Отец моего парня — священник

Илья замер перед зеркалом, примеряя новый галстук. Бред, — кричит подсознание. Он поворачивается к Мише за одобрением. — Слишком официально, — друг качает головой и хмурится. — Ты как будто на собеседование собираешься. Илья провёл руками по белой рубашке. Нет, она была красивой, приятной к телу и подчёркивала его плечи, делая их визуально чуть шире, чем они на самом деле. А главное — дарила уверенность в себе. Он был в ней перед своими спонсорами после провала на Олимпиаде. Он выстоял — и рубашка выстояла. Илья по праву мог считать её удачной. — Снимай. Илья поджал губы и снова уставился в отражение. Миша махнул рукой и пошёл в спальню перебирать неряшливо раскиданные по полу и кровати вещи. Спустя пару минут на плечиках он вынес синюю рубашку, на ощупь похожую на хлопок или что-то жёстче. Илья расстегнул ворот, ослабил узел галстука и стянул его через голову. — Рукав короткий, — он растерянно вертел вещь перед собой. Совсем не помнил, где и когда купил её. — Зато ты не будешь похож на школьника с выпускного. Миша скрестил руки на груди — а это было опасным делом. Илья недовольно сунул руки в рукава и начал застёгивать пуговицы. — Меня засмеют. Мордашка Миши высунулась из-за плеча с заинтересованным выражением. Друг крутил его, как куклу на подиуме, расправлял несуществующие складки. — Тебе очень идёт, дурачина. Миша говорил «ты красив» так же часто: когда Илья засовывал два пальца в рот, чтобы похудеть; когда они были подростками и его бросили прямо на дне рождения; когда родители находили новый изъян в лице, причёске, в его походке и голосе; когда он впервые плакал из-за Петра навзрыд, потому что слишком боялся даже подумать о нём; когда очередное издание раздувало скандал о бесплодии спортсменов-омег. Миша был три года в браке. Его альфа — спокойный, высокий, работящий мужчина на пару лет старше, с тёплой улыбкой в глазах — позволял ему всё. Друг семьи, давно знакомый, надёжный; предложение сделал почти сразу — ещё до самых важных в их жизнях соревнований. Миша улыбался ему с нежностью, аккуратно укладывая прядь волос обратно в причёску. Илья этого не заслуживал. — Лучше смени джинсы на те классические брюки, — его осмотрели целиком с придирчивостью профессиональной швеи. Илья закусил губу, не отрывая глаз от зеркала. Миша вернулся с брюками, с мягким обволакивающим ароматом счастья на коже. Левая рука прикрывала округлый живот — пятый месяц беременности. Илья отвёл взгляд, отошёл к стене переодеться. Брюки были лучше. Миша светился гордостью за него, а Илья хотел убежать как можно дальше от всего этого: от духов, от лака в волосах, от ощущения, что его прихорашивают, как невесту на смотрины, потому что Илья не такой, он не из этих. Он всегда был и будет за движение независимости. Он никогда не станет, как… Как Миша. Илья завидовал своему лучшему другу. Завидовал золоту на Олимпиаде, удачному браку, ребёнку, который ещё не родился, а его уже обожают. Мишей гордились родители, Мишу любила страна. Он был тем идеалом спортсмена-омеги, к которому все тянулись. Он был идолом — тем, кем должен был стать Малинин, но не стал. Илья опустил глаза в пол, шепнул, что ему нужно в туалет, и сбежал. Он хотел содрать рубашку вместе с кожей и закричать, что никуда не поедет. У него билеты на самолёт возвратные — он может делать что хочет. А с Петей всегда хотел свободных отношений. Свободные отношения не подразумевали знакомства с родителями, один из которых был священником, чёрт возьми. Нет! Он вообще на такое не подписывался! Он молод, красив, амбициозен. Его нельзя запереть в келье и заставить рожать! Или что там делали с молодыми замужними омегами? Илья не хотел проверять, честно, не хотел. У него карьера, у него четверные прыжки и вся жизнь в Америке. Он не Миша, который выиграл. Малинин проиграл — и с позором. Он не мог сейчас уйти, на половине пути к следующей Олимпиаде. Не мог. Всегда было «но». Тяжеловесное «оно» оттягивало вниз, к земле, уверенность. Пётр. Любовь. Метка. Потребность в нём, как в кислороде. Желание — спазмом в мышцах, дрожью по коже. Необходимость касаться, говорить, слышать его голос, ощущать