Сборник работ.

Тишина в исповедальне была не просто отсутствием звука. Она была густой, вязкой, материальной, как чёрное масло, заполняющее лёгкие. Тебе было трудно дышать. Сквозь ажурную решётку ты видела лишь смутный профиль - массивный нос, тень от высокого лба, сложенные в молитве нечеловечески-крупные ладони — Батюшка, я… я согрешила, – твой голос прозвучал как скрип старой двери. — Грех - это путь к познанию, дитя моё, – ответил голос по ту сторону. Он был низким, бархатным – как раз таким, какой хочется слушать без остановок. — Говори. Я здесь, чтобы помочь тебе найти свой путь. И ты говорила. О страхе, о похоти, о тёмных мыслях, что грызли тебя изнутри. Каждое слово, вырываясь наружу, оставляло в горле неприятный ком. А он слушал. Слушал так внимательно, так жадно, что тебе казалось, будто сквозь маленькую щель в ширме, ты видишь его пристальный взгляд. От которого появляется чувство ноготы. Давящей, но интригующей. Давящей прямо в пах. — Твои грехи… восхитительны, - прошептал он, и в его шёпоте зазвучал голод. — Но недостаточно осязаемы. Чтобы изгнать тьму, её нужно познать телесно. Дверца его половины исповедальни бесшумно отворилась. Он вышел. Отец Тайджу. Высокий, неестественно высокий и крупный, его чёрное облачение сливалось с тенями храма, и только лицо парило в полумраке, как маска из твёрдой глины. Ни один мускул на лице не выражал наличие души за этой плотью, но глаза… глаза были полны мудрости и странного огня. Огня, от которого нужно бежать - так велят инстинкты, но ты остаёшься. Ты не хочешь уходить. Ты хочешь заглянуть глубже, увидеть больше. — Иди за мной, - сказал он, и это не было просьбой. Он повёл тебя не к алтарю, а вниз, по узкой винтовой лестнице, что пряталась за потёртым старым гобеленом, на котором практически неузнаваемо был изображён кто-то из святых. Камни стен здесь были влажными, и воздух практически имел свой вкус сырой земли, ладана и чего-то ещё - сладковатого и гнилого, будто именно здесь был райский сад, в котором Ева сокрушила Адама к греху. Будто здесь сгнили все те яблоки вместе с плотью. Подвал был не кладовкой, а чем-то вроде комнаты. Свечи в железных подставках отбрасывали пляшущие тени на стены, забитые странными фресками. На них ангелы и демоны сплетались в едином, мучительном экстазе. В центре стояло не ложе, а нечто вроде каменной плиты, покрытой тёмным, стёганым бархатом. — Здесь нет Бога, который осуждает, - сказал отец Тайджу, медленно снимая накидку. Под ней оказалась простая ряса, но и она, спадая, открыла не тело священника, а кожу, испещрённую бледными шрамами, не грубыми рубцами, а изящными, будто каллиграфическими знаками, складывающимися в слова на забытом языке. Эти шрамы были нанесены поверх громостких татуировок, будто перекрывая прошлую жизнь. Зачеркивая всё то, что было до, давая место чему-то новому. — Здесь есть только истина. Истина плоти. Его прикосновения были ледяными. Касался он не как любовник, а как исследователь, как хирург, вскрывающий душу через кожу. Его пальцы скользили по твоим вискам, шее, ключицам, и за каждым прикосновением оставалась не теплота, а странное онемение и… понимание. В твоём мозгу вспыхивали чужие воспоминания. Обрывки кошмаров, запретных восторгов, первобытных ужасов. Он не просто ласкал тебя - он читал тебя, как книгу, высасывая грехи вместе с испариной. — Страх - это молитва, – прошептал он тебе в ухо, и его голос звучал уже не из одного источника, а со всех сторон, будто само подвальное пространство говорило с тобой. Будто Тайджу стал всем, в том числе и воздухом, входящим в лёгкие, а потому казалось, будто его голос исходил ото всюду: от стен, из его рта, из твоих внутренностей. Он вошёл в тебя. Это было проникновение, лишённое всякой плотской грубости, но от того в тысячу раз более чудовищное. Ты не чувствовала ни боли, ни удовольствия. Ты чувствовала, как расползается твое «я». Ты чувствовала как теряешь все мысли, все переживания, свое мнение, свои грехи. Чувствовала как трещины идут по твоему сознанию, и в эти трещины просачивается нечто из него. Холодное, древнее, ненасытное. Ты видела глаза отца Тайджу в упор. Зрачки в них сузились в вертикальные щели, как у змеи, и в их глубине плясали отражения адского пламени, которого не было в комнате. Но оно было в нём. Точно это была исповедь перед священником или ты отдала