Красно-белые поэты

      Дрожь покрывает руки, так отчаянно державшиеся за земляной пол проклятого погреба, что стал безопасным местом лишь на миг. Талантливый русский поэт, что взлетел над миром так высоко, сгинет в темной, душной землянке, никем не услышанный. От осознания, что никто не найдет его здесь, не будет проливать свои слезы над его головой, перехватывает дыхание. Грудь колыхается так быстро, что давление подскакивает, бьет по глазам.       И вдруг смертельный металл, так желавший окраситься алым, втыкается в землю рядом. Вместо нее тень протягивает огромную ладонь, приветствуя.       — Сергей Александрович, давно не виделись, — громыхает Маяковский, поднимая «гостя» одним рывком на себя. Столько лет не виделись, а улыбка у него все та же: душеная и искренняя. И сам он нисколько не изменился, все тот же грозный вид, хмурые темные густые брови, только в глазах что-то изменилось, потемнело, испепелилось на войне. — Здесь, конечно, тесно, но ничего, поместимся.       Широкими шагами Владимир в миг пересекает все укрытие, садится на ветхий табурет, освещенным слабым пламенем свечи. Но даже его хватило, чтобы Сережа в полумраке заметил красные тканевые звезды на рукавах шинели поэта. Красные, большевицкие, чертовы звезды. Голову неприятно бьет осознание- вновь они по разные стороны, только теперь вместо пера и бумаги у каждого ружье и десяток пуль. Но странно, нет страха в душе, ни малейшей крохи. Не боится Есенин грозного с виду футуриста, теплится в сердце мысль, что не стал он фанатичным преследователем социалистических идей. Не застрелит же Маяковский его только из-за принципов? Нет же?       Что-то неприятно екает в груди. Тяжелое сомнение ложится грузом на сердце, не дает нормально вздохнуть. Как он может судить о человеке, что мог много раз поменять свои нравственные принципы за эти годы.       Не ощущая ног, Сережа подставляется под тусклый свет, садится на самодельный стол из досок. Освещает свою грязно-зеленую, залатанную шинель царского офицера. Спину сводит от синяков, но дрогнуть Сергей не смеет, показывает, что готов открыто показывать свою сторону, что так тоскует по старой, мирной России.       При виде вражеской одежды что-то меркнет в глазах Маяковского. Будто он надеялся, что они могут сойтись хоть в чем-то. Глупая, безнадежная мечта, но так трепетно хранившаяся в груди разбивается о реальность, которую Володя с улыбкой принимает. Да черт с ним. То, что мгновение назад пропало, утонуло в карих глазах, вновь вернулось, сверкает в отблеске огня.       — И все-таки свернули вы на кривую дорожку, Есенин. Я таким, как вы, в лицо плюю и хохочу, — ехидничает футурист, отклоняясь на табуретке. — Но вам, пожалуй, не буду.       — В вашей солидарности не нуждаюсь, — ёрничает Сережа, видя добродушный настрой Маяковского. — И, все-таки, уютно у вас здесь, товарищ футурист. Никаких большевицких агитплакатов да портретов Ленина.       И действительно, куда не положишь взгляд, всюду только разные баночки, закатанные какими-то умелыми, материнскими руками. Возможно, одна из добродушных старушек с грустными глазами, что уже не надеется увидеть пропавшего на бесполезной войне сына, складывала их в прозапас. Бежевыми плевочками лежат на темном полу огарки свечей, почти сплавленные до дыр, по их количеству можно насчитать, сколько раз Владимир таился здесь. Рядом со столом валялись исписанные бумаги, от чего-то спикировавшие с удобной поверхности, и ошметки скомканной бумаги. Неудачная проба пера. Как бы ни была сильна тяга взглянуть на эти черновики, Есенин не смеет и тронуть их. Он сам писал когда-то, знает, как поэтическая жилка не желает показывать неудачные строки. Глаз цепляется за пару источенных ножом карандашей. От чего-то манят коснутся их, прикоснуться стрежнем к бумаге. Бежит, почему-то, по лицу теплая улыбка. Все здесь напоминает о брошенных в омут времени писательских вечерах и ничего не показывает обстановку наверху. Словно он гуляет в своих рваных снах по зеленым просторам России, еще не тронутой окопной грязью и алой кровью. Кажется, даже дышать здесь было легче, несмотря на спертый земляной воздух. Сережа был готов остаться здесь, чтобы не видеть привычных будничных ужасов.       — Да как же сюда это тащить прикажете? Лишние глаза этому месту ни к чему, —говорит Маяковский, доставая чистый листок. — Да и не нужно здесь эта мишура. Это ведь моя отдушина, крохотная квартирка, где могу писать. Сами знаете, под пулями это слабо получается.       Карим взглядом поэт обводит свою обитель, улыбается по-хозяйски. Утыкается носом в бумагу и просит Есенина рассказать, как он нашел эту обитель.       При рассказе Есенина Володя то улыбается, то поднимает густые брови в удивлении. По началу все пытался писать гулявшие по голове строки, но быстро сдался, впечатывая заинтересованные карие глаза в товарища по перу. Руки по инерции лезут в карман, выуживая кучку сигар. Таких манящих, что Серёжа почти губами чувствует их вкус.       — Берите, Есенин, не кусайте глазами мою ладонь, — улыбается футурист, впервые прерывая рассказ. — Здесь, конечно, нечем дышать будет, но иногда так не хватает манящей сигары.       Мгновение, когда едкий дым заполнил грудь, Есенин посчитал лучшим за все эти годы. Такая желанным бумажка с табаком, что не была в руках несколько месяцев, казалось, жгла руки с непривычки. Сигара приводит щетинящиеся мысли в порядок, успокаивает искрящиеся нервы.       — Вот так, Владимир Владимирович, получается. Судьба свела нас, — расслаблено произносит офицер. Его цепкий взгляд замечает стихотворные строки. Табак разрешает любопытству выйти. — А вы здесь творчеством занимаетесь? Не зачитаете пару своих строк?       Всего на мгновение в карих глазах мелькнуло удивление. Никогда в голове Володи не имела чести появиться мысль, что сам Есенин будет просить почитать его стихи. Но оно быстро сменилось искрой запала и игры.       Маяковский вскакивает, почти опрокидывая стул. Загорается ярче, чем пламя свечи. Вскидывает в горячности кулак, всего в нескольких сантиметрах от лба Сергея. Говорит, раскатисто, но не привычным полукриком, которым останавливал гомон толпы слушателей. Все его существо будто ждало этого момента, готовилось вылиться грозным словом стихов, распрыскивая всю накипевшую боль.       — Болтали так до темноты- До бывшей ночи то есть. Какая тьма уж тут? На «ты» Мы с ним совсем освоясь. И скоро дружбы не тая бью по плечу его я. А солнце тоже: «Ты да я, нас, товарищ, двое! Пойдем, поэт, взорим, вспоем у мира в сером хламе. Я буду солнце лить свое, а ты — свое, стихами».       Строки на листке заканчиваются и вместе с ними и голос поэта. Безумно вдохновленный, рассыпая поэтические искры на пшеничные волосы. Из-за них в душе Сергея начинает что-то шевелиться, просыпаться. Руки приятно чешутся, тянуться к бумаге.       — Конечно это не конец, не все мы с солнцем обговорили, — сияя, говорит Володя. — А вы чем, Сергей Александрович, поделитесь? Живёт еще в вас имажинистская жилка?       — А вы надеялись, что ее переехал трамвай? Не дождетесь, футуристишка! — шипит Есенин, хватая листок бумаги.       — Устал я жить в родном краю В тоске по гречневым просторам, Покину хижину мою, Уйду бродягою и вором.       Считывает по памяти с бумажки то, что так долго хранил в сердце, без возможности выплеснуть наружу. Шумело, плескалось, как речка. Как родная Ока. И вся душа начинает улыбаться впервые за годы войны. Слова так легко слетают с губ, текут как пышно-белые облака по чистому, июнькому небу.       Володя замечает, как счастливо загораются глаза Есенина. Приобретают тот давнишний блеск, что пылал в них много лет назад, обжигал своим жаром. Пропал убитый временем офицер, вновь вернулась душа поэта, сотканная из ярких березовых листьев и жаркого солнца.       Проходит час, два, а Серёжа все еще вдыхает сырой подвальный запах, опоясанный светом свечи. Маяковский, ушедший сколько то времени назад, разделил права владения уголком поэтов с ним, предложил встретиться через пару дней. И как он только мог покидать это место! Здесь же карандаш сам ведет по бумаге буквы, как зачарованный, остается только раствориться в бесконечном потоке мыслей, связанных рифмой. Так и накопилась стопка неровно сложенной бумаги со строками, так долго копившихся в сердце. И пришлось оставить ее здесь, среди аккуратных прямоугольничков Маяковского.       Стоило только подойти к «выходу» из погреба, как сердце вновь застучало, завыламыволо ребра. Застучала в висках бурлившая кровь. А вдруг не ушли красноармейцы? Сидят, дожидаются своей добычи.       Уже заледенелые от паники пальцы хватаются за снег, вытягивают на себе ползком тело. И среди бесконечной темноты только вьюга завывает свои песни: ни дроби пуль, ни окриков. Холодный, кристаллический снег остужает голову, заменяет ритм сердца. Как приятно чувствовать шеей холодный снег, чувствовать его морозь! Снова чувствовать себя живым! Даже странно. Словно все тревоги, что накопились в душе за эти годы, выплеснулись стихами на бумагу, растаяли, дали свободу чувствам!       Бредя вдоль черных деревьев, сквозь нахлынувший ветер, Серёжа даже не старался запахнуть полы шинели, только держал ускользающую с волос шапку. Пускал ледяные потоки к себе в душу, улыбался. А ветер все ластился к нему, откусывал щеки, оставлял красные румяные отметины. Выедал глаза льдинками, трепал вылезшие из-под шапки волосы. Но поэт не холодных ожогов, только шевелящиеся в душе чувство чего-то нового. Былого единения с природой, со всем миром, со своей Родиной.        Где-то вдали вставало рассветное солнце, приносило в мир последние лучи радости и света. Есенин даже сквозь объятия ветра почувствовал нежное прикосновение желтых ладоней, так приятно улыбавшихся ему. Именно они и вели его обратно сквозь дебристый лес, ставший в миг родным и прекрасным.       Но стоило переступить невидимый порог деревни, как все уснуло. Замерло. Вновь умерло внутри. Тяжесть коснулась его плечь, руки и щёки в миг заныли. Умирает здесь душа. Воет от бесконечного запаха мертвых изнутри людей.       Трель уже пьяного Анатоля офицер пропускал мимо ушей. Бесконечно верил переживаниям шатающегося Мариенгофа, что выплыл из дома с какой-то девчушкой. Так же пропустил Есенин, как оказался в своей кровати. Словно на автомате он брел к деревянному домику, впившись взглядом в пустому. И вся атмосфера его «дома» давила: широкая, пахнущая досками комната, удобная скрипящая кровать, окошко, в которое просачивались рассветные лучи, заливая пол светом, запах чего-то более менее съедобного, постных щей из каких-то листьев. Все стало срым, бессмысленным, каким и было всегда. Оставалось только закрыть внезапно уставшие глаза, чтобы не видеть больше ничего.