Критерий разумности - 19

Оказывается, я теперь младший сержант, правда, почему так, мне непонятно. Меня, тем не менее, учат. Прыгать, бегать, падать даже… И стрелять, причем так, чтобы далеко-далеко попадать! То, чему меня научил дядя Сережа, помогает, но не сильно, потому что тут совсем другой подход, более серьезный. Тетя Зина постоянно рядом, она бегает со мной, прыгает и, когда я устаю до слез, поддерживает. Мне кажется, происходящее не очень обычно, но меня поддерживают, и я не думаю о нехорошем. Они же хотят подготовить меня получше, чтобы я немцев убивала, а мне больше ничего и не надо. Моя ненависть, кажется, становится сильнее день ото дня, но при этом на душе тепло становится от поддержки и надежды на… На то, что однажды, если я убью всех немцев, у меня появится мама. Немцы хотят убить всех «наших», значит, моя теоретическая, еще несуществующая мама тоже в опасности. Значит, я должна ее защитить, а для этого убить всех врагов. И я стараюсь изо всех сил. Это же правильно, стараться? А сегодня мне товарищ комиссар дает немецкую газету почитать. Там написано о недочеловеках и что-то еще о мясе. Я вчитываюсь в статью, не понимая сначала, что вижу. А там разбираются «неполноценные народы», при этом объясняется, почему их мясо непригодно в пищу. Кого немцы называют «неполноценными», я знаю уже еще по своему прошлому, которое будущее, поэтому прихожу в ужас от таких новостей. Они нас всех собираются просто уничтожить. И вот от этого понимания я зверею просто неконтролируемо. Тетя Зина меня при этом успокаивает, но и улыбается. Наверное, ей нравится, что я хочу нелюдей убивать. Она и сама хочет, но ей не разрешают, потому что кто-то должен учить, как правильно немцев убивать. — Пошли, постреляем, — предлагает она мне. — Ура! — радуюсь я, потому что очень люблю стрелять, представляя, что мишени — это немцы. Стрельбище находится дальше за зданием. До него километр идти или как сейчас — бежать. Тетя Зина командует бежать, и я выполняю, потому что она командир, а не только добрая тетя. Бежать нужно, чтобы уметь правильно восстанавливать дыхание после бега. А дыхание очень важно при выстреле, ведь промахиваться нельзя, раз я всех немцев убить хочу. — Ложись! — резко звучит команда, и я падаю не рассуждая, лишь затем принявшись искать причины этому. Из-под земли на мгновение всего появляется фигура, в которую я стреляю просто рефлекторно, а затем в отдалении тоже что-то происходит. Мой тренированный взгляд фиксирует движение, но оно далеко — больше километра, кажется. Я не знаю ни ветра, ни как оно движется, то, непонятное, но все равно стреляю. А вот затем мишени начинают выскакивать на разном расстоянии, но я стреляю, стреляю и стреляю, пока не заканчиваются патроны. — Да, впечатляет, — сообщает голос товарища майора государственной безопасности. Я теперь знаю, как тот дядечка с ромбами называется! — Интуитивно чувствует правильный режим и прицел, — отвечает ему тетя Зина. — По идее, даже в темноте может. — Значит, можно пробовать на линии фронта, — заключает ее собеседник, я же не встаю, потому что команды не было. — В пару бы ей кого… — Подберем, — сухо и спокойно произносит она, затем только меняя интонации. — Вставай, Танечка. — Есть, — отвечаю я, как положено, вставая и проверяя винтовку, но патронов нет, действительно обе обоймы отстреляла. — Бегом в расположение, — командует она. — Там тебя комиссар ждет. Я убегаю, думая о том, что меня зацепило в их речи. Мысли бегу не мешают, а вот их у меня множество. Кажется, тетя Зина ко мне постепенно иначе относиться начинает, не как к близкой, а… по-другому как-то. К Зое меня не пускают, говорят, что к ней никого не пускают и так принято. Это мне кажется странным, ведь сестренка — все, кто у меня есть, больше никого. Учитывая, что дядя Сережа был, то я должна живой войну пережить и бояться нечего. Эта мысль меня успокаивает, значит, что я много кого смогу пострелять еще. Это же здорово? Вот и я думаю, что очень даже здорово. Добегаю до «расположения», так место, где мы живем, называется, я уже думаю чего-нибудь перекусить, но вспоминаю об оружии и сначала сажусь его чистить. О винтовке надо заботиться, вот этим я и занята, а потом