свою плоть нечести? Это уже абсолютно не важно. Его движения были ритмичными, как маятник, как погребальный звон. На стенах тени от фресок оживали и тянулись к вам щупальцами тьмы, будто желая присоединиться. Желая так же слиться во грехе. Таком сладком, но таким неправильном. В глазах плыло и казалось, что узоры на стенах оживают и творят свой грех. Похожий на ваш, но другой... Он склонился к твоей шее, его губы коснулись пульсирующей вены не для поцелуя. Его язык был шершавым, как у кошки. — Я принимаю твою исповедь, - прохрипел он, и его голос стал совсем чужим, многослойным, как эхо в пустой комнате. — Я принимаю твою сущность. Я - уста, пожирающие грех. Я - сосуд, хранящий твою тьму. Ты поняла, что это не секс. Это обряд. Он не дарил благодать, а выкачивал из тебя всё человеческое, всё тёплое, всё грешное и живое, чтобы подпитать ту холодную, голодную сущность, что притаилась под личиной священника. Когда всё кончилось, он отстранился. В его глазах погас тот нездоровый блеск, осталась лишь пустота усталого священника. Он накинул рясу, скрыв шрамы-письмена. — Иди с миром, дитя моё. - сказал отец Тайджу обычным, спокойным голосом священника. — Твои грехи отпущены. Ты, дрожа, поднялась с каменной плиты. Твое тело было цело, но душа чувствовалась вывернутой наизнанку, опустошённой и стерильно-чистой. В ней не осталось ни страха, ни желаний, ни самой способности грешить. Только лёгкая, звенящая пустота и холод, который уже никогда не покинет твои кости. Ты поднялась по лестнице обратно в храм. Утренний свет уже пробивался через витражи, окрашивая всё в розовые и золотые тона. С церковной лавки на тебя смотрели лики святых с кроткими глазами. А из глубины подвала, из-под земли, до тебя донёсся тихий, ненасытный звук. Похожий на то, как животное дерет плоть несчастной жертвы.

***

Плита под твоей спиной была не просто холодной. Она была настроена враждебно, воровала тепло тела, впитывала его, будто камень имел свою душу. Тёмную душу. Желавшую впитать грехи вместе со всем содержимым души. Бархатное покрывало не смягчало его, а лишь притворялось уступчивым, скрывая под собой высеченные в камне жёсткие символы, которые отпечатывались на твоей коже. Отец Тайджу стоял над тобой, его силуэт поглощал трепещущий свет свечей, превращаясь в живую дыру в реальности. Его руки длинные, с широкими, будто животными пальцами, коснулись твоих висков. Прикосновение было сухим и шуршащим, как паутина. Оно не предвещало ласки. Оно предвещало вскрытие. — Не сопротивляйся. – его шёпот обвил твоё сознание, как удав. — Грех должен выйти. Я помогу ему обрести форму. Ты ведь уже не впервой. Его ладони скользнули вниз, к твоему горлу. Большой палец прижался к твоему кадыку, не перекрывая дыхание, а лишь ощущая трепет жизни под кожей - быстрый, как птичка в клетке. Пальцы его другой руки принялись расстёгивать пуговицы твоей блузки. Каждое движение было ритуально медленным, полным чудовищного внимания. Ткань расходилась, обнажая кожу, мурашки на которой бежали не от холода, а от проникающего в самое нутро ужаса, смешанного с чем-то тёмным и притягательным. Ты ведь пришла сюда снова, не сумев угомонить рой мыслей о том самом священнике. Он изгнал из тебя все грехи, кроме похоти. Той самой жгучей и душу, и плоть. Похоти, не дающей покоя даже во сне. Мысли о нём не давали возможности занять себя чем либо ещё, а потому пришлось прийти "исповедаться" вновь. Было жутко, но в то же время так приятно. Когда он обнажил твою грудь, он не наклонился, чтобы прикоснуться губами. Он рассматривал. Его глаза, эти два чёрных озера, отражали твою бледную плоть, но в их глубине что-то шевелилось. Казалось, что за зрачками, практически полностью укрывшими пигмент глаза, скрывался не обычный священник, а что-то большее. Что-то тёмное, страшное, жуткое. Одновременно пьянящее, ужасно притягательное и пугающие до тошноты, и давящей паники. Он провёл указательным пальцем вниз по центру грудной клетки. Кожа горела под его ледяными, словно у покойника, пальцами. — Сердцебиение - это услада для демонов, — пробормотал он. Наконец, он коснулся твоей груди. Но не ладонью. Тыльной стороной пальцев, костяшками. Холодная, твёрдая кость кругами водила по нежной коже, вызывая не боль, а глубокую, сосущую внутреннюю дрожь. Это было похоже на то, как шаман наносит рисунок перед жертвоприношением. Потом