тёплое дыхание и пальцами проверять сердцебиение по ночам. Пётр готовился к соревнованиям у себя на родине и мог приезжать только по большим праздникам. Илья не смел просить большего; он иногда думал, что там, у Пети, есть девушка или хотя бы невеста, которая ему, вроде как, обещана. А с Ильёй у него всё мимолётное: попробовать с парнем перед свадьбой. Экстрим, который так любят спортсмены, от которого они впадают в зависимость. Трахнуть бога квадов — это интересно. Об этом можно будет рассказать друзьям и намекнуть в интервью, раздувая скандал. Общаться с самим богом после этого необязательно. Почему-то Пётр продолжал ему писать — не каждый день, но гораздо чаще, чем предписывал этикет одноразовых встреч. Зачем ему знать, какой шоколад любит Илья? Зачем утешать после очередного налёта воспоминаний о провале? Его партнёры до этого никогда не писали лишних сообщений — всё было в рамках обсуждения места встречи и времени. Они не спрашивали, на каком боку он обычно спит. Петру эта информация была жизненно необходима, и он обижался, если Илья отвечал несерьёзно. Как будто это было важно. Как будто то, что между ними происходило, имело значение. Илья давно убедил себя, что нет. А потом случился день рождения Пети. Он попал на него фактически случайно: Миша позвал к себе на годовщину свадьбы и обещал лично рассказать очень радостную новость, отказывался по телефону. Илья собрал вещи, полетел. Через Россию полетел. В аэропорту по громкой связи объявили о задержке рейса на три часа, затем ещё на три. Илья оставил заявление о возмещении денежных средств и вышел в город. В контактах нашёлся номер Петра, гудки… Илья обнаружил себя сидящим за праздничным столом. Петя говорил «мой парень», Илья краснел. Могли ли его друзья знать и?.. В квартире не было признаков жизни другого человека, от рубашки не тянуло женскими духами, на запястье была только тонкая чёрная резинка. Они переспали в комнате Петра, когда за окном рассветало. Илья не смог уснуть: он сидел в чужой растянутой футболке и потерянно смотрел на маленькую иконку у лампы на рабочем столе. Перекрестился. Руки Пети обняли за талию, потянули обратно — в тепло, под одеяло. Тогда Илья не выдержал, спросил: «Что между нами?» Пётр говорил о любви, о метке, об ответственности, о родителях. О надежде. Водил кончиком носа по линии скул, целовал в щёки и лоб. Вряд ли у него была невеста. Илья старался не встречаться глазами; он бледнел, обкусывая губы. Он говорил: Олимпиада. Не брак, не дети — соревнования. Они должны сойтись на льду, и Малинин ни за что не променяет победу на любовь. Пётр смотрел внимательно, гладил по волосам, как будто ему не было больно от этих слов. Он произнёс одно слово: «Хорошо». Илья не верил. Никогда бы не поверил. Родители сказали — он позор. Таких, как он, не берут замуж, с ними не строят долгих отношений. Их трахают. Его это устраивало. Или он убедил себя, что устраивало. Петя снова сказал, что любит. Илья смотрел на значок уведомления. «Люблю тебя. Уже собираешься? Скучаю». Илья смахнул влево, зажмурился. Он согласился на встречу, когда была глубокая ночь, таблетки от бессонницы перестали помогать. Он мог мечтать, ладно? В тусклом, неясном свете луны это казалось самым правильным и логичным. Сейчас Илья искренне верил, что родители Пети его отвергнут, скажут это слово — «позор». Тогда Пётр наконец поймёт. Миша постучал. Илья вздрогнул, передёрнул плечами, выкрутил кран на ледяную воду. Нужно выходить… к счастливому, замужнему омеге с ребёнком в утробе. Вздохнул. Это не был его путь, он просто… попробует. Один раз, в межсезонье, когда тренировки по инерции становятся мягче и хочется переехать к побережью. Ему разобьют сердце за два года до Олимпиады, да. Как раз будет время восстановиться. Илья улыбнулся — совсем ломано — умылся, скрипя ладонями по коже. Миша стоял за спиной, переминаясь с ноги на ногу. — Илья, ты знаешь, мне так жаль, что я… Малинин кивал. Миша не мог поехать с ним из-за рисков беременности. Пётр обещал встретить в аэропорту, так что это было даже лучше. Илья не любил делить свои эмоции с кем-то, а когда переживал, окружающие люди скорее раздражали, чем