уже пойду к товарищу комиссару. Я чищу винтовку, сидя на скамейке возле самого здания, с неба валит снег, а рукам холодно очень, потому что зима. Но в рукавицах ее не почистишь, а в комнате нельзя, потому что вдруг патрон где-то затесался? Ну не у меня, конечно, ну а вдруг? И вот именно поэтому мне надо все быстро сделать, несмотря на сыплющийся снег. Я на самом деле под козырьком сижу, а вокруг товарищи строем ходят — на минное дело, на радиодело, еще куда-то. Я слышу разговоры разные, но пока не слишком их воспринимаю, потому что нужно быстрее. Винтовку я не сдаю, везде с ней хожу, потому что тетя Зина сказала, что так правильно. И убитая Оля тоже так говорила. Вот и сейчас я прямо с винтовкой иду к товарищу комиссару. Мы с ним разговариваем. Он рассказывает мне о том, что такое Советский Союз, а потом и о том, какие звери немцы. Это я, положим, и сама знаю, но ему удается меня чем-то удивить — новыми поступками этих зверей. Мне нравится разговаривать с товарищем комиссаром. После наших разговоров у меня еще больше желания убивать немцев, а еще я очень хочу маму. Вот убью последнего немца, и она сразу же появится. Наверное, будет она такой же, как Зоя и как тетя Зина. Очень доброй, понимающей, и ласковой еще. Ведь тетя Зина — это временно, только до отправки, а мне хочется, чтобы навсегда. Вот поэтому мне надо очень-очень стараться. — Воспитанница младший сержант Шестоперова явилась, — докладываю я, входя в дверь. Вот какое у меня теперь имя длинное! — Садись, Таня, я тебе газетку интересную покажу, — говорит мне Филимон Васильевич. Он, оказывается, и здесь тоже комиссар, а я его подопечная, хотя что это такое, я не понимаю. Сейчас будет что-то интересное и затем еще долгий разговор, после которого мне на душе очень легко будет. Затем у меня обед, а после него «утереть нос» — так называется, когда я на радиоделе показываю свой класс передачи и приема. Там мы и с курсантами перестукиваемся, потому что к учителю они привычные, а ко мне нет. Из-за этого, получается, лучше учатся. Ну мне так тетя Зина объяснила, а она всегда права. *** Наши перешли в наступление, но тетя Зина говорит, что мне нужна практика, поэтому сегодня мы отправляемся туда, где можно пострелять в немцев. Мне очень нравится эта идея, кроме того, мне в пару дядю Витю поставили. Ему двадцать пять, но он не снайпер, а просто защитник, чтобы меня никто не обидел. Так товарищ комиссар сказал, а он точно знает, как правильно. — Так, Виктор, охраняешь нашу девочку, чтобы никто и не подумал ей сделать плохо, — напутствует его тетя Зина. — А Таня постарается набить побольше офицеров. Не забывай менять позицию. — Хорошо, тетя Зина, — киваю я и отправляюсь к вездеходу — это такая машина, которая как джип. И похожа очень на знакомые мне. Это очень удивительно, ведь за столько лет должен был измениться ее внешний вид, или нет? Внутренне я чувствую себя так, как будто снова вернулось то настроение, когда я все воспринимала скорее игрой. Это странно очень, но подумаю я об этом после того, как вернусь. Ведь если у меня был… будет внук, то я точно вернусь. Усевшись внутрь, я чувствую тепло, сразу же стягивая рукавицы, чтобы проверить, не застыла ли смазка. Холодно же очень, она вполне могла застыть, поэтому проверить надо. Вот я и занимаюсь, но есть какой-то червячок внутри — ведь я смотрю в окно. И кажется мне, что мы очень быстро едем — деревья просто мелькают, но мы же в прошлом, а разве могла по снегу машина в прошлом с такой скоростью ехать? Кажется… Мне кажется, со мной что-то не так, но я не хочу никого об этом спрашивать. Только Зою… Меня к ней не пускают, а на вопросы говорят, что все будет хорошо. А что, если ее нет? Вдруг она умерла, и мне просто не хотят это говорить? Надо будет подумать об этом потом. А сейчас я вижу летающие самолеты, какие-то взрывы, при этом машина едет, как ни в чем не бывало. Наверное, «наши» просто очень бесстрашные. Вот мы останавливаемся, я вылезаю, и дядя Витя за мной. Он хмурый, и какой-то очень серьезный, при этом на меня почти и не смотрит. Наверное, потому что охраняет. — Нам нужно к переднему краю, — он показывает мне туда, где все взрывается и в небе еще тоже — как фейерверк, только