он наклонился. Его дыхание не было тёплым. Оно несло запах ладана и той же сладковатой гнили, что висела в воздухе. Его губы коснулись соска — сухие, тонкие, как лепестки засохшего цветка. А затем язык, шершавый, нечеловечески шершавый, как наждачная бумага, провёл по нему один раз, медленно, будто пробуя на вкус. Он остановился на пару мгновений, словно смакуя, рассуждая стоит ли продолжить или прямо сейчас просто встать и уйти. Внутри тебя всё сжалось и замерло. Но в этом оцепенении проросла невероятная теплота. Это был не сексуальный порыв, а что-то более примитивное - животный ужас, преобразующийся в странный, извращённый выброс адреналина. Твое тело, преданное разумом, откликалось на стимуляцию, но каждое пробуждение нерва, каждая мурашка чувствовались как предательство. Разум существовал отдельно от тела. Он кричал бежать, бежать далеко и немедленно. Бежать так далеко, как это возможно, потому что было что-то так глубоко поражающе-ужасающим во внешности отца Тайджу, в этой комнате, а самое главное - в этом обряде. Но плоть была отделена от здравого смысла: она требовала ласки или хотя бы зрительного контакта с этим монстром в священной рясе. Тело жаждало продолжения, оно горело от предвкушения. В этот момент ты поняла, что у тебя есть два варианта дальнейшей жизни: сбежать с этого города как можно дальше и забыть как страшный сон или остаться и приходить сюда так часто, как того потребует плоть. Похотливая, ненасытная плоть. Его руки продолжали свой путь вниз, расстёгивая пояс, стаскивая ткань. Каждое открытие нового участка кожи было для него как разворачивание священного свитка. Он смотрел на твой живот, на бёдра с благоговением, которое не имело ничего общего с красотой. Это был голод коллекционера, видящего редкий экземпляр. Он не был сосудом для греха, он был его олицетворением. Бесом во плоти, ненасытным суккубом, похотливой нечистью - кем угодно, но точно не священником. Когда он был полностью обнажён, ты увидела его тело при свете свечей. Его тело было огромно, настолько, что полностью закрывало тебя от какого-либо света. Широкие плечи, огромные руки, длинные ноги и скошенные линии пресса - разве так должен выглядеть священнослужитель? Те самые шрамы-письмена покрывали его грудь, плечи, бёдра. При тусклом свете они словно слегка светились изнутри, требуя к себе особого внимания. А между ног его возбуждение было неестественно правильным, холодным на вид, почти как скульптурное изваяние из той же бледной кости, что и его лицо. Он не набросился. Он поместил себя между твоих бёдер. Его руки обхватили твой таз, пальцы впились в бёдра с силой, оставляя синяки. Прикосновение его плоти к твоей было шоком. В его теле не было тепла, совсем. Это был контакт с чем-то, чья внутренняя температура была чуть выше температуры подвала. Он вошёл в тебя одним медленным, неумолимым движением. Ощущение было невыразимым. Это не было вторжением. Это было заполнением. Заполнением пустоты, о которой ты не подозревала. Он заполнял не только физическое пространство, но и ментальное. В твоё сознание хлынули образы: Она видела не его лицо, а лицо другого. Оно было искажённо экстазом, с вытекающей из уголка рта струйкой крови. Ощущала на своей коже прикосновение сотен невидимых щупалец, исходящих от теней на стенах. Эти фрески снова пустились в свой неумолимый танец, полный пошлости и чего-то совершенно непонятного любому смертному. Слышала не его дыхание у уха, а шепот на языке, состоящем из животного шипения. Даже страшнее, чем у любого животного. Это совершенно точно был не святой отец. Это была сущность, живущая в нём, погрязшая в похоти. Он начал двигаться. Ритм был не привычно-страстным, как с любым другим мужчиной, он был медлено-тягучим, словно с каждым выходом он вытягивал все мысли, а с каждый входом сосредоточенно вносил что-то новое, несязаемое, что-то без чего больше уже не сможешь. Каждый толчок был глубоким, проникающим за пределы физиологии, достигающим самого ядра твоего существа. И с каждым движением он вытягивал из тебя что-то. Ты чувствовала, как твой страх, острый, солёный, живой, покидает тебя, уходя в него. Твоя похоть, грязная, жгучая, вытекала, как кровь из раны. Твой стыд, твоя радость, твоя печаль - все оттенки человеческой сущности медленно выкачивались, втягивались в эту холодную, голодную пустоту, что