помогали успокоиться. Миша принёс духи и спортивную сумку из спальни. Он оставался здесь на ночь, пока мама не прилетит, чтобы поддержать его до родов. Квартиру сняли достаточно далеко, в гораздо более спокойном районе, чем у Ильи. Малинин кивал, говорил, что это хорошо, что он рад и будет рядом. Это не было полноценной ложью, нет, но Миша всё отлично чувствовал и не обманывался, хотя списывал это на проигрыш и «непонятные отношения с Петром». Теперь их отношения должны были стать чётко очерченными, и всех в окружении Ильи это почему-то дико радовало: девочки возбуждённо желали ему удачи и жали руки, сокомандники-альфы хлопали по плечу и бодро вещали что-то про счастье семейной жизни. Илья то краснел, то синел. Вместе посмеются, когда его отошьют. Родители не сказали ничего. Мама поджала губы, отец отвернулся. Он пообещал нагнать пропущенные тренировки и ушёл, не найдя, что ещё можно сказать. Он любил родителей, но они душили друг друга вот уже несколько лет; восьмое место на Олимпийских играх стало финальным штрихом. Отец был холоден, мать предпочитала на него не смотреть: он не смог стать достойным спортсменом и провалился как омега. В мире, где они выросли, спать до брака — позор. Илья никогда не забудет пощёчину от матери, когда рассказал ей о своём первом свидании в средней школе. Было больно. Он запомнил и больше не рассказывал. Она знала, что он спит с альфами. Она смотрела на него как на шлюху. Илья молчал. Молчал и теперь. Россия должна была быть такой, как СССР в воспоминаниях родителей. Его там просто загрызут — Илья был в этом убеждён. Он видел, как семья давила на Мишу с браком после медали. Возможно, он мог бы откатать ещё сезон, мог бы готовиться к следующей Олимпиаде, но он выбрал семью. Порядок. Он выиграл. Илья потянулся к Мише и обнял за плечи, крепко сжимая. Он любил его сильнее, чем завидовал. Стоя на свадьбе ближе всех к жениху, он был рад — действительно рад за Михаила. Тяжёлое от сожалений, но чистое перед клятвами его сердце просило этого: аплодировать чужой победе. Не его, да. Но это было честно. Миша это заслужил. Илья наклонил голову, прижался губами к уху. — Всё будет хорошо со мной. Тебе сейчас нельзя волноваться. Миша раскраснелся, скользя ногтями по ткани рубашки; он обнимал жёстко, не забывая о силе тела атлета. — Напиши мне, ладно? — Без проблем. Друг похлопал по спине, Илья кивнул, ещё раз осмотрел себя в зеркало. Чёрные брюки с высокой талией подчёркивали длинные ноги, пара пуговиц у рубашки расстёгнута, обнажая светлую кожу. Тяжёлые духи он завернул в вещи и сложил в сумку. Миша лениво шатался по квартире, пока Илья переодевался в джинсы и толстовку для аэропорта. Вряд ли бы его узнали многие сейчас; в Америке легко было затеряться, но рисковать он не хотел. Посмотрите-посмотрите, Малинин опять засветился с новым альфой, который бросит его через неделю! От себя вдруг стало противно. Илья снова обнялся с Мишей, вскользь объяснил пару бытовых вещей о квартире, пообещал звонить и вышел, доверив закрыть за собой дверь. Дорога далась неожиданно легко: в такси он дремал, обнимая спортивную сумку; в аэропорту — быстрым шагом до VIP-зоны; там — электронная книга в телефоне, тишина. Пётр писал, спрашивал про рейс. Илья списал все данные с табло, выдал несколько достаточно ласковых фраз попутно. Он старался. Руки тряслись. Книгу пришлось закрыть — накатывала паника. Женщина с соседнего ряда странно смотрела на него с тех пор, как он сходил в туалет в третий раз за полчаса. Он мог её понять. Илья развлекался с бутылкой воды, откручивая и закручивая крышку; пил мелкими глотками, убирал в сумку и снова доставал. Нашёл в кармане жвачку, закинул в рот и растянулся в кресле. Его ждали десять часов в самолёте до Турции и ещё пять — до Санкт-Петербурга. Илья предвкушал паническую атаку на сиденье самолёта — такого у него ещё не было. Новый опыт — это так прекрасно. Панической атаки, к счастью, не случилось. Рядом с ним летела молодая девушка, третье кресло у прохода напротив осталось пустовать. Они коротко обменялись приветствиями, и она заснула сразу после взлёта. Илья полистал журнал с рекламой, проверил телефон: последнее