не вошедшее в интервью.

๑๑

— Ты тренировался сейчас на одном льду после соревнований с Ильёй Малининым, и он там исполнял кучу попыток четвёрного акселя, разные каскады, – взгляд переводиться обратно на Петра, — нашел ли ты какие-нибудь фишечки может у него? Может перенять захотелось что-то? Или поближе рассмотреть его элементы? Гуменник отвечает без раздумий — Да, это правда очень круто. Я когда записывался на тренировки, я выбирал не время, а просил записать меня вместе с Ильёй. Поближе рассмотреть удалось не только элементы, но и его самого. Его пластичность спины и голос, который на русском становится до невозможности мягким и невинным. Его взгляд, светлый, и так боящийся встретиться с глазами Гуменника. И все это, когда они наедине, проявляется совсем по другому. Кто бы знал, что такой красивый фигурист может оказаться не по девочкам? Или это просто Петру сказочно повезло, что на Малинина так внезапно нашел голод. Наверное именно в тот день, что то в голове Гуменника щелкнуло, и больше никто и ничего его так не привлекало, как американский фигурист с милым русским акцентом. — А ты был раньше с Ильей Малининым знаком? Или именно здесь на олимпиаде вы как-то подружились? — Ну, я с ним уже встречался, – Гуменник нарочно делает недолгую паузу, – на юниорском чемпионате мира в Таллине. Да, он помнит, как они подружились. Их вежливый и неловкий диалог так странно перешёл в обжимания к телу друг друга. Смазанные, слюнявые поцелуи в губы и надежда на то, что в раздевалку никто не зайдет. Разница в росте давала о себе знать Илье приходилось задирать голову наверх, чтобы достать до желанного – его губ. Длинные пальцы темноволосого то и делали, что сжимали пухлые ляжки, талию или шею, в общем все, что могло попасться под руку. Дальше, чем просто наглое лапанье чуть ли не самого лучшего фигуриста в мире, дело не зашло, их прервал скрип дверной ручки означающий что сюда вот вот кто то зайдет. Они выглядели как с другой планеты, когда им перед другим фигуристом пришлось делать вид, что ничего не было, и пару минут назад они совсем не пытались потрахаться. После этого те незначительные взгляды переросли в нечто большее. В намеки подойти туда или встретиться там, это все можно было понять по простом взгляду который указывал на раздевалку или туалет. — А есть ли какие-нибудь развлечения в олимпийской деревне? Можно ли считать нагибание лучшего фигуриста на сегодняшний день – развлечением? Гуменник помнит, как утешал его по своему после неудачного проката, помнит, как мешались стоны и слезы воедино, помнит как его имя по глупому возбуждающе звучит на английском и как каждый вздох и выдох опалял ему ухо. Кажется это было самое яркое воспоминание на его памяти, ни одна олимпиада не могла переплюнуть то, что он видел той ночью перед собой. — Соперничество любишь, да? — Соперничество? Ну и просто даже... наслаждение получаешь. Наслаждение получаешь то еще, особенно когда под тобой сошедший с небес ангел, извивается и пытается взять инициативу на себя, ломается для приличия но после послушно принимает все, что ты ему дашь. Это сводит с ума, не только ощущения, но и атмосфера превосходства над кем-то. Гуменник никогда не отличался чем-то таким, и теперь только один человек знает его обратную сторону медали. Он знает, что когда уедет, Малинин даже не будет пытаться поддерживать с ним контакт, им двоим это нужно только сейчас, мимолётное чувство слабости и наслаждение телами друг друга. Петр теперь и вправду понимает для чего так много этих квадратиков, которые многие забирают в качестве сувениров себе домой.

๑๑