притворялась мужчиной. Его лицо было близко. Его глаза не моргали. В расширенных зрачках ты видела своё отражение - искажённое, уменьшающееся с каждым мгновением. Его губы шевелились беззвучно, произнося молитву наизнанку. Его дыхание теперь пахло тобой - твоим страхом, твоим потом, твоей сущностью, переваренной в нечто иное. Одна из его рук отпустила твоё бедро и скользнула между ваших тел. Его пальцы нашли твой клитор, но прикоснулись не для того, чтобы доставить удовольствие. Они прикоснулись, как к печати на документе. Нажали с чётким, ритуальным давлением. И внутри тебя что-то сломалось и перестроилось. Волна, что поднялась из глубины, не имела ничего общего с оргазмом. Это был приступ чистой паники, смешанной с ощущением падения в бездну. Твоё тело выгнулось в мелкой судороге, мускулы живота затвердели, как камень. В этот момент он тоже замер, вдолбившись в тебя до предела. Его рот открылся в беззвучном крике, и на миг тебе показалось, что видишь в его глотке не язык и нёбо, а ту самую бездну: чёрную, звёздную и бесконечно древнюю. И затем - выброс. Но не тепла жизни. В тебя хлынул ледяной поток. Он был не жидким, а скорее энергией, абсолютным нулём, заморозкой, которая начиналась в самой утробе и разливалась по венам, замещая твою кровь. Он вышел из тебя так же медленно, как и вошёл. Его член, обнажённый, казался теперь просто частью тела, без намёка на только что произошедшее насилие. На твоей внутренней стороне бёдер не было его семени - лишь странная, маслянистая прохлада и лёгкий налёт инея, быстро таявший в сыром воздухе. Отец Тайджу отступил, его дыхание было ровным, лицо спокойным, как у человека, только что закончившего долгую службу. В его глазах больше не было того фанатичного блеска. Была лишь усталость и… лёгкая сытость. Ты лежала, не в силах пошевелиться. Твое тело было цело, но внутри царила стерильная тишина. Все твои грехи, все твои страсти, вся твоя жизнь - всё это было аккуратно изъято, как внутренности из трупа животного, из которого скоро сделают чучело. Осталась лишь чистая, холодная оболочка и тихий, равнодушный ужас перед тем, что теперь это пустое место нужно чем-то заполнить, а заполнять, по сути, было уже нечем. — Отец, я смогу прийти снова? – тихий шёпот, такой чужой, словно не твой. — Конечно, мои двери всегда открыты для нуждающихся, – Тайджу медленно поправлял рясу, даже не оборачиваясь к тебе. — А в следующий раз он будет сыт? — О ком ты? – священник смотрел на тебя как на обезумевшую. В его, теперь совершенно человеческих, глазах отражалось беспокойство. — Я о той сущности внутри вас, – коротко пояснила ты все ещё чужим голосом. Ты не знала зачем говоришь это, но что-то изнутри требовало выпустить эти слова. Тайджу, не задерживаясь, молча отправился к выходу. Воцарилась тишина, из которой вдруг донёсся снова тот же нечеловеческий шёпот, что и во время обряда. Осознание ударило в голову: “Нужно бежать”. Но тело не двигалось. Оно не хотело. Шёпот стал почти осязаем и ты смогла повернуть лишь голову к одной из тех проклятых стен. Ты готова поклясться, что видела как на одной из фресок демон излился в мёртвого ангела, которого убил прямо в процессе соития, и, сопровождаемый жутким шёпотом, принялся грызть плоть. Он цеплялся за него зубами, отрывая крылья, словно они были бумажными. Он поглощал его мясо, будто оно было самым райским плодом, пил кровь, будто она была лучшим вином за все века. Ты вдруг осознала, что с тобой сейчас было всё то же самое. Он поглотил твою душу, но смысл тела без души? “Бежать, бежать, бежать” – ты кричала себе в голове. Но тело всё так же было неподвижно, а глаза не могли оторваться от демона, который не всё не прерывал трапезы. Вдруг голова ангела повернулась в твою сторону. Его глаза - это то, что вонзило страх в твое сердце. Глаза точно такие же, что и у священника во время обряда: чёрные, без грамма пигмента, пустые, будто выколотые. Глаза, в которых была видна лишь пустота, но не мёртвая, а очень даже живая. Она искала укрытие, искала где спрятаться. И, вероятно, нашла свое укрытие в ангеле, убитом во время секса. Ты не хотела этой пустоты в своих глазах. Ты не хотела этой пустоты больше нигде. И эта мысль наконец помогла тебе подняться и сбежать. Закрыть двери храма и оставить его за спиной навсегда. Как минимум, в тот момент ты верила, что это навсегда...