сообщение от Петра отправлено полчаса назад с пожеланием спокойного полёта. Он поднял голову и решил, что фильм — хорошая идея. Нашёл детектив на английском, похожий на «Шерлока», подключил наушники и опустил кресло. Сон настиг его на середине. Мягкая рука стюардессы в перчатке потрепала его за плечо, ладонь девушки на соседнем кресле слегка сжала его пальцы. Она улыбнулась, когда Илья проморгался и посмотрел в ответ; упругие кудри подпрыгнули, когда она наклонилась вперёд, возвращая кресло в исходное положение и открывая столик. — Chicken, fish, pork... Илья выбрал рыбу. Он отдалённо слышал, что христиане сейчас постятся, и неосознанно решил, что так правильно. Его крестили в детстве, но крестик он не носил — кажется, лет с трёх. В осознанном возрасте ему предоставили выбор, но никогда не принуждали ни отречься от веры, ни, наоборот, придерживаться её. Илья об этом в целом не думал: американцы были христианами, но в основном старшее поколение, молодёжь склонялась к атеизму, и он — вместе с ними. Его никогда и не спрашивали... Илья закусил нижнюю губу, ковыряясь вилкой в горстке риса. Отец Петра наверняка спросит — и что ему сказать? Крещён кучу лет назад, знаю, что ваш Бог — Иисус Христос. Можно благословение? Ага, конечно. Прямо на блюдечке с голубой каёмочкой. Он смог съесть больше половины, заварил чай и выудил протеиновый батончик из личных запасов. Пока ел, снова включил фильм, но даже не пытался следить за повествованием. Его отвлекла девушка на соседнем сиденье: через пять минут она вышла в уборную, и Илья впервые заметил её сумку. Коричневая лакированная кожа бликовала в белом свете, но сильнее всего его привлёк край потрёпанной обложки. Библия. Библия на английском языке. Илья не стал раздумывать. Половина его жизни была построена на спонтанных решениях. Он попросил книгу у девушки, скрывая румянец за отросшими прядями светлых волос. Она дала — немного неуверенно, посмотрев сначала на грудь, затем в глаза. Илья убрал остатки еды, подметив, что девушка съела всё, сложил столик, расположив книгу на коленях. Он читал несколько часов под музыку, затем задал вопрос — и ногти с аккуратным тёмным маникюром заскользили по страницам. У соседки был тихий, обволакивающий голос; она объясняла ему отсылки из притч, традиции, больше напоминающие обряды. Пара кудрей скользнула по плечу, запах духов беты остался на слизистой. — Are you... you believe? — тёмные глаза внимательно изучали его лицо. — I'm... no, but my friend, — Илья отклонился к иллюминатору. — You respect his faith, — она кивнула своим мыслям. Илья тоже кивнул. Это было ближе всего к правде. Он закрыл книгу, провёл пальцами по затасканному корешку, усмехнулся. Книги Петра всегда были такими: он обращался с ними с уважением, но не брезговал использовать как инструмент. Карандаш бегал по страницам, в уголках — изломы, пятна. Он брал от них всё. Илья закрыл глаза. Ему пришлось отлучиться в туалет, чтобы почистить зубы; девушка ждала его и встретила мягкой улыбкой. Они оба отклонили кресла, она укрылась пледом, завязала волосы в пучок и снова уснула так мирно, как спят только дети. Илья долго не мог настроиться. Вертел в руках телефон, думал. Набирал сообщение, затем дублировал в заметки, удалял. Думал задержаться в Стамбуле, попросить отменить встречу; в тот же момент чувствовал, как живот скручивает, — стирал сообщение, переписывал. Обращаясь к себе, он знал, что хотел увидеть Петра. Взгляд скользнул к Библии, спрятавшейся в сумке. Илья хотел понравиться его родителям — хотя бы затем, чтобы вернуться и ткнуть этим своих. Он ничего не мог с собой поделать — таким родился. До посадки оставалось пять часов. Сон пришёл медленно, затягивая в странное болото неги и снов с дрожью на кончиках пальцев. Почти тревожно, но недостаточно, чтобы проснуться. Илья нашёл себя утром, когда разносили кофе и выпечку. Соседка почему-то держала его за руку, но, как только он посмотрел, убрала её и неловко улыбнулась. — I'm sorry... you were shaking, and I allowed myself to comfort you. Кудри взвились; она помогла выдвинуть столик и поделилась сахаром для кофе. Илья рассеянно кивнул, не зная, за что