на войне фейерверков же не бывает, значит, так война выглядит. Мне это немного странно, потому что в том фильме, который я смотрела, все не так было, да и у нас совсем недавно тоже… Или я все перепутала? Не знаю, но сейчас мы бегом стремимся туда, где взрывы. Ощущение чего-то нереального вновь охватывает меня, будто я смотрю на себя со стороны, а все не по правде происходит. — Нам туда, — коротко командует дядя Витя. — Выбери себе позицию и стреляй. Вот так просто? Я очень сильно удивляюсь, но при этом мне вдруг становится страшно показывать свое удивление. Надо будет с тетей Зиной поговорить потом. Ведь это ненормально, что я так реагирую, наверное. Или нормально? Задумавшись, я спрыгиваю в широкую яму, которая называется «окоп». И затем устраиваюсь на ее краешке. Рядом оказывается дядя Витя, а вокруг другие военные, только они на меня никакого внимания не обращают, как будто к ним каждый день снайпера запрыгивают. Я смотрю в прицел, а там много людей в черном и сером движется, но мне нужны только те, у кого автоматы. Это офицеры, и на них правильно тратить патроны, а на остальных только тогда, когда первые закончатся. И вот я выцеливаю, и тут же вижу одного — у него фуражка и красные, яркие уши, которые сразу же привлекают мое внимание, поэтому стреляю я с удовольствием, а он сразу же пропадает. И вот так я стреляю, а в ответ ничего не происходит, поэтому происходящее на тир похоже. Так не может быть! Может быть, я сплю? Если это во сне происходит, тогда все понятно — некому там отвечать. Но тут, будто в ответ на мои мысли, с той стороны начинают свистеть пули, кажется, прямо над головой. Потом землю встряхивает раз, другой, и я понимаю — надо убегать. Я бегу вдоль окопа, пока не вижу удобную ямку, куда и падаю. Мое оставленное место продолжают «утюжить» — это значит, что там все взрывается. Наверное, я правильно убежала, и теперь надо стрелять дальше. Кивнув, начинаю выцеливать, но офицеров не вижу больше. И от нечего делать стреляю в тех, которые приподнимаются, показывая мне глаза в прицеле. У них злые глаза, как будто побить хотят, но пока им не до этого, потому что я их убиваю. Им это не нравится, но немцы должны все умереть, вот я и стреляю. Кажется, у меня все лучше получается, потому что через некоторое время все глупые немцы заканчиваются, а умные не высовываются, и мне становится нечего делать. — Поехали обратно, — спокойно говорит мне дядя Витя, отчего я чуть не стреляю куда попало. Интересно, а третья обойма у меня откуда? Наверное, тетя Зина положила, потому что она очень заботливая. — Хорошо, — киваю я, с трудом выбираясь из ямы и спокойно идя к машине. Червячок внутри меня кричит, что так быть не должно, но я уже решила, что сплю, поэтому спокойно к машине иду. Что мне могут немцы в моем же сне сделать? Правильно, ничего, поэтому я и не волнуюсь, просто усаживаясь в машину, выглядящую немного иначе, чем я ожидаю. Она, конечно, зеленая с белыми блямбами, наверное, из-за маскировки, но вот все остальное… Если это сон, то надо срочно просыпаться, а вот если нет, тогда… Я не знаю, что тогда! Может быть, это игра дяди Сережи? Или… Но мальчик был настоящим, и кровь Зои тоже, я уверена! Или… Может быть, это как у наркоманов? Но тогда мне на вопросы никто не ответит. Если мне все это кажется, тогда, выходит, я с ума сошла? От этих мыслей мне плакать хочется, но при этом я понимаю, что если я и сошла с ума, то ничего с этим не поделаешь, а такая жизнь намного лучше той, что у меня была, поэтому буду радоваться, хоть это и грустно. А вот что, если нет? Если все, что я вижу, происходит на самом деле, тогда что это значит? Почему мне кажется, что я становлюсь как будто малышкой, при этом мне очень нравится стрелять из винтовки? Это же не игрушка, да и война тоже не игра, почему я себя так веду? Я понимаю, что веду себя не очень обычно даже для меня самой, но внутри меня улыбается маленькая Таня, которой очень нравится быть нужной. Может быть, не надо ни о чем думать? А вдруг война действительно так происходит, мне-то откуда знать? Разрешают убивать немцев, что еще надо? Я же этого хочу. Убить как можно больше немцев и чтобы их не было. Чтобы некому было Таню мучить…