звуком, как тогда на парковке много месяцев назад. Хонджун хватает Юнхо за отвороты куртки, склоняя к себе, и впивается в его губы жёстким поцелуем, чувствуя только влажную податливую плоть без нежности и чувства. Он толкает Юнхо в темноту переулка, между мусорных баков и ржавых труб, не разжимая губ, чувствуя, как большие руки уже шарят по его телу, отвечая той же безличной страстью. Вжимая его в кирпичи, Хонджун кусает и царапает, пытаясь причинить как можно больше боли в этом акте отчаяния, пока решается обернуться туда, откуда они только что пришли. На месте, где разбилась бутылка, только пустой асфальт с тускло поблёскивающим стеклом в лужицах искусственного света. Сонхва растворился в ночи так же внезапно, как и появился сегодня, как и появился год назад. На секунду свет фонаря моргает, будто кто-то дёрнул провод, погрузив улицу в абсолютную тьму, а когда зажигается снова, Хонджун уже закрывает глаза, уходя в поцелуй, оставляя Сонхва навсегда танцевать и смеяться над ним, над прошлым, над той грязью, в которой он сам себя похоронил.