именно благодарит. — You seem to be very nervous before meeting your... friend? — Yeah. Илья начал есть, наблюдая за облаками. Посадка — меньше чем через час. Соседка вытягивала ноги под сиденье и хлюпала кофе, листая что-то в телефоне. Он забрался пальцами в волосы и глубоко вздохнул. Кофе здесь терпкий, крепкий — без сахара пить невозможно. Выпечка ничего, но у Петра дома была вкуснее. Илья снова посмотрел на небо. Пристегнулись. Стюардессы стучали каблуками в проходе, девушка рядом заплетала волосы в хвост, собирала вещи в сумку. Илья застегнул молнию на своей и проверил документы в набедренной сумке. Всё на месте. Посадка была гладкой. В Стамбуле — жара. Когда самолёт катил по шасси к рукаву, девушка с кудряшками повернулась к нему и протянула ладонь. Илья заметил на её запястье красную нить с крестиком. Он почему-то вложил свою ладонь в её. Замер. Дышал. Самолёт покачивало на развороте. — Good luck with your friend. Она улыбалась бесхитростно, чисто. Как будто знала всё наперёд — знала его и Петра. Илья кивнул и тихо поблагодарил — как-то чопорно, как ему не хотелось бы, но он был слишком погружён в собственные мысли, чтобы растворяться в чужих. Она не обиделась, рассмеялась, попросила помочь с рюкзаком в отделении для багажа. Илья помог, пока она рассказывала про веру что-то ещё. Он пропускал половину мимо ушей, вдыхая пыльный горячий воздух Турции. Они попрощались в зоне досмотра. Он забыл её имя через несколько часов, когда стоял на проверке документов перед регистрацией на рейс. Но помнил крестик на верёвочке, белые — немного неровные — крупные зубы и улыбку. Илья отвернулся от толпы, смотрел, как самолёты выстраиваются в очередь на взлётную полосу. Красиво. Телефон завибрировал в кармане. Пётр проснулся — по его времени сейчас должно быть около семи утра. «Доброе утро, вижу, что долетел. Как ты? Как самочувствие?» Он как заведённый это спрашивал. Как самочувствие? Нормально. Как вчера, как позавчера. Как будет завтра. Илья вздохнул, присел на кресло, закрыв лицо рукой. Он злился не на Петра, а на себя — за тревогу и преступную дрожь в ногах. Он хотел отказать, хотел порвать с ним сейчас — так грязно, как только сможет. Солгать, что изменил, что полюбил другого. Сменить билет, оттянуть неизбежное. Нельзя. Илья напечатал ответ: всё хорошо, рейс стыкуется, у него есть время на кофе. Он как раз идёт за ним. Петя написал что-то ещё, но Илья убрал телефон в карман. Нужно было позвонить Мише, сказать, что долетел. Парень за стойкой хорошо говорил на английском. Илья посмотрел на круассаны и булочки, сглотнул, указав на сэндвич. Альфы любят плоский живот. — Алло, Илья? — Миша ответил после третьего гудка. — Привет, долетел, всё хорошо. Вот завтракаю, пока стыковка. — Рад тебя слышать! — Илья улавливал посторонние звуки, Миша быстро говорил с кем-то по-казахски. — Мама передаёт тебе привет! О, и желает... отбасы бақыты. Удачи! Илья щекой будто чувствовал его улыбку, откусил от разогретого сэндвича, запил американо. Вкусно. Плечи расслабились, он буквально осел на жёстком стуле в уголке кофейни. Людей мало; парень за стойкой уже минут десять натирал приборы, глядя сквозь предметы. Илья впервые за долгое время почувствовал себя в безопасности. Диалог увлёк его: стоило задать несколько вопросов — и Миша, перебивая самого себя, начинал в подробностях рассказывать, как они устроились, когда последний раз звонил муж, обещая навестить и отправить подарки по почте, а он, Миша, уже ужасно скучает по ним обоим. Сказал не задерживаться в России и обязательно возвращаться. Илья поймал себя на том, что хмурится, помассировал точку между бровей и постарался увести разговор в сторону от Петра. — Здесь так жарко и душно. Я видел, как двое мужчин молились на ковриках — их одежда сильно отличается от нашей, — Илья помешивал остатки кофе в чашке; Миша на фоне что-то жевал. — Женщины в платках, но не все. Ты бы посмеялся, если бы увидел этот контраст, знаешь. Там либо мини-юбка, либо в пол. Не знаю даже, что лучше... — Стамбул — город контрастов, — многозначительно изрёк Миша, наверняка подняв палец вверх. Илья не смог сдержать смех. — Ладно, мне пора. Уже запускают в самолёт. Он собрал посуду на поднос и оставил немного чаевых наличными — в долларах. — Спокойно долететь. Постарайся не увлечься своим Петей, хорошо? Позвони мне! Илья улыбнулся. Миша был из тех, кто искренне проявляет любые эмоции: если он страдал, то абсолютно — ревел в три ручья, кидался смятыми салфетками и выл в подушку; если был счастлив — смеялся в голос, прыгал до потолка и обнимал всех, кто попадался. Не разделял людей на чужих и своих, выделял деньги в фонд помощи нуждающимся, собирался тренировать детей. Давно Илью привлекли в нём эта свобода и уверенность, что его не осудят. Он хотел быть таким же, но трусил, прикрываясь выработанным на камеру образом — от таких вещей тяжело отмыться. Но... рядом с Мишей становилось немного легче. Этот разговор не всплывёт в интервью, он не поделится им с матерью или мужем, нет. Только между ними. Навсегда. Илья приложил телефон к губам. Если он кому и расскажет о том, что на самом деле происходит, это, скорее всего, будет Миша. Чтобы безопасно. Чтобы не услышать в ответ, какой он отвратительный. Родители не узнают, пресса ничего не поймёт. Он едет в Россию к своему дедушке, потому что он хороший человек. Ответственный. Чтит корни. Миша будет знать. Кто-то должен — чтобы понять его слёзы по возвращении. Его разбитость, сломленность. Илья никогда не верил в провал заранее, но сейчас, чёрт возьми, поражение зудело под кожей. Петя снова что-то написал — захотелось заблокировать его контакт сильнее обычного. Илья сдержался. Он разглядывал свои кроссовки при досмотре документов. Попросили поднять голову. Поднял. — Have a good flight, — английский прозвучал с акцентом. — Thanks, — его голос был хрипловат из-за зажатости в груди. Илья дышал по технике, считая секунды, всю дорогу по рукаву до самолёта. Теперь он сидел у прохода, пристегнулся сразу, вытянул ноги, убрал сумку под сиденье. Телефон из кармана лёг в руку — он быстро напечатал пару сообщений. Извинился за отсутствие, объяснив это спешкой, которой, конечно, не было. Но Петру об этом знать необязательно. В этом самолёте не было экрана с фильмами, поэтому Илья занял мозг музыкой, перематывал треки каждые тридцать секунд, нервничал. Нашёл что-то из классики, выкрутил звук на минимум, включил шумоподавление и растянулся в кресле. Смог даже немного подремать, но сон был рваным — он постоянно вздрагивал, когда какой-то ребёнок вскрикивал. Это тебе не бизнес-класс. Разносили еду, но он отказался, попросил только чай. На вкус — дёшево, из пакетика. После него захотелось почистить зубы; Илья засобирался в туалет — всё равно нужно было переодеться в чистую одежду. Мужчина рядом с ним, по виду русский, посапывал, сжимая в ладони телефон. Илья поблагодарил себя за выбор места и как можно тише вышел в проход со стопкой одежды и зубной щёткой. В туалете было узко, покачивало. Он рассматривал себя в зеркало, умывался, мыл руки несколько раз, приглаживал волосы, заправлял пряди за уши. Давно пора было постричься, а он всё откладывал, откладывал. Илья вообще любил откладывать важные дела — хобби у него такое. Для стабильности психики. Время не ждёт. Не терпит. Илья расправил на себе рубашку — складок, на первый взгляд, не осталось. Он расстегнул несколько пуговиц. Альфы любят, когда видно немного кожи. Кадык неровно дёрнулся, Илья потёр кожу до красноты. Приземление через пару часов. Он знал, почему нервничает, но предпочитал отрицать саму причину. Он знал об этом ещё в США и всё равно полетел. Пётр поймёт, если он сбежит прямо из аэропорта в России — там уже нельзя будет придумать хоть сколько-нибудь правдоподобное оправдание. Нужно было потянуть время. Отказать. Заболеть. Нужно было — но он в самолёте, на высоте нескольких тысяч километров над уровнем моря. Деться отсюда некуда. Илья вернулся в кресло — мужчина по правую руку всё ещё спал. Илья посмотрел на него и тихо выдохнул через рот, почему-то вспоминая несколько строк из Библии. Не бояться. Не оборачиваться. Молиться. Бог направит на верный путь. Илья не умел молиться, но про себя несколько раз попросил: Пожалуйста. Пожалуйста, выведи меня, помоги. Как правильно. Как нужно. Пожалуйста. Илья фыркнул, зажмурился, отмахнулся. Это идиотизм. Бога нет. Ни во что он не верит. Это всё глупость. За окном блеснуло солнце, ослепив на несколько секунд. Время тянулось бесконечно долго. Музыку он убрал совсем, перебрал сумку, проверил заряд телефона — написать Петру или вызвать такси хватит. Мише можно будет позвонить уже на месте. Илья постучал по подлокотнику. Извинился про себя перед Богом, в которого не верил. Но это для... душевного спокойствия. Объявили посадку, заставили всех пристегнуться. Илья щёлкнул замком и почувствовал, как внутри всё скручивается. Люди вокруг стали шумными, резкими; перед глазами начало расплываться, яркое солнце выжигало сетчатку. Илья схватился за подлокотники до побеления костяшек. Паника читалась в нём — две стюардессы в аккуратных юбках подошли проведать его, он отрицал. Стюард принёс таблетку и пластиковый стаканчик воды. От него пахло омегой, и это почему-то стало решающим — Илья проглотил таблетку и запил водой. Стюард с пронзительно-зелёными глазами сказал что-то ещё, крепко сжимая его плечо. Илья разбирал предложения отрывками, дёргано хватая воздух ртом. Ему казалось, что он задыхается, падает, что кто-то душит его со спины, внутренние органы переворачиваются в невесомости. Мужчина-бета справа взял его ладонь в свои и начал покачивать. — I'm not afraid of flying, I'm not afraid, you don't need to... please... you don't need to... Он не знал, что ему нужно. Тёплая рука стюарда исчезла, но остались мозолистые ладони беты. — Сейчас всё закончится, мальчик, не бойся, сейчас сядем. Чего ты так разволновался? Тебе приснилось что-то? Не бойся, мальчик. Кажется, он думал, что Илья не понимает по-русски, поэтому говорил много, повторяясь, но сохраняя ласковый тон. Это действительно успокоило его. В какой-то момент сердце перестало так бешено стучать — возможно, подействовала таблетка. Трудно сказать, сколько времени прошло. Людей в салоне тряхнуло, шасси заскрипели под весом, многие аплодировали. Илья смотрел вокруг, как олень в свете фар. Мужчина засмеялся, потрепал его по голове, наверняка испортив причёску. — Спасибо... вам, — Илья едва узнал свой голос. — Так ты по-русски говоришь, соколик? — он засмеялся. — Да?.. — Илья замялся. — Кто такой соколик? — Птица, сокол. Ласково — соколик. Давно русский учишь? Акцента совсем нет. — Билингв с детства, мама и папа эмигрировали... Мужчина почтительно закивал. Миша говорил ему не распространяться в России о том, что он прилетел из США — по внешности всё равно невозможно было понять, что он не местный. Илье вдруг стало стыдно: и за панику, и за откровенность. Бета собирал вещи, зевал, не выглядел стеснённым или раздражённым. Хорошо, что не попался какой-нибудь альфа без манер и приличий. Повезло. Илья сглотнул, отстегнулся и подхватил ремень спортивной сумки. Проверил связь, но не решился выйти в роуминг. Подумал, что если не найдёт Петю в аэропорту, тогда позвонит. Люди высыпали из самолёта, и Илья впервые порадовался, что выбрал рубашку с коротким рукавом — палило нещадно. В сумке где-то на дне был солнцезащитный крем. В автобусе душно, от кого-то сильно несло потом; прохладный воздух аэропорта после этого ощущался благословением. Мужчина-бета ещё раз потрепал его по голове, пожелал хорошего дня — и толпа поглотила его. Илья немного переждал, зашёл в первый попавшийся туалет, нашёл крем, закатал рукава рубашки, начиная медленно покрывать все открытые участки кожи. Он на секунду замер перед унитазом, завис, раздумывая. Нашёл в боковом кармане спиртовые салфетки, обтёр пальцы, выдохнул через рот и тут же засунул два пальца, надавливая на корень языка. Получилось не сразу, но вырвало сильно, с кашлем. Желудок сжимался спазмами. Илья попробовал надавить снова, но шёл только кислый желудочный сок и слюна. Мерзко. Кабинку он оставил открытой; сумка ютилась на полу. У раковины тщательно прополоскал рот с зубной пастой и закинул в рот две подушечки мятной жвачки. Посмотрел на себя. Позор. Вымыл руки, лицо трогать не стал — SPF всё-таки. Сумку забрал и закинул на плечо. Альфы любят худых. Тренер не выносит перевеса. Как же Илья всё это ненавидел — искренне, с огоньком — и продолжал следовать правилам, как верующий чтит заповеди, думая при этом убить родного отца. Своего он тоже периодически хотел задушить во сне, но сдерживался силой воли. Почему-то казалось, что после этого настанет свобода — бесконечная и красочная. Но, скорее всего, тюрьма. А в тюрьме нет катка. Значит, это был не вариант. Илья потрепал лямку, проверил время в телефоне. По идее, Пётр уже должен был его ждать. Он замедлил шаг, отстоял несколько очередей на контроле. Английский у женщин, которые его принимали, был хорош, правда, они несколько раз потребовали показать обратный билет. Илья показал — возвратный. Может, он захочет уже завтра смотать из этого цветника патриархата. Спросил, где ближайший обменник, — ему махнули куда-то направо, через зону ожидания. Петя, по идее, должен был знать, может, есть места выгоднее в городе, хотя оставаться с альфой наедине и с наличкой только в долларах было как-то тревожно. Илья замялся в коридоре, его толкнули за плечо, пришлось отойти к краю. Он ещё раз внимательно осмотрел себя, пшикнул духами на запястья и шею — пульс пробивался под кожей. Илья снова начал дышать правильно — он овладел этим после провала на Олимпиаде, запомнил на всю жизнь. Потихоньку успокоился, уверяя себя, что это не может быть хуже или унизительнее того, что он уже пережил. Пётр — человек. Просто человек из плоти и крови. Нет причин так бояться. Илья подхватил сумку с пола, как свой единственный якорь, и пошёл вперёд. Он и так опоздал, кажется. Люди. Много людей. Основная волна уже прошла, но всё равно образовалась толкучка у выхода к встречающим — видимо, некоторые ещё продолжали получать багаж. Илья задрал голову, искал знакомое лицо среди десятков. Чёрт. Петя стоял слева, у края кучки народа, с букетом цветов в руках. Без таблички, конечно. В чёрной рубашке с закатанными до локтей рукавами и джинсах, плотно обтягивающих бёдра. Волосы убраны в высокий хвост. Он проверял время на часах, затем поднял голову. И заметил. Спокойное лицо исчезло — он улыбнулся и помахал бодрее, чем стоило, ведь Илья смотрел на него в упор, едва не споткнувшись о ровный пол от такого напряжённого внимания. В его голове было только: fuck, fuck, fuck. Пётр выглядел как искушение, как главный приз с верхней полки в игре в дартс. Илья чертовски не любил проигрывать. Он не помнил, как дошёл, как просто уткнулся в Петю, носом — в местечко под кадыком. Как вдохнул полной грудью запах своего альфы. Блядство. Он будет плакать, когда его прогонят. Сильно плакать. Потом. Сейчас Пётр обнимает его за талию, прижимает покрепче к груди и целует в светлую макушку. — Ты ничего не написал, я тут за полчаса чуть не поседел. Все вышли — моего нет, — Илья услышал в голосе мягкий смех, не обиду. — Роуминг, — он покачал ладонью перед лицом Петра. Тот поймал её и чмокнул пару пальцев. — Я так и подумал, когда перестал представлять твой сердечный приступ на борту самолёта. Илья поймал себя на том, что хихикает. Петя покачивал его в объятиях и согревал дыханием — от тревоги руки становились холодными и потными. От тревоги остался только пепел на дне опустошённого желудка. — Голодный? — как будто альфа мог кожей ощущать все его потребности. — Нет, — Илья покачал головой, но под испытующим взглядом смягчился. — Может быть, кофе? — Конечно, здесь было что-то, — Петя потянулся в карман за телефоном и вдруг вспомнил про букет в руках. — Ох, это тебе. Илья попытался сделать вид, что удивлён, но смех лился из его перенапряжённой груди. Пётр наклонился, целуя в переносицу, так что их лица идеально соприкоснулись. Букет был… хорош. Не такой пышный, какие присылали фанаты или спонсоры, не такой упрямо намекающий, какие он получал от любовников. Это были фрезии — почти все белые и несколько сиреневых, нежные и мягкие на ощупь; запах можно было ощутить, только если уткнуться прямо носом. Илья ткнулся, вдохнул и проморгался, чтобы не заплакать. Это было мило. Ужасно мило. И немного страшно — от тяжести значений на языке цветов. Он понадеялся, что альфы в таком не разбираются. Петя скользнул пальцами в его ладонь, поиграл с браслетами и наконец удержал как следует. Кофе был по пути.